Сломанные

Леопольд медленно скатывается по закрытой двери вниз, стремительно поедая себя изнутри виной всё сильнее. Что он мог снова сделать не так? Ответ прост – абсолютно всё. В такие моменты хочется взять и сжечь себя заживо или разодрать кожу до ужасных, несовместимых с жизнью, ран. Вообще хочется сделать хоть что-то, но здравых и безопасных идей нет никаких, и остаётся только глотать слёзы, что так и наворачиваются на глаза и медленно скатываются вниз. Лео повторяет, что плакать не должен, но чувство словно он разбит на сотни частей и сломлен, не даёт собраться с силами. Наверное, он заслужил всё, что с ним происходит – таким тряпкам нет места на земле. Всё что он может и заслуживает – лишь вечное подчинение сначала родителям, а после и друзьям, и остальным людям... У него не должно быть своего "я", не должно быть боли и эмоций. И это злит, но злость заставляет лишь подавиться воздухом, пока глотка сжимается, и он, кажется, перестаёт дышать. От бессилия начинает раздирать изнутри кожу, словно под ней копошатся тараканы или какие-то другие жуки, а из груди, кажется, что-то пытается вырваться наружу, и это "что-то" гораздо больше тех же жуков. В голове слишком громко, слишком расплывчато. Баттерс не может думать ни о чём. Крики внизу не смолкают, кажется, его отец злится на что-то ещё, продолжает приписывать ему новые и новые грехи. Линда, его мама, молчит, лишь терпеливо потакая крику. Они оба считают что всё это – в порядке вещей, что это нормально. Баттерс сжимает одну руку в другой, наблюдая, как она пачкается в его крови. Становится до невозможности страшно, противно, тревожно и тысячи других слов, которые всё равно не объяснят это чувство, которое стискивает и разрывает нутро. Баттерс знает, что они давно перешли границы, но знает, что сделать ничего не сможет, просто побоится, просто... Не сможет. Не сможет и всё. Не сможет он посадить своих родителей за решётку, не сможет даже рта раскрыть в полиции. Вот и остаётся зажимать свежую рану и молиться, чтобы он не накосячил где-нибудь ещё, потому что тогда ему выбьют дверь в комнату и никто не знает, останется ли он живым.

***

Баттерс стоит на кухне, опустив глаза в пол. На часах привычные семь вечера, перед ним знакомые ему, должно быть в какой-то степени родные черты лица – его отец, Стивен Стотч. Он снова начинает его ругать и это происходит по заученному сценарию, но Леопольду по-прежнему страшно, как в первый раз. Сначала его отец начинает разговор строгим тоном, спрашивает, а не забыл ли он, например, помыть посуду или развесить бельё, или спрашивает было ли сегодня в школе что-нибудь интересное. Потом он становится строже, начинает злиться, потому что Баттерс молчит, потому что он ошибся (хотя иногда он и не виновен вовсе) и он уже знает что будет. А дальше уже никогда не знаешь чем тебя ударят в этот раз.

Баттерс пытается угадать чем всё кончится. Приходит к выводу, что, наверное, его просто побьют, может даже не сильно – рядом висящим полотенцем. Как же он удивляется, когда после очередного крика отца о том, какое Баттерс ничтожество, как он портит всем жизнь своей глупостью и всём в этом духе, тот выхватывает нож и начинает кричать уже так, словно Лео продал родину.

— Я устал, Баттерс! Я объясняю тебе одни и те же вещи из раза в раз, а ты намеренно продолжаешь меня мучить! Тебе так нравится когда на тебя кричат? Или тебе нравится, что я страдаю от твоих ошибок? — кажется, именно это произносит Стивен. Сейчас он похож на истеричную девушку из сериалов про богатых.

Замах. Баттерс закрывается руками и уже через секунду чувствует что-то странное, а после его догоняет боль. На руке красуется рана, в ней начинает быстро собираться кровь, которая вот-вот скатится вниз. Теперь Баттерс даже не знает что чувствует, потому что это – последняя черта, за которую не должен заступать ни один человек. А его отец, которого в детстве Лео так боготворил, заступил за неё и теперь даже не чувствует страха (Лео видел это по его глазам).

— Видишь до чего ты меня доводишь? Это ты, ты заставляет меня быть таким! — распинается Стотч старший, пока Баттерс едва ли осознаёт реальность. — А теперь марш в комнату, чтоб я тебя не видел!

