Удушье

Тилл, кажется, разучился писать музыку. В смысле, Мизи сидит рядом с ним, и он не может выдавить из себя ни слова. Мизи не стала ни на грамм менее прекрасной: у неё нежные розовые волосы и восхитительное светящееся личико с огромными глазами. Она всегда радостная, всегда счастливая, всегда такая искренняя с ним, и поэтому он так сильно ею восторгается. Она всю жизнь вдохновляла его писать новые и новые шедевры: стоило ему приблизиться к ней, и сердце начинало биться быстрее, и музыка начинала сама формироваться у него в голове — по крайней мере, так было раньше. Тилл понял, что она восхитительная, ещё в четыре года, будучи глупым и связанным по рукам ребёнком: Мизи ловила рыбок в блестящей речке, хохотала и улыбалась, и тогда у него в голове появились первые светлые мысли. Его жизнь похожа на какой-то непроглядный пиздец, в котором единственным светом является именно Мизи, и теперь ему страшно: если даже она не может вдохновить его на написание музыки, то кто сможет? Если в их совершенно прогнившем и прелом мире ещё есть место чему-то божественному, то Мизи определённо часть этого чего-то, потому что рядом с ней всегда хорошо, уютно и спокойно. Она кладёт свои руки ему на плечи, и ему становится очень легко, и можно вдруг забыть, что завтра вытащат на сцену, заставят выступать и накачают наркотиками — это всё не так важно, если после этого ему позволят ещё хоть раз увидеть Мизи, ради которой он всё это терпит. Она подмигивает ему прямо сейчас и мило смеётся, а у него всё равно ничего не щёлкает в голове — так не должно быть. Что-то должно искрить, он должен хотеть хуячить по струнам, судорожно записывать ноты в свою истрёпанную тетрадь, но ему ничего не хочется — ничего не работает. Аура вокруг Мизи не рассеялась, она на месте: Мизи красивая, прелестная, изящная и очаровательная, но не работает, не работает — всё, в нём что-то нахуй сдохло. С этим надо что-то делать по двум причинам: во-первых, хозяин прикончит его, если он не напишет ничего к следующему званому ужину; во-вторых, воспитатели уже допытывают его дурацкими экспериментами. В-третьих, и это самое жуткое, у него стоит столбом на Ивана, и Тилл считает это первопричиной всех его нынешних блядобед: у него не должно стоять на Ивана, у него вообще не должно стоять после того, как его пытали на электрическом стуле, но у него стоит — и поэтому во снах ему теперь являются не нотки и аккорды, а чужие руки на его тонкой шее. Ах, руки на шее — отдельная тема. Он не помнит, когда это началось, но он методично сходит с ума от этой фантазии во всех смыслах этой фразы: он возбуждается, даже если его душит Урак, и ему очень больно прилетает по голове. Его называют грязной шлюхой, ему колют успокоительные, его даже тащат к ехидно хихикающему врачу, но тот лишь категорично отвечает, что Тилл просто законченный извращенец, и его надо было побольше бить в детстве — сейчас уже ничего не поправишь. Скулящего от боли Тилла стыдили при всех и бросали обратно в карцер, где можно было снова /подумать/. Думать, думать, думать... Чем дальше в лес, тем больше дров — у этих фантазий, кажется, нет конца. А вот у костей Тилла он есть, и пока ему не переломали всё, что у него осталось целым, ему нужно срочно что-то написать, а значит, смыться куда подальше от Ивана.

