Береги(сь) меня

***

      Спустя несколько мучительных часов, когда первая волна шока немного отступила, оставив после себя опустошение и острую, режущую боль, Мехмед и Михримах нашли силы подняться. Их глаза были опухшими и красными, лица — серыми от пережитого кошмара, походка — неуверенной. Они шли не просто по коридору, они шли, чтобы разрушить мир двух мальчиков.       Они застали Селима и Мустафу в комнате Селима. Мальчики сидели на мягком ковре, погруженные в строительство грандиозной деревянной крепости. Кубики и резные фигурки солдат были разбросаны вокруг. Воздух звенел от их смеха и оживленных споров о высоте главной башни. Этот звук детской беззаботности врезался в сердца старших как нож. — Мехмед! Михримах! — Селим радостно поднял голову, увидев их в дверях. Но радость мгновенно сменилась настороженностью. Он прищурился, вглядываясь в сестру. — Михримах, ты что, плакала? — В голосе зазвучала неподдельная тревога.       Мустафа тоже оторвался от башни. Его большие глаза с заплаканного лица Михримах на мрачное, осунувшееся лицо Мехмеда. Веселье испарилось, оставив после себя тягостную, звенящую тишину. Мехмед и Михримах встретились взглядом. В этой молчаливой секунде прочелся целый океан невыносимой боли и страшного понимания: сейчас они обрушат небо на этих двоих. — Селим, Мустафа… — Мехмед сделал шаг в комнату. Голос его был хриплым, как будто он долго не пил воды, но он изо всех сил старался сделать его ровным, взять под контроль. — Подойдите сюда. Сядьте… — Он указал на широкий, покрытый мягкими подушками диван у стены. — Нам… нам нужно поговорить. Очень серьезно. Братья послушно, но с нарастающей тревогой во взглядах, поднялись с ковра и уселись рядом на тахте. Плечи их были напряжены. Михримах подошла и села рядом с Мустафой. Её рука, когда она машинально поправила ему прядь волос, дрожала. Мехмед остался стоять перед ними, опираясь одной рукой о резную деревянную колонну, поддерживавшую свод ниши. Он искал слова. Любые слова казались кощунственными, слишком грубыми, слишком жестокими для той правды, что висела в воздухе. — Что случилось? — Селим спросил первым. Детская бойкость исчезла из его голоса, остался лишь сдавленный шепот. — Это… это из-за вчерашнего? Почему дверь у матери была заперта? Она заболела? Очень сильно? Махидевран тоже заболела? — Его глаза метались между Мехмедом и Михримах, ища подтверждения своим худшим догадкам.       Мустафа молча смотрел на Мехмеда. Его нижняя губа чуть заметно дрожала, а пальцы судорожно сжимали край подушки. Тишина затянулась, став невыносимой. Мехмед закрыл глаза, с силой сжав веки, пытаясь собраться. Михримах прикусила губу до крови, чтобы не зарыдать снова, глядя на испуганное лицо Мустафы. — Дети… — Начал Мехмед, открыв глаза. В них стояли слезы, которые он отчаянно сдерживал, но они все равно блестели на ресницах. — Произошло… страшное. Невероятно страшное. — Голос его предательски сорвался на полуслове. Он сглотнул ком в горле, но продолжить не смог.       Михримах, не выдержав его муки и собственной боли, не в силах видеть, как томится Мустафа, прошептала сквозь рыдание. Она обхватила обоих мальчиков за плечи, прижимая их к себе, как бы пытаясь защитить от удара, который сама же наносила: — Наши мамы… Они… Сегодня ночью их не стало… — Выдохнула она, и слова повисли в воздухе, тяжелые и нереальные. — Они умерли…       Эффект был мгновенным и разрушительным. Селим замер. Весь цвет сбежал с его лица, оставив его мертвенно-белым. Глаза стали огромными, круглыми, полными абсолютного непонимания и нарастающего ужаса. Он просто смотрел сквозь Мехмеда, словно не видя его. Потом, медленно, как в замедленной съемке, по его бледным щекам покатились крупные, тяжелые слезы. Он не зарыдал сразу. Он плакал молча, беззвучно, глядя в какую-то пустую точку перед собой, его тело слегка покачивалось.       