Баттерс убегает за секунду, с полным отчаянием, с криком матери вслед, который он в прочем то и не разобрал. Он вообще не слышал ничего, кроме стука собственного сердца. В догонку прилетает громкое, достаточно, чтобы услышать даже в таком состоянии, "лучше бы ты вообще не рождался!", после чего Баттерс всё же закрывает дверь в комнату и теперь уже может позволить себе подумать. Минус лишь в том, что он не в том состоянии, чтобы это сделать.

***

Кенни давно плевать на обстонувку в их маленьком доме. Он привык к ежедневным крикам, к пьяной ругани, к запаху травки и дешёвого алкоголя, к никотину, к вони от одежды, от себя и от всех, кто здесь живёт. Порой он ненавидел всех и вся, и на это было достаточно поводов. Его отец даже не пытался исправить их положение, словно ему и так нравилось. Мать не дёргалась, не пыталась взять ответственность на себя. Кевин устал и не считал семьёй никого из них, а Карен была слишком мала. Ах да, Карен, вот кого он любил всегда. Может порой он злился, прикрикивал на неё, но уж точно не ненавидел. Потому что она ничем не заслужила такой жизни. Кенни привык брать всё на себя. Он привык идти работать за копейки, чтобы достать Карен новое платье или игрушку, чтобы на выходных он мог купить ей самое дешёвое мороженое, а на день рождение небольшой кекс и свечку. Кенни привык покупать что-то для себя крайне редко, потому что давно смирился с тем, кем он является. Потому что все вокруг уже не смогли бы воспринимать его иначе, также как и он сам. Этот вечер такой же как сотня других: холодно, потому что дует во все щели полуразвалившегося дома, до боли громко, потому что ругаются его родители, в очередной раз переборщившие с алкоголем, плохо, потому что он тоже человек, и тоже устаёт от всего того пиздеца, который он вынужден проживать изо дня в день. Карен свернулась под боком, пока он листает какой-то старый журнал с голыми девушками, которые уже даже не вызывают ничего внутри кроме тошноты. Он листал этот журнал тысячи раз, выучил наизусть каждую страницу и мог бы описать всё в мельчайших подробностях. Например, страница пятнадцать: там нарисована явно высока шатенка с пухлыми губами, загорелой кожей, с темными длинными стрелками и темными тенями на глазах, ее волосы чуть ниже плеч и струятся по плечам, руки сведены в замок над головой, открывая обзор на совершенно голые, явно сделанные с помощью пластики сиськи. Хотелось скурить сигарету и тоже выпить, как его родители, потому что его до ужаса скручивало противное чувство собственной незначимости и слабости, а ещё тоски. Он хотел обычной жизни стандартного подростка, даже если другие и завидовали его "свободе" (ведь когда твои родители большую часть времени пьяны или под кайфом, то ты автоматически становишься незначимым и можешь хоть на луну слетать и вернуться, хоть получить нобеливскую премию или встретиться с президентом страны, они и не заметят, даже не спросят, где он был, с кем и так далее. Им просто плевать на твою жизнь, потому что ты – такая же ошибка, как и другие их дети.) Он бы с радостью променял свободу на семью Кайла, пусть даже его будут оставлять дома, запрещать гулять допоздна, устраивать или ходить на пьяные вечеринки, грубить, смотреть плохие фильмы и всё в этом ключе. Пусть он живёт даже как Стэн, недолюбленным ребёнком, коим он и так являлся, но зато у него будет ужин, обед и перекус, будет гитара, мерч, ноутбук, телефон и тысячи других неважных для Стэна вещей. Пусть он будет жить как Картман, с одной лишь мамой, но которая будет готовить ему еду, которая будет присматривать за ним, называть ласковыми прозвищами и дарить тысячи подарков. Даже если его будут ненавидеть все остальные. Или как... В голове становится пусто, в груди стягивается узел, в горле встаёт ком. Нет, он не хочет жить как Баттерс, потому что семья Кенни не лжецы, они показывают своё звериное нутро, свою грязь и прочие "прелести" людям, не заставляя их ошибочно полагать что всё отлично. А Стотчи – лжецы, которые бьют своего сына, которые не выпускают его из комнаты неделями, которые только и делают что оскорбляют его, которые... Перечислять можно долго, так что лучше просто прекратить на этом. Стотчи делают всё вышеупомянутое, но на людях улыбаются, обнимают бедного сынишку, гладят по голове, говорят о том, как гордятся им и