and I, light-eater

I asked for it. I own it— lightmonger. —Natalie Diaz — Я сегодня вечером пойду гулять, — пальцы Джошуа порхают по экрану телефона. В тусклом сером свете машины трудно разглядеть его мешки под глазами. — Окей, — мямлит Сунён. Он сконцентрирован на том, чтобы расплавиться прямо на сиденье. — Хочешь со мной? Сунён не может представить, как он встанет. Всё его тело — мокрое и сюрреалистичное — обмякнет, как вода. Мехико, должно быть, прекрасный город. В следующий раз он увидит нечто большее, чем просто стадион. В следующий раз. — Не, прости, — он трёт глаза. — Да ничего. Может, позову Мингю. — Они с Хансолем завтра рано утром уезжают на мероприятие. Помнишь? Джошуа сжимает челюсти. С видимым усилием и долгим вздохом он снова расслабляется. Его лицо снова становится мягким. Должно быть, ему тяжело, отстранённо думает Сунён, теперь, когда Сынчоль и Джонхан ушли. Ушли. Что за ужасное слово. Боже. Сунён садится прямее и пытается стряхнуть с себя меланхоличное чувство усталости. Не нужно впадать в уныние — с Сынчолем и Джонханом всё будет хорошо. Теперь, когда они дома, им даже лучше. Просто ужасно быть в разлуке, общаться через длинный, одинокий туннель текстовых сообщений. Этот тур — что-то совершенно новое: какое-то фантастическое сочетание концертов, интервью с участием всей группы, фотосессий и ночных сообщений от знакомых по индустрии с просьбой о большем. Даже у Сунёна иссякает запас энергии. Никто не ходил тусоваться после концертов уже бог знает сколько времени. Он почти ожидал, что Джошуа передумает, встретившись с кондиционером и чистыми простынями. Но Джошуа всё равно уходит. Всего десять минут, как они вернулись в отель, и он снова уехал, спрятав волосы под бейсболку и вставив наушники в уши. Сунён годами восхищался его загадочной независимостью крутого парня. Теперь он думает, откуда такая стойкость? От его матери? От Америки? От мужчин, с которыми он встречается в барах? Что за ENFJ, сказал бы Сынкван. Сунён остаётся один, наверное, секунд на тридцать, прежде чем раздаётся стук в дверь. Странный, едкий жар разливается по его желудку. Нервно. Он неторопливо ступает по полу, неловко завязывая спортивные штаны и поправляя рубашку. Это Джунхуэй. Желудок Сунёна успокаивается. Это Джунхуэй в маске с кошачьим принтом и пушистой розовой повязке на голове. От него пахнет алоэ. Он улыбается. — Привет. — У меня кое-что есть для тебя, — загадочно произносит Джунхуэй. Вокруг его рта в маске собираются морщинки. — Для меня? — И для Вону с Джихуном. Но вот этот — твой, — Джунхуэй высовывает кулак из кармана куртки. Он протягивает Сунёну изящный красный браслет. Мозг Сунёна словно ржавый старый грузовик. Двигатель его разума крутится, крутится. Не заводится. Он чуть не возвращает браслет от полного замешательства. — Что это? — Талисман на удачу в год крысы. Моя мать отправила их. Предполагается, что мы должны носить их целый год, но, — Джунхуэй пожимает плечами, — только если ты хочешь. Глупо, но к горлу Сунёна подкатывает ком. Его руки, сжимающие браслет, обмякают. — Спасибо, — говорит он, — вам обоим. Я буду его носить. Браслет легко надевается. Его вес кажется непривычным, но ненавязчивым, словно дыхание на запястье. Сунён поворачивает его. Джунхуэй вытягивает руку так, что браслеты образуют сплошной красный горизонт. Сунён на мгновение прижимается к теплу обнажённой кожи Джунхуэя, а затем притягивает его к себе и быстро обнимает, похлопывая по спине. Это, вероятно, первый раз за несколько недель, когда кто-то по-настоящему прикоснулся к нему. Нет. Это не может быть правдой. Так ведь? Он обнимал свою семью на Рождество. Обнимал Джонхана в тот день, когда они покидали Сеул, чтобы возобновить тур. — Выглядит круто! — Джунхуэй хлопает Сунёна по плечу, рассеивая его мысли. — Как она тебе это