***

На практике это оказывается куда сложнее, чем в теории, потому что они спят, конечно, в одной комнате, и Иван неоправданно шумно дышит. Тиллу кажется, что он сдохнет от этого тупого звука: он хочет, чтобы звук стал ближе; хочет, чтобы его потрогали. На ширинке слишком пусто, на заднице не хватает чужих рук — не чужих, блять, руки Урака или его конченых дружков его не устроят, ему нужны руки Ивана. От мыслей становится только хуже: Тилл чувствует, как тело медленно становится горячее. Кровь методично перекачивается в недавно опустившийся член из его буйной головы, и тело, с таким большим трудом остывшее после выступления, начинает заново нагреваться. Это просто невыносимо: это повторяется каждую ночь, и это ужасно его выматывает. Он выходит из спальни с синяками под глазами, и Иван ласково ловит его в свои сильные руки. В свои сильные руки, которые отлично смотрелись бы на его запястьях, потому что Тиллу нельзя давать слишком много воли— Блять, он скоро свихнётся с этими фантазиями. /Иван шлёпает его по заднице с характерным звуком, журит за то, что он не пришёл к нему раньше, крепко держит за загривок и не даёт пошевелиться — полностью контролирует его; Иван прижимает его запястья к полу, пока имеет его, нашёптывает ему в уши, что Урак больше никогда не коснётся его тела, полностью пережимает ему подачу кислорода, и мир становится приятно тёмным/. Тилл тихо скулит на постели, трётся бёдрами о простыню и ворочается. Это всё не помогает — ничего не выходит из головы, и он только усугубляет своё положение: в голову лезут новые мысли. Если бы это Иван тащил его в изолятор с плёткой, это бы заводило его? Если бы это он связывал его и горячо шептал его имя, у Тилла бы тоже встал? — Ты в порядке? — участливо интересуется Иван, поднимаясь на соседней кровати. — Хочешь, я позову врача? — Я в норме, — резко протестует Тилл. — Не надо никого звать. Это просто издевательство. Он ещё смеет беспокоиться о его здоровье — и это же не первый раз: Иван заботливо прикладывает свою руку к его голове, если с ним что-то не так, зовёт воспитателей, когда он падает без сил после избиений, будто они помогут, холодно интересуется, как он себя чувствует, всегда готов помочь и донести его до постели — в буквальном смысле. Он караулил его сон, когда у него была температура, и лазал к нему в изолятор, чтобы обработать его синяки, но делал всё это с совершенно невозмутимым лицом. О, с ним всё в порядке, просто головка его члена сейчас взорвётся — он заляпает всю спальню кровью и спермой из-за этого придурка. Конечно, он в порядке: ему невыносимо стыдно, и Урак уже рассказал всем своим друзьям о том, что у его звёздного питомца недотрах, и он готов шлюхаться по парням — хотя Тиллу нравятся только девушки. Конечно, он в порядке: он мучается от отвращения к себе, от жара, от фантазий и от Ивана — кто б его забрал куда подальше. — Мне кажется, у тебя жар. Ты уверен, что тебе не нужно в лазарет? Вот ведь ублюдок с железным самообладанием. Из лазарета возвращаются только с полностью белым лицом, острым недостатком эритроцитов в крови и ваткой на вене: там никому не помогают. Это место отпечаталось в их детских умах страшным белым пространством с иголками: там над ними ставили первые эксперименты, там они познакомились с жуткой болью, там им вставили под кожу железки с их именами. Лазарет огромный, но он не предназначен для помощи питомцам — он для их починки, а это большая разница. — Абсолютно, — цедит Тилл. — Тогда засыпай, пока не пришли с обходом. Знаешь же, как достанется. В прошлый раз тебя чуть не придушили. Придушили. Придушилипридушилипридушили— Лучше бы Урак забил его до смерти тогда, когда он разбил ту уродливую дорогую вазу — ему было пять. Лучше бы на том испытании его голос был признан таким же отвратительным, как голос его предшественника, и в таком случае он был бы отправлен в утиль — в печь, кажется, такую же горячую, как его щёки прямо сейчас. Лучше бы его мучители из процедурной перекрыли ему подачу кислорода ещё на тридцать секунд, чтобы он задохнулся ещё в детстве и не был вынужден смотреть на смазливое личико Ивана в блядском пубертате. Что угодно, лишь бы сейчас ему не приходилось терпеть такое ужасное унижение. Тилл поворачивается на правый бок, чтобы не видеть Ивана, и, завернувшись в одеяло, утыкается в одну точку, пытаясь сложить ноты в такты.