ведут себя так, будто они все – счастливая семейка, без конченной неадекватной мамаши, которая способна нажраться таблеток в попытке убиться себя, без нее же, пытающейся прикончить Баттерса, утопив его с машиной вместе, без отца, который скрывает что он тиран и кажется не до конца натурал, без них всех, которые Баттерса ненавидят или по крайней мере считают, что он лишь прислуга, не имеющая другого предназначения, кроме как слепо подчиняться. Они расписали его жизнь, сделали идеальный расчёт, а теперь ненавидят его, потому что он этому расчёту не всегда следует, ведь даже не знает чего от него хотят и что входит в этот чёртов расчёт. Кенни устало вздыхает и опускает журнал сначала себе на колени, а после и вовсе убирает в сторону. Карен начинает ворочаться во сне, что-то говоря себе под нос, но быстро смолкает, утомлённая днём, жизнью, их положением и мыслями о будущем. Кенни знает, что ей очень страшно думать о будущем, не поступить даже в самый дранный институт и стать как родители – грязной женщиной с бутылкой дешёвого алкоголя, с мешками под глазами и морщинами, с хриплым, противным голосом. Она теперь тоже начала работать, чтобы скопить на колледж и нужные ей вещи, поэтому устаёт сильнее, чем когда-либо. Кенни укрывает её старым, порванным одеялом, которое пахнет так, будто на нем кто-то умер, его с ним захоронили, а после зачем-то выкопали и дали в пользование. Кенни жмуриться, но быстро выбрасывает это из головы. Он не лучше этого одеяла. Маккормик аккуратно открывает окно и вылазит, закрывая его обратно, боясь потревожить сестру. Но та всё ещё спит, привыкшая делать это даже под громкие крики и звук битого стекла, потому что во время пьяных ссор бутылки летают по всей комнате, а после завершают свою жизнь, разбиваясь о стены или пол и заканчивая свою жизнь осколками. Кенни быстрыми шагами идёт по знакомым улицам, в известном направлении – к дому Стотчей. У него нет телефона, чтобы написать ему и узнать, как его день и в порядке ли он. Так что приходится идти к его дому, а там стараться залезть на дерево под окном, так, чтобы не заметили, чтобы как обычно сначала постучать, а после поговорить с Баттерсом. Может даже увести его из дома, чтобы немного отвлечься. Чтобы сбежать от этой ненавистной реальности. На улице довольно холодно, радует факт, что Кенни всегда в куртке, так как отоплнение дома у них отсутствует, и холодно порой в их доме даже больше, чем на улице. Сейчас он не мёрзнет, но понимает, что придётся подождать, когда Лео оденется потеплее, иначе он заболеет и получит за это новое наказание. Кенни ненавидит родителей Баттерса за их стремление наказать сынишку за всё, что только можно. Мысли вновь подкрадываются к полуспящему сознанию, пока Кеннет идёт к нужному дому. И когда они успели стать такими близкими приятелями, чтобы Кенни стал волноваться о нём? Кажется, Баттерс первый в состоянии истерики сказал, что Кенни лучше остальных, и после на Маккормика повесили этот ярлык "лучший друг Баттерса". Поэтому, чуть что, так Маккормик должен был идти и разбираться с проблемами Лео, и так они и сдружились. Кенни привык, что Стотч ему доверяет, и сам привык доверять в ответ. И честно сказать, он совершенно не жалел о том, что общается с этим парнем. Да, он вел порой себя как глупый ребенок, мог быть немного навязчивым, но он был самым понимающим человеком, который мог втайне притащить Кенни или Карен домой, чтобы наложить бинт или прикрепить пластырь, после того как их побили родители, ну, или Кенни влез в очередную драку. Кенни знал, родители Лео запрещают ему общаться с Маккормиками, и всегда немного боялся присутствовать в их доме. Боялся не за себя конечно, за друга. Но тот все равно всегда готов был им помочь, даже сбегал по ночам с Кенни, чтобы им обоим стало легче, чтобы они могли отвлечься и просто высказаться кому-то, зная, что их не осудят, чтобы подарить кому-то близкому тепло, немного ранящее наверное, но слишком нужное им обоим, и получить то же тепло в ответ. В доме Стотчей свет горит лишь на кухне, там маячит две фигуры в жёлтом свете. Значит, не составит труда проникнуть к Баттерсу в комнату. По дереву лезть легко, пальцы не соскальзывают, руки хорошо цепляются за ветки и Кенни не замечает как уже оказывается у окна. В темноте плохо видно, но, кажется, Лео сидит возле