отправила? Мы практически каждую ночь в новом отеле. — Честно, я не знаю, — Джунхуэй пожимает плечами. — Коридорный передал мне конверт. Я тоже немного испугался. — Хах, — Сунён весьма впечатлён. — Крутая хуйня. Привет, Хоши. Ты должен улыбаться на сцене, даже если у тебя плохое настроение. Это твоя работа. Взбодрись. — Хоши, Hit the Road эп. 4 Ode to You заканчивается преждевременно. Сунён отправляется домой, сидит в комнате и никуда не выходит. Он смотрит в окно. Он смотрит в потолок. Он смотрит на огромное, истово синее небо. Электронные письма приходят медленно, словно струйки крови из раны. Держитесь подальше от социальных сетей, советует компания. Оставайтесь дома. Ждите. Вы ничем не можете помочь. Вы вообще ничего не можете сделать. Сунён ждёт. Ничего не чувствует. Чувствует всё. Он постит всё, что только может выжать из своего дня: от рамена до занятий в Итэвоне и селфи без макияжа, потому что похуй, что говорит компания. Было бы хуже, если бы сейчас молчал. Тишины и так достаточно. Он ждёт. После первой бесконечной недели Хансоль добивается разрешения уйти и пожить некоторое время со своим отцом. Сунён перебирается из комнаты в комнату. Он спит на полу в комнате Джонхана, пока тот тоже не уезжает к своей семье. Он спит на полу в комнате Сынквана до тех пор, пока Сынкван не просыпается среди ночи, плача, и просит побыть один. Затем у Сунёна заканчиваются варианты. Он должен поспать на полу в комнате у Минхао или сдаться и нарушить гейсу. Он не заходит так далеко. — Спи здесь, — настаивает Минхао. Он похлопывает по бордовому покрывалу и ставит фильм в очередь на своём ноутбуке. Звезда родилась, как будто это не самый депрессивный фильм во вселенной. — Ты не можешь спать на полу. — Я могу! Это не проблема. — Или мы делим кровать, или ты спишь тут один. — Это твоя комната, — настаивает Сунён. — И? Сунён чувствует себя ребёнком в своих самых потрёпанных спортивных штанах, держащим в руках зарядку для телефона и запасной тюбик зубной пасты. — Правда, всё в порядке. Я научился спать где угодно. Глаза Минхао сверкают, словно лазеры. Если бы взгляд мог убивать, весь род Сунёна был бы уничтожен на месте. Все его предки, все его потомки обратились бы в прах. Какая суперсила. На этот раз, когда Минхао похлопал по одеялу, Сунён бросил вещи на стол и забрался на кровать. Лучше не вставать между Минхао и тем, что он считает правильным. Сидеть так близко друг к другу нервирует. Сунён чувствует тепло тела Минхао всего в нескольких сантиметрах от себя, и это ощущается, как незаконченный разговор. Их плечи почти не вмещаются в каркас кровати. Он сосредотачивается на свече из розовой герани, мерцающей на подоконнике, её сильный цветочный аромат мужественно борется с испарениями краски от шкафа. — Ты смотрел этот фильм? — Минхао прибавляет звук. — Неа. — Он хороший. Тебе понравятся выступления. Может быть. Или они заставят его нервничать, заставят скучать по сцене. Сунён незаметно переносит вес тела, отводит ноги в сторону, чтобы они не соприкасались обнаженной кожей. — Ты не устаёшь смотреть фильмы? Минхао смахивает волосы назад одной рукой. — Они здорово отвлекают, — он понижает голос. — Это плохо, что часть меня рада окончанию тура? Очевидно, не по этим причинам. Я просто не знаю, смог бы я закончить. — Это не плохо, — говорит Сунён, хотя и не чувствует того же. — Мы были уставшими. Уставшими — это мягко сказано. Сейчас Сунён не так измотан, но он в два раза несчастнее. По крайней мере, фильмы более хороший способ, чтобы справиться с ситуацией, чем ящики пива Мингю, которые материализуются в коридоре, словно он потратил целое состояние на доставку Yogiyo. И лучше, чем Чан, который высовывается из окна в ванной и курит одну за другой весь день. Сунён не может осуждать. У каждого свои пороки, и, видит бог, у