Камера и пленка

Камера больше не щёлкала на глазах. Она молчала. Затаилась. Но каждый раз, когда Хан заглядывал в ящик, где лежала свежая плёнка, оказывалось, что она всё же работает. Снимки появлялись неожиданно — как будто она выбирала момент сама. Как будто выбирала их. Он хранил фотографии в коробке из-под обуви. Подписывал: "ночь — окно", "Минхо читает", "я на мосту?" Некоторые кадры были размыты, будто сняты в спешке. Другие — слишком резкие, будто снимали не момент, а внутреннее состояние. Особенно те, где был Минхо. И особенно те, где тот смотрел прямо в камеру. Слишком честно. Слишком открыто. Как будто в этот момент он знал, кто стоит за объективом. И позволял смотреть. А потом он начал избегать. Хан это понял сразу — не потому, что следил, а потому, что почувствовал. Минхо больше не подходил к столу, где лежала камера. Перестал шутить о "призрачном фотографе". Не спорил, когда Хан предлагал проявить очередную плёнку, — просто молча вставал и выходил из комнаты. Это было похоже на страх. Но Минхо не боялся. Он злился. На себя. На то, что чувствовал. На то, что камера словно вынимала из него то, что он прятал даже от себя. Однажды вечером, когда за окном лил дождь, Хан наконец не выдержал. — Почему ты её боишься? Минхо сидел, уставившись в кружку с недопитым чаем. Он не сразу ответил. Лишь сжал челюсть и тихо выдохнул: — Я не боюсь. — Тогда чего ты избегаешь? — Я не избегаю, — сказал он слишком быстро. — Просто… Он замолчал. — Просто мне не нравится, как ты стал на неё смотреть. Будто она важнее реальности. Хан криво усмехнулся. — А может, это и есть реальность? Минхо вскинул на него взгляд. Взгляд, в котором смешались раздражение, тревога и что-то ещё. — Фотографии — это срез, иллюзия. Мгновение. Там нет ни до, ни после. Только то, что хочет показать объектив. Это не правда. — Но почему тогда на них есть ты? Настоящий? — спокойно спросил Хан. — Не тот, кем ты притворяешься, когда прикалываешься или прячешься за сарказмом. А ты… ты, который смотришь, как будто больше не можешь молчать. Он не повышал голос. Но каждое слово попадало точно в цель. — Может, камера просто фиксирует то, что ты сам боишься признать? Минхо не ответил. Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. — Мне не нравится, как я выгляжу на этих кадрах, — наконец сказал он. — Потому что на них… слишком много. Он обернулся. — И слишком много тебя. Хан застыл. Что-то сжалось в груди. — А мне наоборот. Мне нравится. Потому что на этих кадрах ты… рядом. Не в броне. Не в маске. Просто рядом. И, наверное… мне этого не хватает. Даже когда ты здесь. Молчание затянулось. Камера щёлкнула. Они оба вздрогнули. — Она… снова? — прошептал Минхо. Хан встал, подошёл к ней. Плёнка мотнулась, внутри зашуршал механизм. Он не смотрел сразу. Он только положил её обратно. — Значит, она слышит. Или видит. Минхо подошёл ближе, остановился рядом. — Или просто чувствует. Хан повернулся к нему. — Ты правда думаешь, что всё это случайно? — Нет, — честно сказал Минхо. — Но я не знаю, что с этим делать. Их пальцы почти соприкоснулись. Не коснулись — но были слишком близко. Хан поднял глаза. Минхо не отвёл взгляд. Он не улыбался. Он не шутил. Он просто смотрел. Впервые — по-настоящему. Без стен. Без фильтров. Как будто камера, наконец, поймала фокус.