двери, сжавшись в комочек. Движение, отточенное до мелочей, и он уже внутри комнаты, слава приоткрытому окну. Лучше видеть он не начинает, наоборот, будто бы получает обратный эффект. Атмосфера в комнате очень давящая, хочется сейчас же развернуться и уйти, но Кенни никогда бы так не сделал. Он глубоко вдыхает воздух, словно перед погружением под воду, после делает шаг, за которым следуют ещё парочку совершенно неуверенных шагов. Леопольд слишком погружён в свои мысли, так как иначе заметил бы Кенни. — Эй, — тихо зовёт Маккормик. Он опускается на колени рядом с Баттерсом и касается чужого плеча чуть дрожащей ладонью, — Ты как? Баттерс дёргается, поднимает заплаканные глаза и осматривает его, будто не понимает кто перед ним. Может так оно и есть, так что Кенни просто терпеливо ждёт. — Ты зачем здесь? — наконец тихо шепчет в ответ Баттерс. — Можешь считать меня экстрасенсом, но я будто знал, что что-то не так, — говорит Маккормик, садясь рядом в более удобной позе, не выпуская чужие плечи из рук. — Подумал прийти проверить как ты. Кажется я не прогадал, что тебе стоит отвлечься и расслабиться. Леопольд вытерает лицо, пристыжённо отводит взгляд. Он выглядит разбитым, а ещё отстранённым, замкнутым, сломленным. Кенни чувствует невероятную злость на родителей Баттерса, а ещё совершенно ненужную и жгучую обиду за этого мальчика. Кенни и сам был готов стереть слезы, вновь покатившиеся по чужим красным от горя щекам, но почему-то не решается, да и Лео уже сам делает это, смущаясь собственной слабости. — Прости, — шепчет Баттерс, немного расправляя плечи, скидывая руки Маккормика, наверняка ненавидя сейчас себя и свой вид. — Не за что. Все мы порой не выдерживаем, — кивает скорее своим мыслям Кенни, не заботясь, увидит ли этот жест сам Баттерс. — Пошли в парк? Леопольд кусает губу, опасливо оглядывается и прислушивается. Кенни понимает причину, потому терпеливо ждёт, немного теребя свои пальцы. Покурить бы хотя бы. Но точно не здесь, потому что иначе он подставит Баттерса и тогда тот точно придёт в школу лишь через несколько месяцев из-за перелома. А может и вовсе не придёт, но уже из-за... Нет, точно не нужно думать об этом. Лео поднимается с места и идёт к шкафу с одеждой, натягивает на себя футболку, после свитшот с мехом внутри и зипку с утеплителем поверх него. Всё равно не спасёт от холодов Южного парка, но это лучше, чем обычная пижама. Не хватает лишь сапогов, желательно его зимних с толстой подошвой, но в шкафу есть лишь осенние и это тоже неплохо, в тапочках он бы обморозил себе ноги. Они аккуратно вылазят из окна поочередно, Кенни протягивает руку Баттерсу, чтобы тот точно не упал. Они спускаются тихо и аккуратно, очень пугаются резко включившегося света на втором этаже. Приходятся чуть ли не прыгать с высоты и бежать так быстро, как можно, чтобы их не заметили и не поймали. Когда дом Стотчей остаётся далеко позади, они переходят на спокойный шаг. Идут рядом, медленно и неспешно, по старым дорожкам маленького городка. Машины не мчатся мимо, люди не идут им на встречу, кажется, что в мире только они одни и существуют. Слишком тихо, хотя для их городка это норма. Лишь в больших городах жизнь не смолкает ни на секунду. Разговор никак не начинается, но честно сказать, им даже намного уютнее молчать, они ведь пришли не чтобы веселиться, а чтобы сбежать от проблем и одиночества, потому что они – друзья. Они даже ближе, они – семья, они части друг друга, хотя давайте забьём на все эти заезженные фразы. Они просто есть и они просто нужны друг другу. Они проходят по парку, Кенни садится на старую карусель, расположенную на своеобразной детской площадке, после чего немного отталкивается, но тут же тормозит. Сиденья изрисованы грязными словами и рисунками членов, которые оставляют спиртовые маркеры, продающиеся в любом магазине, и кажется будто бы они измазаны не просто набором букв, собранным в ругательства, а людской грязью. Но они сидят на вполне реальной грязи, размазанной по нижней части карусели, на которую принято ставить ноги. Баттерс садится рядом, кладёт голову на плечо Кенни, потому что Лео – тактильный, потому что ему необходимо это тепло, также как и самому Кенни, даже если он никогда в этом не признается. Они сплетают пальцы, Баттерс ещё и приобнимает его руку своей, в области от плеча