***

Мизи озаряет следующий день своим присутствием — слава Анакту! — он сидит с ней на задней парте, и Акорн не мешает им болтать обо всём на свете. Они обсуждают, какие учителя дураки, и Мизи выслушивает его жалобы на своего хозяина, который продолжает требовать с него новые листы музыки, новые хиты и новые альбомы. У него подписаны контракты, Тилл — машинка, которая должна производить определённое количество песен в неделю, его доят, как тех несчастных женщин с большими грудями на человеческих фермах, и он вдруг сломался — ему за это очень попадёт. — Может, тебе просто отдохнуть? — предлагает она. Светлый, наивный ребёнок: у него нет никакого права на отдых. Урак не простит ему отдыха и просто отдаст его на растерзание друзьям. Мизи такая чистая, такая нежная, вечно живущая чистым воздухом Анакта, а не пыльным угаром вечеров в богатых домах — Тилл не смеет даже касаться её своими мерзкими и грязными руками, потому что его уже переворачивали и имели в зад за то, что он отказывался говорить о себе гадости и не писал по триста песен в месяц. Урак хочет, чтобы он работал на износ — пока получается только на изнас. — Хочешь, я помогу тебе? — щебечет Мизи, что-то черкая в своей нотной тетради. Тилл заглядывает ей за плечо. Её смех разливистый и похож на колокольчики. Она счастлива, несмотря на то, что Тиллу пиздец этим вечером. Почему-то Мизи улыбается абсолютно всегда — впрочем, за это он её и любит. Её музыка и близко не тянет на гений Тилла, она не умеет её писать, увы. Тиллу никто не поможет: он один на один со своей пикантной проблемой. Когда его вызовут на ковёр к хозяину, он поклонится ему в ноги и скажет: "Разберитесь, хочу трахнуть одногруппника"— сюр. /Помоги, Мизи, помоги./ Всё шло мерно, пока у него не начался пубертат. Может, он и правда какой-то бракованный — что-то он не видел, чтобы остальным его одногруппникам нравилось грубое обращение с собой. Ему гадко от мыслей о том, что врач может быть прав, но ему некуда от них деться, потому что некому о них сказать: не поделишься же таким с Мизи, хлопающей в ладоши и подсовывающей ему бумажку с незатейливой мелодией. У неё мягкая и тёплая кожа. Ему хочется навсегда остаться на последней парте и никуда не идти — он знает, что скоро придётся. Всё ни черта не в порядке. После урока его вызывают на ковёр в кабинет учредителя Анакта и передают пламенный привет от хозяина: у него завтра важный вечер, и ему нужен Тилл с новой песней, и пусть Тилл хоть разобьётся, но напишет эту новую песню к завтрашнему дню. В приложении к пламенному привету идёт новый костюмчик: ужасно чопорный, с тупыми рюшами и запонками, с кучей пуговиц и огромным количеством слоёв одежды — значит, его будут раздевать поэтапно, долго, медленно и мучительно, пока он будет осознавать, что с ним планируют сделать. Его с самого детства выдёргивали из анакта на такие мероприятия, и его комната у хозяина похожа на какое-то подземелье: там груда цепей, набор шприцов и разного рода ограничители: блокаторы света, звука, всякие гадкие крюки, на которые Тилла подвешивали только в детстве и которыми сейчас только пугают, кнуты и прочие подобные штуки. И, конечно, камеры, чтобы следить за его питомцем — как будто Тиллу есть куда сбежать. Иван пытался его спасти, но струсил, и теперь он обречён прожить жизнь шута. У него сложные отношения с хозяином — точнее, простые до невозможности: он ненавидит его всей душой, и это взаимно. В детстве Урак пытался слепить из него Луку, вминал в его волосы ужасную отраву, выводил на публику без ошейника, давал решать сложные головоломки, с которыми Тилл не справлялся, и бесконечно на него злился, но потом оставил эту затею и стал просто бросать в него разные предметы. И на этом их коммуникация кончается до сих пор: на день рождения Тилл получает мешок красок, чтобы творить и обогащать хозяина; на завтрак, обед и ужин Тилл получает дешёвую кашу, которую тоже буквально кидают ему в лицо, обжигая кончик носа и губы. Жаловаться, конечно, нельзя — этому его научили ещё сразу после покупки. Ему никогда не вытирали слёзки, и его сразу научили: хочешь жить — умей вертеться. И ему нужно, нужно вывернуться так, чтобы его не прибили, потому что что угодно лучше нескольких членов в заднице и щупалец во рту. Ему нужно написать песню. /Ему нужно написать песню, да/.