Сунёна есть свои. Вчера он подвернул лодыжку, пытаясь пройти обучающие курсы на Ютубе по стойке на руках под названием «скорпион». Даже если бы Pledis платили ему миллион вон в день, он всё равно не смог бы усидеть на месте. Он скучает по залу. — Если бы ты мог жить в любом фильме, что бы это было? — спрашивает Сунён. — Ла-ла-ленд, — сразу же отвечает Минхао. — Или Твоё имя, если концовка правильная. Может Чунгкингский экспресс. — То есть, точно в романтическом, — ладони Сунёна начинают потеть. Минхао кивает так, будто в этом нет ничего постыдного. Сунён думает, что он выбирает самые странные вещи, из-за которых ему не стыдно. Минхао запускает руку в ящик стола и достает горсть разнообразных конфет «Белый кролик». — Хочешь одну? — Ого! Не знал, что они сделали со вкусом личи. — Они не очень. Джунхуэй заказал набор из разных конфет, — Минхао морщит нос. Сунён кладёт одну в рот и энергично жуёт. Вкус у Минхао изысканный, но ограниченный. Конфеты хорошие. По-летнему сладкие, такие, что напоминают ему о школьных поездках в Чонмасан и душных полуденных походах в горы. Он крутит конфету во рту, наслаждаясь её текстурой, этой роскошью. — Мммм, — Сунён тянется за ещё одной. — Что насчёт тебя? В каком бы фильме ты жил? — Тачки. Без вариантов. Минхао смеётся. Его внимание согревает всю комнату. Сунён погружается в это чувство — ясное, лёгкое удовлетворение. Он впитывает его. Проходит добрых десять секунд, прежде чем он снова вспоминает, почему они заперты здесь вместе. Улыбка сходит с его лица. Насколько это хуёво — чувствовать свет в тяжелые времена? Можно ли ему этим наслаждаться? Странно, что он сейчас смеется? — Включай, как будешь готов, — Сунён откидывается на подушку. Минхао бросает на него внимательный взгляд и нажимает кнопку воспроизведения. Правда в том, что Сунён не может концентрироваться на фильмах на английском, если там нет взрывов. Мстители? Великолепно. Драматичные влюблённые голубки плачут и трахаются, и плачут, пока трахаются? Он изо всех сил старается не заснуть, когда Минхао объявляет перерыв и наливает два бокала изысканного пино нуар. — Я тут думал, — Минхао крутит стакан. Его голос странный и напряжённый. Сунён отрывается от просмотра непрочитанных сообщений в Kakao. — Я хочу извиниться. — За что? — Мы никогда не отрабатывали то, что я сказал тебе на «Weekly Idol», когда попросил тебя перестать вести себя как тигр. И нам так и не удалось поговорить об этом потом. Надеюсь, я тебя не расстроил. — Всё в порядке. Я знал, что ты вызовешься участвовать в этом. И… это было забавно, — Сунён пожимает плечами. Вспоминая тот загадочный комментарий Джунхуэя в аэропорту, он добавляет. — Ты правда так сильно ненавидишь весь этот прикол с тигром? Сунён сделает вид, что всё нормально, если всё пойдёт не так, но ответ Минхао ему важен. Он хочет, чтобы его поняли, если не поддержали. Минхао проводит языком по щеке. Отводит взгляд. — Я не ненавижу это. Я просто не считаю, что тебе это нужно. — Ладно. — Ты понимаешь, что я имею в виду? — Не совсем, — Сунён немного смущенно смеётся. — Ты талантлив, — с чувством говорит Минхао. — Ты усердно работаешь. Ты потрясающий танцор. Ты весёлый и красивый. Тебе не нужны никакие приёмы, чтобы запомниться. Это не то, чего Сунён ожидал. Он откидывается назад в недоумении. Дюжина мелких воспоминаний перестраиваются сами собой. Минхао с презрением отказывается от фансервиса не потому, что это нелепо, а потому, что он считает, что Сунёну не нужно на него полагаться. Потому что он думает, что Сунён может полагаться на свои собственные заслуги, на свой артистизм, и его всё равно будут обожать. Несмотря на то, что он знает, как работает индустрия. Вот как искренне он верит в Сунёна. Глубина его веры поразительна. Нереальна. Сунён чувствует себя затаившим дыхание, униженным и