до локтя. Становится спокойнее. — Как думаешь, мы сможем вырваться отсюда? — произносит Баттерс, разрушая тишину. Ответ не требуется, но Кенни отвечает: — Да, если постараемся. Обещаю. Кенни и сам знает, что вряд-ли обещание сдержит. Уж он точно никогда отсюда не вырвется, ему в этой грязи, в этом городе, самое место. А Баттерс может. Но лучше солгать, чтобы тот не терял надежду, чтобы не пытался поддержать Маккормика, чтобы не замыкался в себе от новой волны боли. И Лео, кажется, улыбается, Маккормик просто чувствует это, понимая, что эта невинная ложь того стоила. Небо над ними тёмное, но с множеством звёзд. Здесь почти нет деревьев, они остались по бокам и далеко спереди и сзади, там, где располагаются дорожки парка, и там, где находится Старков пруд. Поэтому Кенни хорошо видны звёзды. Он вспоминает на секунду Крэйга Такера, который обожает космос, и его парня, Твик Твика, который обожает Крэйга и потому знает про звёзды не меньше, хоть и теряется в этой информации. Повезло им. Не то что Баттерсу и Кенни, у которых не будет ни любви, ни красивой истории. Кенни найдёт себе не менее бедную и отчаявшуюся девушку, а Баттерс уедет и найдёт себе какую-нибудь милашку, которая покажет ему каково это, когда тебя любят. А может они никого не найдут. Кенни уж точно, слишком он любил однодневные связи, после которых никто никому ничего не должен. Потому что привязываться ни к кому не хочется. С неба срывается звезда, и единственное что загадывает Кенни, это чтобы Лео смог вырваться из лап города и садистов-родителей, уехать в другой город и стать счастливым. Больше делать нечего, поэтому Маккормик закрывает глаза, вслушиваясь в тихое дыхание Баттерса. — Что ты сделал в этот раз? — спрашивает Кенни, чтобы просто заполнить долгую тишину, хотя заполнять её не нужно, и он просто боится заснуть, слишком ему спокойно сейчас. — Помнишь тот инцидент с Эриком сегодня днём? Учителя сообщили им об этом, а они... — А они решили, что ты виноват в том, что Картман чёртов засранец, которому пора бы свернуть бошку и выдрать позвоночник, чтоб наверняка, — хмуро говорит Кенни, но Баттерс почему-то лишь тихо хихикает. — Там до позвоночника ещё добраться надо, — озвучивает Стотч свои мысли. — Это точно, — Кенни теперь тоже тихо посмеивается, скорее заражаясь весельем друга, нежели и правда смеясь с шутки. — Твоё лицо в порядке, что за наказание тогда? Ты нормально ходишь, — начинает перечислять Кенни, после чего отводит взгляд в сторону и наверх, пытаясь сосредоточится на игре в угадайку, желая закончить её фразой "неужели в этот раз никакого?", чувствуя, как чужие руки отпускают его и выбираются из своеобразных объятий. Кенни хочет думать, что всё и вправду хорошо, поэтому до последнего старается держать улыбку на лице и шутливый тон в голосе. Лео с трудом поднимает рукава из-за огромного слоя одежды, показывая свою пока что бледную кожу, хотя летом он ещё загорит, если его конечно дома не запрут, на которой чётко видна довольно глубокая, свежая, алая рана. — Блять, — шипит Маккормик. — Я убью их. Баттерс быстро прячет руку обратно под рукава и быстро мотает головой в отрицательном жесте. — Не нужно, тебя посадят! Тогда мы не сможем сдержать обещание, — взгляд у Баттерса полон боли и надежды на будущее, Кенни не смог бы противиться ему, даже если был готов и впрямь взять нож и пойти разбираться с двумя абсолютно ненавистными ему людьми в лице Стотчей. Его не пугала возможность сесть за решетку, да хоть умереть на электрическом стуле (чего произойти не может, благодаря законам сейчасшней Америки, которые запрещают смертную казнь), его пугало то, что насилие может повториться и на коже Баттерса останутся шрамы, которые не позволят забыть о прошлом и о боли, которую это прошлое причинило. — Я их ненавижу, — шепчет Кенни, вновь предлагая Баттерсу свои объятия. Тот в свою очередь вновь ложится на чужое плечо, пока одна рука Кенни приобнимает его сзади, а другая вновь сцепляет их руки вместе. Баттерс вздыхает, и Кенни знает о чём тот думает: Лео тоже ненавидит их. Они оба ненавидят то, как вынуждены жить. Они сидят так долго, почти до самого утра, а после Кенни доводит Лео до дома и, попрощавшись с ним, возвращается к себе. Оба надеются, что этот день не станет для них последним и они всё же смогут чудом сдержать своё обещание.