Береги(сь) меня

***

      Воздух в комнате был тяжелым, пропитанным запахом лечебных мазей — лаванды, календулы, чего-то горьковатого. Скупой зимний свет с трудом пробивался сквозь полузакрытые ставни. Махидевран сидела у холодного камина, укутанная в свою темную бархатную накидку с меховой оторочкой, подаренный Хюррем. Она была неподвижна, как кукла, её руки лежали на коленях, пальцы бесцельно перебирали складки халата. Даже когда дверь тихо открылась, она не повернула головы. Она существовала в своем коконе боли и стыда.       Хюррем вошла бесшумно. В руках она несла не лекарства, а небольшой ларец из сандалового дерева и кусок самого чистого, отполированного до зеркального блеска серебра — зеркало. Её лицо было сосредоточенным, но не печальным. В глазах светилась решимость и… надежда. — Махидевран? — Её голос был тихим, как шелест листьев. — Солнышко мое, ты не спишь?       Махидевран лишь слегка пошевелила плечом — знак, что слышит. Хюррем подошла ближе, опустилась на ковер рядом с её креслом, поставив ларец и зеркало на низкий столик. — Лекарь сказал, что кожа затягивается. Что боль уходит. — Начала Хюррем осторожно. — Но он также сказал, что следы… шрамы… останутся. Надолго. Возможно, навсегда. — Она сделала паузу, наблюдая, как под накидкой плечи Махидевран сжались. — И я знаю, что ты прячешься. От мира, от меня, даже от детей. Ты боишься, что это… что это уродство — все, что ты можешь им показать теперь.       Под тканью накидки Махидевран сглотнула, слышно было, как пересохло горло. Голос, когда он наконец прозвучал, был хриплым и чужим: — А что ещё? Это… это уродство. Не лицо. — Нет. — Твердо сказала Хюррем. Её рука легла поверх холодных пальцев Махидевран. — Это твое лицо. Твоя история. Твоя сила. Оно вынесло адскую боль. Оно выжило. Как и ты. И я не позволю им — ни тем тварям, ни этим шрамам — украсть у тебя свет. Украсть тебя у меня. У детей.       Она открыла ларец. Внутри, аккуратно разложенные в маленьких фарфоровых чашечках, лежали краски. Но не обычные. Это были насыпные пигменты, добытые из земли, камней, растений: яркая охра, как закат, глубокая лазурь, словно ночное небо, нежный малахитовый зеленый, белоснежный мел, сияющая киноварь, теплая умбра. Рядом лежали тончайшие кисточки из беличьего волоса. — Помнишь, Махидевран? — Хюррем взяла одну кисточку, её голос стал теплее, с нотками ностальгии. — Ты учила меня. Учила держать кисть. Смешивать краски. Видеть оттенки в лепестке розы, в переливе шелка. Ты открыла мне мир цвета. Ты была моим первым учителем красоты.       Махидевран медленно повернула голову в её сторону. В узкой прорези куколя блеснул влажный, недоуменный взгляд. — Зачем ты принесла это? — Прошептала она. — Чтобы напомнить тебе. — Хюррем улыбнулась, и в её улыбке была вся сила их любви. — Чтобы напомнить тебе о красоте. О твоей красоте. И о том, что красота — не только в гладкости кожи. Она — в линиях, в цвете, в истории. Дай мне показать. Она поднялась на колени перед Махидевран. Её руки были нежны, но уверенны, когда они нашли завязки накидки у затылка. — Доверься мне, любимая.       Махидевран замерла, дыхание участилось. Страх быть увиденной, страх увидеть саму себя в зеркале — сковывал её. Но в глазах Хюррем не было ни капли отвращения, только любовь и твердая решимость. Очень медленно, она кивнула. Хюррем осторожно сняла повязки. Под ним — лицо, все еще обезображенное, но уже не в ужасающих черно-багровых тонах. Розовая, новая кожа боролась с темными, грубыми струпьями и втянутыми рубцами, тянущимися от виска через скулу к уголку рта. Веко все еще было немного деформировано. Это было лицо битвы, лицо выжившей, но не лицо жертвы. Не для Хюррем.       