Miniatures of grotesque

      Сколько бы он ни зашивал себе рот — сначала обычными нитями, затем леской, наконец прочнейшей стальной проволокой, — рано или поздно всё равно рвалось, бесстыдно обнажая жарко смердящую смертью пасть.       Он привык к смерти. Она была ему знакома до отвращения — с её незрячим взглядом, неестественно вывернутыми конечностями, запахом крови и дерьма. Он приносил её без сожалений — да и кто сожалеет о врагах? Всего лишь рутина пиратства, не более.       Но то, что таилось в глубине его пасти, то, что выглядывало из зеркал и заставляло плотнее затягивать шарф на лице, — оно было иным. Оно было древним, бесстыдным и безумным. Оно хотело отрывать куски, заглатывать и наслаждаться. Оно хотело жрать, жрать, жрать — ничего больше.       Возможно, всё дело было в Маме. Она ела так много, чудовищно много, впадая в буйство от невозможности получить любимое лакомство. Она ела торты и мясо, конфеты и здания, жизни и судьбы. Но пожирая столько, она и рожала щедро — детей и душек, мечты и песни, радость и боль. Сам же Катакури нёс только смерть.       Он приобрёл привычку болезненно долго рассматривать чужие рты, гадая, каково это — так откровенно выставлять их напоказ. Когда его братья и сёстры собирались на чаепития, он следил за тем, как они ели: откусывали, жевали, глотали. Такая простая вещь. Такая естественная. Катакури хотел бы, чтобы все занимались этим за закрытыми дверями, как и он сам. В конце концов, никто ведь не занимается сексом на публике. Катакури виделось это тождественным, но он молчал, как и всегда.       Он много думал о своём старшем брате. Его рот так же притягивал внимание всех вокруг, но Перосперо, как ни странно, это не смущало. Он красил губы возмутительно яркой помадой, и его язык блестел от слюны, глянцевый, как леденец. Рот, созданный не для бездумного пожирания, а для чего-то иного. Старший любил изыски и деликатесы, пикантные каламбуры и сладкие обещания. Он не боялся чудовища внутри Катакури. И оно, казалось, утихало в его близости, убаюканное бесконечным потоком слов, извергавшихся изо рта Перосперо, подобно разноцветным конфетам.       Разумеется, всё это только казалось. Чудовища никогда не дремлют — лишь выжидают. В смерти нет ничего красивого. Или сладкого. И как бы звонко ни пела птичка, она напорется на терновый шип.       После битв Катакури иногда прижимался пылающим лбом к окну своей комнаты. Оно было сделано братом и пахло как он. Катакури не знал, каков Перосперо на вкус, но ничто не мешало чудовищу представлять — и карамельное стекло становилось тоньше с каждой неделей. Перосперо шутил, заменяя карамель, кидал взгляды, дразнил улыбками. Чудовище лежало тихо, сдерживаясь перед броском.       Когда в тот день старший брат снова вошёл в его комнату, чудовище внутри Катакури впервые встрепенулось. Каждое его движение дышало и пело о том, что сегодня случится. Катакури смотрел на брата с благоговением. Он раскрыл ему объятия, и Перосперо упал в них, как кусочек карамели в горячий чай, чтобы исчезнуть в нём без остатка.       Сначала были стоны удовольствия, и это нравилось чудовищу. Но крики боли понравились ему ещё больше. Они сменились угрозами, затем мольбами. И, наконец, тишиной. В этой тишине оглушительно прозвучал треск распоротых нитей — чудовище сняло намордник. Улыбнулось от уха до уха. И вышло в мир.