Мустафа же вскрикнул. Коротко, пронзительно, как будто ему воткнули нож. Звук был похож на крик раненого зверька. Потом его тело содрогнулось, и он разразился громкими, неконтролируемыми, истерическими рыданиями. Он бросился к Михримах, уткнувшись лицом ей в бок, его маленькие ручонки вцепились в её халат. Тело его сотрясали судорожные, прерывистые всхлипы, сквозь которые прорывались крики: «Мама! Мама! Неправда! Не может быть! Хочу к маме! Отведи меня к маме!». Его крик, полный абсолютного детского отчаяния и непонимания, разорвал тишину. Селим, словно разбуженный этим душераздирающим плачем брата, словно осознавший наконец весь ужас произнесенных слов, тоже содрогнулся. Он закрыл лицо руками и зарыдал — громко, безутешно, его плечи тряслись от силы рыданий. Даже Мехмед, который до этого держался с невероятным, почти нечеловеческим напряжением, не выдержал. Он отвернулся к колонне, уперся в неё лбом, и его могучие плечи содрогнулись. Тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу — звук глубокой, мужской скорби. Комната превратилась в один сплошной, душераздирающий гул плача. Плакали все четверо. Плакали по своим матерям, по разрушенному детству, по несправедливости отца.       В дверь неслышно, словно тени, вошли две женщины. Одна — верная служанка Хюррем, её лицо было опухшим от слез, но глаза полны решимости. Другая — няня Мустафы из покоев Махидевран, её руки дрожали. Не говоря ни слова, они мягко, но настойчиво подошли к тахте. Одна обняла за плечи Селима, другая — Мустафу. Они зашептали утешения, невнятные, но полные тепла и жалости, осторожно поднимая мальчиков. Селим почти не сопротивлялся, его рыдания сменились тихими, бесконечными всхлипами. Мустафу няня взяла почти на руки, прижимая к себе, уткнув его мокрое от слез лицо себе в плечо, и он продолжал тихо стонать: «Мама… мама…». Их увели. Плач стихал по мере удаления шагов по коридору. В комнате воцарилась тишина. Но теперь это была другая тишина — гулкая, тяжелая, пропитанная горем и пустотой. Михримах осталась сидеть на тахте, где только что рыдали братья. Она сидела, сгорбившись, опустив голову на руки, ее пальцы бессильно сжимали шелк подушки. Казалось, в ней не осталось ни капли сил. Мехмед стоял у колонны, вытирая лицо рукавом кафтана, его дыхание было еще прерывистым.       И вдруг, как будто в неё ударила молния, Михримах вскинула голову. Горе в её глазах сменилось чем-то страшным, первобытным. Чистой, нечеловеческой яростью. Она вскочила с тахты одним резким движением. Её рука, быстрая как змеиный бросок, рванулась к стене, где висел изящный, но смертоносный кинжал в богато украшенных ножнах — дорогой подарок отца на ее прошлый день рождения. Она выхватила клинок. Сталь блеснула холодным, зловещим светом в утренних лучах. — Я убью его! — Её голос был не криком, а низким, хриплым, кипящим от ненависти шепотом, который резал тишину острее лезвия. — Сейчас же. Прямо в сердце. За то, что он сделал… За наших матерей! За эту боль!       Она рванулась к двери, кинжал зажат в белой руке. Но Мехмед был ближе и быстрее. Он перехватил её на полпути, его железная рука схватила её за запястье с такой силой, что она вскрикнула от боли. Кинжал со звоном выпал из её ослабевшей хватки и упал на мягкий ковер. — Нет! — Мехмед говорил тихо, почти шипел, но каждое слово било, как обух. Его глаза горели не безумием ярости, как у сестры, а холодным, расчетливым огнем невероятной силы. — Нет, Михримах. Ударить его кинжалом? Он только этого и ждет. Повод стереть с лица земли нас всех. — Он тряхнул её руку, заставляя встретиться взглядом, его пальцы впились ей в кожу. — Мы должны действовать… по-другому. Гораздо… умнее. Но клянусь тебе, он заплатит. — Его голос стал ледяным и неумолимым. Он наклонился, поднял кинжал с ковра. Он не отдал его сестре. Спокойно, с мертвой решимостью во взгляде, он убрал клинок за пояс своего кафтана. — Его время… — Прошептал он так тихо, что слова едва долетели до Михримах. — Подходит к концу.