Она смочила тончайшую кисточку в чистой воде, аккуратно стерла остатки мази с неповрежденных участков кожи вокруг шрамов. Потом окунула кисть в чашечку с лазурью, разведенной до прозрачной акварельной нежности. — Вот видишь. — Прошептала Хюррем, её дыхание ласкало щеку Махидевран, когда кисточка коснулась самого края рубца у виска. — Этот изгиб… он как ночная река. Или как край далекой туманной горы. — Лазурь легла легкой, мерцающей линией, очертив контур шрама, превратив его из раны в элемент пейзажа. — А здесь… — Кисть перешла к другому участку, взяв охра, смешанную с капелькой киновари. — Здесь закат. Самый теплый, самый золотой. Как тот, что мы видели над Босфором в ту нашу первую весну. Она работала медленно, сосредоточенно, с мастерством, которому когда-то научилась у самой Махидевран. Каждый мазок был продуман. Она не пыталась скрыть шрамы. Она преображала их. Темные, втянутые участки становились тенями в причудливых облаках из белил и легкой умбры. Багровые участки новой кожи — заревами далеких городов или полями маков. Длинный рубец через скулу превратился в стройный ствол кипариса, уходящий в «небо» из лазури, намеченное на здоровой коже рядом. Она рисовала звезды крошечными точками чистого белила на «ночных» участках. Россыпь мелких шрамов стала россыпью цветов у «подножия гор». — Облака… — Шептала Хюррем, нанося пушистые белые мазки смешанными с голубизной. — Легкие, как твои мысли. Звезды… яркие, как твоя душа. Море… глубокое, как наша любовь. — Её голос был колыбельной, заклинанием, превращающим боль в красоту. — Это не уродство, Махидевран. Это карта. Карта твоей силы. Твоей стойкости. И моей бесконечной любви к тебе.       Она работала долго. Махидевран сидела недвижно, лишь слезы тихо катились по неповрежденной правой щеке. Но это были не слезы горя. Это были слезы потрясения, невероятной нежности и… пробуждающейся надежды. Она чувствовала легчайшее прикосновение кисти, слышала слова Хюррем, и постепенно ледяная скорлупа страха и отвращения к себе начала таять. Наконец Хюррем отложила кисть. Она взяла зеркало. — Посмотри. — Сказала она мягко, но властно. — Посмотри на себя. Настоящую. С замиранием сердца, дрожа, Махидевран подняла глаза. Хюррем медленно поднесла зеркало.       Отражение… Это было её лицо. Все те же знакомые черты: высокие скулы, форма губ, разрез глаз. Но теперь по нему, словно живая вуаль, струился фантастический мир. Лазурные реки и золотые закаты текли по рельефу шрамов. Белоснежные облака и крошечные звезды мерцали на фоне здоровой кожи. Кипарис тянулся к «небу», написанному вдоль линии брови. Темные рубцы стали тенями в пейзаже, частью гармонии, а не ее разрушением. Это не было маскировкой. Это было искусством. Искусством, превратившим боль в нечто уникальное, сильное, даже… прекрасное. Не гладкое, не прежнее, но её. И наполненное любовью каждой линией, каждой каплей краски.       Махидевран замерла, вглядываясь. Её пальцы дрожащими кончиками осторожно, боясь стереть, коснулись нарисованной звезды возле угла глаза. Потом «ствола кипариса» на щеке. Губы её дрогнули. Потом дрогнули сильнее. И наконец, робкая, невероятная, словно пробивающаяся сквозь толщу льда, улыбка тронула её губы. Она подняла глаза на Хюррем. В них светилось потрясение, благодарность и проблеск давно утерянного света. — Хюррем… — Её голос был хриплым, но в нем уже не было отчаяния. — Это… это волшебство. Ты… ты вернула мне лицо. Часть меня. — Слезы текли ручьем, но она не пыталась их смахнуть, чтобы не размазать эту красоту. — Спасибо. Спасибо тебе… моя любовь, мой художник. Хюррем улыбнулась, её глаза тоже блестели. Она наклонилась и нежно, осторожно, чтобы не смазать краски, поцеловала Махидевран в лоб, потом в уголок губ, рядом с нарисованной золотой «горой». — Это твое лицо, Махидевран. Всегда было и всегда будет прекрасным для меня. Теперь оно просто рассказывает еще более удивительную историю. Историю нашей любви, которая сильнее огня и глубже любых шрамов. — Она обняла её, осторожно прижимая к себе. — И звезды на нем… они не погаснут. Никогда.