***

Ивана найти несложно: он сидит под раскидистым искусственным деревом неподалёку и делает тупое домашнее задание, прилежный ученик. У него одни отличные оценки, и он в очередной раз становится учеником года — Тиллу такое и не снилось. Его ставят ему в пример, но сейчас это всё не так важно. Ему нужно как-то сформулировать свои желания и убедиться в том, что Иван не отвергнет его. Ему нужна помощь, правда, нужна: из двух зол нужно выбирать меньшее, и он вполне уверен, что член Ивана меньше, чем член любого из сегейнов за столом у хозяина. Они лучшие друзья, правда же? Друзья должны помогать друг другу. — Тебенадоменяпридушить, — выпаливает Тилл на одном дыхании, едва дойдя до Ивана. Тот теряется, смотрит на него огромными глазами и опять лезет щупать его лоб, проверяя, не болен ли он. Тилл будет болен, если он не поможет ему прямо сейчас: у него осталось совсем мало времени на написание песни. У Ивана громадные ладони, и Тиллу очень хочется перейти от формальностей к действию. У него, блять, ещё никогда не было случек по желанию, и ему очень интересно, каково это — кончать, когда ты сам этого хочешь. Даже если Иван будет стыдить его за это, он это переживёт. Иван ведь не урак, и о, о, он куда-то ушёл от их разговора: он не может даже смотреть ему в глаза — он уже пялится ему в ширинку. — Тилл, ты в порядке? Они совсем тебя замучали. Урак настолько сильно побил тебя? Где у тебя болит? Послушай, всё решаемо, — — Нет, долбоёб, — перебивает Тилл. — Тебе надо вставить в меня член, положить мне руки на шею и хорошенечко их стиснуть. — Чего? — Я не могу больше писать музыку, — поясняет он, методично сгорая со стыда. — Я схожу с ума. Я хочу, чтобы ты меня... придушил. Во время секса. Я трезвый, трезвый, видишь? Это длится уже полгода, и это дошло до точки кипения. Мне нужна помощь, или Урак меня прибьёт. Ему, конечно, очень совестно просить о таком, но у него просто нет выбора: ему очень хочется. Хочется и колется, хочется и душится, хочется и чешется, хочется, хочется, хочется… Иван смотрит на него очень долго и очень пристально, проверяет его точечные зрачки, переворачивает его руки, вертит его прозрачные запястья туда-сюда в поисках отметок от острых шприцов — короче, подвергает Тилла полной проверке на адекватность, а после, удовлетворённый результатом, продолжает пялиться на него, сужает глаза и прижимает Тилла к дереву. У Тилла тут же встаёт. — По-онял. Ты морозишься от меня по углам полгода, и я думал, ты меня презираешь или что-то типа того, а ты, дурачок, просто хочешь, чтобы тебя выебали, — шепчет Иван. Как в мечтах — и страхах. Это он виноват, да, его накажут, он хочет быть наказанным. Иван напирает на него сзади, и он чувствует, как сильно он превосходит его по силе, как же мощно это его заводит — это совсем не то же самое, что с Ураком. У Ивана длинные пальцы, которые подстёгивают его со всех сторон: изучают материал, с которым предстоит работать. Он только слегка задевает шею — пока только дразнит, оставляет лучшее на потом. — У изолятора после отбоя. Я добуду нам ключи, — бросает он.

