Береги(сь) меня

***

      Воздух был густым от слез и невысказанной боли. Мехмед и Михримах сидели на диване рядом с Нилюфер. Молодая женщина обнимала их обоих, её плечи подрагивали от тихих рыданий. Слезы беззвучно катились по ее щекам. — Мои бедные… бедные птенцы… — Шептала она, прижимаясь щекой сначала к волосам Михримах, потом к виску Мехмеда. — Как же так… Как он посмел…       Мехмед тихо погладил её по спине, стараясь успокоить. Его глаза встретились с взглядом сестры — быстрым, твердым, понимающим. — Тетя… Не надо. Не терзай себя так. — Сказал он тихо, но его голос звучал глухо. — Мы должны… жить. Для них. Для младших.       В дверь тихо постучали. Вошла служанка Нилюфер, бледная, опустив глаза. Она едва слышно прошептала, обращаясь к Михримах: — Михримах Султан… Повелитель… требует вашего присутствия. Немедленно.       Тяжелая тишина повисла в комнате. Михримах медленно подняла голову. Пелена горя в её глазах сменилась ледяной ясностью. Она посмотрела на Мехмеда. Почти незаметный кивок брата. Её собственный, едва уловимый кивок в ответ. Нилюфер, подняв заплаканное лицо, увидела этот молниеносный обмен. Её глаза расширились от ужаса и догадки. — Что? — Резко вырвалось у нее, и она схватила Михримах за руку. — Что это было? Что вы задумали? Мехмед? Михримах? Ответьте мне! Ради всего святого!       Молчание. Михримах мягко, но неумолимо высвободила свою руку. Мехмед лишь сжал губы, его взгляд стал непроницаемым. Михримах встала, выпрямив спину. — Меня зовет Повелитель, тетя. — Сказала она спокойно, слишком спокойно. — Я должна идти.       Она вышла, не оглянувшись. Нилюфер вцепилась в руки Мехмеда. — Мехмед, умоляю! Что вы затеяли? Это безумие! Он уничтожит её! Он уничтожит вас всех!       Мехмед обнял её, стараясь успокоить, но его голос звучал натянуто. — Нилюфер, успокойся. Ничего страшного. Она просто поговорит с отцом. Успокойся, прошу тебя. — Но в его глазах, устремленных в пустоту за дверью, куда ушла сестра, не было успокоения, только тревожное ожидание.       Масляные лампы отбрасывали зыбкие тени на стены. Сулейман сидел во главе стола, заставленного яствами, неторопливо доедая кусок жареного мяса. Он выглядел спокоен, почти доволен. Михримах вошла и остановилась у порога, склонив голову. — Садись, дочь моя. — Сказал он, не глядя на неё, жестом указав на стул напротив. — Ужинай.       Михримах молча подошла и села. Её руки скрылись под столом в складках длинных рукавов платья. В одной, невидимой для отца, она сжимала маленький стеклянный флакон с бесцветной жидкостью.       Сулейман отпил из массивного золотого кубка с темным вином и наконец поднял на нее взгляд. Его глаза были тяжелыми, изучающими. — Ты знаешь, дочь моя? Знаешь о… грехе твоей матери. И той женщины. — Он произнес слово «грех» с ледяным презрением.       Михримах подняла глаза. В них не было ни страха, ни слез. Только пустота и холод. — Да, Повелитель. Я знаю. — Ответила она ровным, бесстрастным голосом.       Сулейман прищурился. — И как ты к этому относишься? Как дочь? Как правоверная мусульманка? — Он впивался в неё взглядом, словно пытался прочитать её душу.       Михримах сделала вид, что сжимает руки под столом от волнения. Её голос дрогнул, подражая отвращению и страху, которых она не чувствовала. — Это… это глупость неслыханная! Ужасный, страшный грех пред Аллахом и вами, повелитель! — Она опустила взгляд, будто не в силах вынести тяжесть содеянного. — Позор нашему дому! Я не могу… я не могу даже думать об этом без стыда!       Уголки губ Сулеймана дрогнули в жестоком подобии улыбки. Её слова, полные осуждения, видимо, удовлетворили его. — Хм. — Промычал он с одобрением. — Ты рассудительна, дочь моя. Взрослеешь.       Он отодвинул тарелку и встал. Подошел к стоявшему поодаль столику, где лежали печати и документы. Пока его спина была к ней, Михримах действовала молниеносно. Левой рукой, скрытой рукавом, она достала флакон. Правой рукой, будто поправляя кубок с недопитым вином, стоявшим рядом с её прибором, она незаметно вылила все содержимое флакона в его золотой кубок. Пустой флакон мгновенно скрылся обратно в складках рукава. Движения были отточены до автоматизма. Она снова сложила руки на коленях, лицо — маска покорности.       Сулейман вернулся к столу, держа в руке одну из своих личных печатей. — Ты доказала свою зрелость и преданность, Михримах. — Сказал он, протягивая ей печать. — Отныне управление гаремом — твоя обязанность. Думаю, ты справишься. — Он сел, снова взял свой кубок. — Благодарю вас, отец. — Прошептала она, принимая печать. Её пальцы были ледяными.       Сулейман поднял кубок. — Выпью за тебя, дочь моя. За твою мудрость и верность. — Он откинул голову и залпом выпил отравленное вино до дна.       Михримах неотрывно смотрела на него. Прошло несколько секунд. Сулейман поставил кубок. Вдруг его глаза дико расширились. Он схватился за горло, из его рта вырвался хриплый, булькающий звук. По подбородку потекла струйка темной крови, смешанная с пеной. Его тело затряслось в неконтролируемых судорогах. Он попытался встать, опрокинув стул с грохотом, и рухнул на ковер. Глаза закатились, оставив видны только белки. Он хрипел, корчась, кровь и пена пузырились на губах. Но сознание ещё не покинуло его. Его взгляд, полный нечеловеческого ужаса и осознания, нашел лицо дочери, склонившейся над ним. Михримах встала, подошла и наклонилась так низко, что ее губы почти коснулись его уха. Её шепот был холодным, как сталь, и четким, как удар кинжала: — Это тебе за наших матерей, тиран. За каждую их слезу. За каждую их боль. За каждый из синяк. Гнить тебе в аду.       Она выпрямилась и отступила на шаг. Спокойно, хладнокровно наблюдала, как его тело бьется в предсмертных конвульсиях, как хрип становится все тише, как свет сознания наконец гаснет в его глазах. Она ждала пока судороги не прекратились, пока грудь не замерла. Пока последний хрип не стих. Она прислушалась… Тишина.       Тогда её лицо исказилось в маске абсолютного, пронзительного ужаса. Она вдохнула полной грудью и закричала так, что звон посуды задрожал на столе, бросилась к двери, распахнула её и выбежала в коридор, голос её, полный искусственного отчаяния, сотрясал стены: — Срочно лекаря! Повелителю плохо!