***

Тилл доживает до вечера через силу, ныкаясь в спальне и туалете, чтобы не встретиться с Мизи и Акорном: он не может вымолвить ни слова, потому что его нечеловечески трясёт от возбуждения. Он не может думать ни о чём, кроме Ивана, который будет ждать его у изолятора. — Внутрь, — тут же командует он. Тилл слушается. Изолятор для него роднее хозяина: он провёл тут бессчётные дни и ночи, потому что постоянно был наказан. Он не собирается выполнять тупые приказы тупых воспитателей, и поэтому прекрасно знаком с этими стенами. Он бил стёкла, обзывался, нелицеприятно высказывался об Ураке, дрался за Мизи с каким-то блондином, снимал футболку на уроке — и за каждый из этих проступков оказывался здесь. Сейчас он здесь по собственному желанию, и это волнительнее всех предыдущих раз. Тилл думал, что стены изолятора не могут давить на него сильнее, чем после того, как надел Ивану на голову тарелку с кашей и просидел тут трое суток, но, оказывается, он ошибался. Тут нет мебели: есть только мягкие стены, но им этого вполне достаточно. Иван роняет его на пол, на всякий случай подставляя ладонь под его голову, чтобы не разбился, снимает с него белую робу и на пробу пробегается ладонями по его рёбрам. Тилл чувствует, насколько Иван сильнее него, и почему-то это даже успокаивает, а не пугает. Это же Иван, а не Урак — он не отдаст на растерзание сейгенам, он что-нибудь придумает, он всегда придумывает, он всегда защитит. Тиллу хочется разбить себе голову от стыда — жаль, что всё оббито войлоком. Он грязный, и ему нравятся наказания. Он сам пришёл просить о них, и у кого — у Ивана, который и без этого ведёт себя суперстрёмно. Ну, ему в любом случае уже некуда бежать — нужно хотя бы попытаться расслабиться и получить удовольствие. — Прятался от меня так долго, и теперь у меня есть шанс отыграться. Не бойся, быть таким конченым абсолютно нормально, — успокаивает. — Попроси меня ещё раз. Какой же у него мягкий голос — Как же давно Тилл этого ждал. Эти блядские фантазии под одеялом, всё это — ради этого момента. — Пожалуйста, придуши меня, — хрипло выдавливает Тилл. — Как скажешь, — тут же соглашается Иван, вцепляясь в его горло. Пальцы Ивана передавливают его дыхательные пути, и Тилл, кажется, впервые за свои шестнадцать лет понимает, что такое настоящее блаженство: у него что-то сверкает в глазах, что-то пульсирует в висках, и что-то дрожит во всём теле — теперь он понимает, почему он так сильно этого хотел. И нечего было его за это стыдить. — Сразу кончил, ну конечно, — укоризненно качает головой Иван. — Ты так долго ждал... В следующий раз кончишь с разрешения. Тилл даже не испытывает внутреннего сопротивления командам, хотя с детства ненавидит подчиняться: Иван-доминант, кажется, был частью его мечтаний, поэтому он не против его приказов, хотя они порой кажутся ему слишком жестокими. Кончать с разрешения, когда у него горит всё тело — кончать с разрешения, когда у даже него не опускается член. Он стаскивает с себя испачканные штаны свободной рукой — Иван смачивает свои пальцы каким-то украденным в лазарете кремом и лезет ими ему в зад — это пиздец как неловко, но Тиллу очень хорошо и совсем не больно. Иван заботится о нëм, иван не ломает его, как сейгены, и он очень благодарен ему за это. Он что-то задевает внутри, и Тиллу кажется, что он сейчас умрёт: ему становится ещё лучше, чем было до этого, и он решается переступить через гордость и попросить разрешения кончить: — Иван! Иван, Иван, можно? Он ещё даже не вставил ему, а Тилл уже изводится, вертится на полу, как червяк, и хочет спустить. Это страшно, это постыдно, но ему хо-чет-ся, и ему некуда от этого деться — против организма не попрëшь. Иван снова пережимает ему кислород. — Тихо, тихо, хороший мальчик. Пока нет, — ласково отвечает он. Это пытка. Иван вставляет в него член медленно, топко, красиво — он небольшой в сравнении с сейгенами, но громадный в сравнении со своими пальцами, и Тилл готов завопить на весь Анакт. Ему хорошо-хорошо-хорошо, он плачет, кажется, и ему нужно, нужно кончить, но Иван держит одну руку у него на шее, а другую на основании его члена, и он боится, что если он сейчас кончит без разрешения, Иван просто уйдёт, обидится, накажет его, больше никогда не повторит — у них что, может быть /второй раз/? — Иван, пожалуйста! Иван, я не могу, Иван... — Тише, Тише. Ты же не хочешь, чтобы воспитатели пришли и увидели тебя в таком состоянии? Что они подумают о тебе, Тилл? Что твой хозяин скажет о тебе после этого? Тише, Тилл, тише. Ты умница. Ты хорошо держишься, ты молодец, любишь, когда тебя хвалят... Он не знает, его никогда не хвалили. Хозяин в детстве даже не трепал его по голове, но Иван прямо сейчас зачем-то продолжает, и это, оказывается, не так плохо — Тиллу нравится. Он ластится под его руки, подставляется подо все прикосновения, хнычет, воет, но сдерживается и ждёт разрешения. Иван толкается в него яростно, жадно: он знает, что у них не так много времени. Его руки везде, и Тилл чувствует, что они сливаются где-то на грани. — Вот теперь можно, — шепчет Иван, когда сам изливается внутрь него. Тилл высоко взвизгивает и с облегчением кончает.

***

Кажется, свет выключили во всём мире. — Ты как? — обеспокоенно спрашивает Иван. — Превосходно, — Тилл тяжело дышит. Его вскружëнный сексом и обесточенный чужими руками мозг снова блестит от нот.