немым. — Оу, — произносит Сунён, — эм, спасибо. Телефон Сунёна выскальзывает из его рук и тонет в простынях. Он ставит бокал на подоконник и смотрит на Минхао, в груди у него всё сжимается, кровь бурлит в жилах. Не знаеь, что сказать. Должно быть, на его лице просыпается озарение, потому что Минхао смотрит на него, по-настоящему смотрит, и он начинает улыбаться. Даже в зените своих фантазий Сунён не мог представить, что попросит о том, чего он хочет, вслух. Но Минхао не заставляет его просить. Он протягивает руку через трепещущее пространство между их телами и прижимает кончики пальцев к подбородку Сунёна. — Хён. Теперь ты понимаешь? — Минхао понижает голос. Очень осторожно Сунён дотрагивается большим пальцем до точки пульса на запястье Минхао. Палец за пальцем он обхватывает ладонь, образуя свободное кольцо. Минхао наклоняет голову. На его лице появляется улыбка. — Думаю, да, — говорит Сунён. Минхао проводит подушечкой большого пальца по изгибу челюсти Сунёна. Он смотрит в глаза Сунёна, влево, вправо, затем повсюду, на всё это, на весь несовершенный ансамбль его лица. Сунёна осознаёт приближение этого момента и думает: наконец-то. Он закрывает глаза. Первый поцелуй? Медленный. Минхао нежно прижимается губами к губам Сунёна, позволяя руке естественным образом подняться и обхватить лицо Сунёна. Его прикосновение снимает какое-то невидимое, пьянящее напряжение, царящее в комнате; Сунён нежно отвечает на поцелуй. Тепло кружит ему голову. Он прижимается к нему. Минхао на вкус как вино, как кремовая конфета, как всё, что они разделили этой ночью. Он начинает новый поцелуй, прежде чем заканчивается первый. У Сунёна, блять, сводит живот. Прямо как во всех фильмах. Минхао наклоняет голову. Его нос касается носа Сунёна. Поцелуй продолжается, бесконечный и тихий. Сунён открывает рот, наслаждаясь влажным скольжением языка Минхао по его губам. Он уже почти дотянулся рукой до шеи Минхао, когда в глубине сознания промелькнула далекая мысль: не прикасайся. Сидеть на своих руках больно, но Сунён все равно это делает. Убирает их, как непослушных питомцев. У Сунёна перехватывает дыхание, когда рука Минхао скользит по его волосам и хватает их. У Минхао вырывается смешок. Он звучит счастливо. Боже, он звучит так счастливо… Сунён издает низкий, случайный горловой звук. Его глаза распахиваются достаточно долго, чтобы заметить, как Минхао начинает отстраняться, выражение его лица слишком близко, чтобы можно было прочесть, но Сунён бросается за ним. Ныряет обратно. Он смыкает их губы, неуклюже и нетерпеливо. Он не хочет, чтобы это заканчивалось. Он не знает, что будет чувствовать через тридцать секунд. И он может подобраться поближе, думает Сунён, он может протянуть руку и прикоснуться к тому чуду, что живет внутри Минхао, если только наклонится вперёд и… Минхао отстраняется. Он ослабляет хватку на волосах Сунёна и целомудренно одаривает его первым, вторым поцелуями. Это эффективное и мгновенный переключение. Ему не нужно отпускать, потому что Сунён делает это первым. Сунен отскакивает. Реальность возвращается по кусочкам: тонкий привкус кого-то чужого на губах, белый луч света от лампы Минхао в виде полумесяца, шуршание конфетных оберток под его бедром. Он только что поцеловал Минхао. Нет, Минхао поцеловал его. — Я так давно хотел это сделать, — говорит Минхао. Его глаза выпучены, большие, тёмные и глубокие. — Ты хотел этого, — Сунён вздрагивает. — Да. — Насколько давно? Минхао колеблется. Сунён думал об этом. У него есть свои подозрения, маленькие и удивительные. — Тогда, когда я… когда мы нарушили твою гейсу… — Очень давно, — повторяет Минхао. Что означает да. Что означает годы. Сунён прижимает костяшки пальцев ко рту, потому что не уверен, — он сейчас рассмеётся, заплачет или его вырвет. А может, и то, и другое вместе. Его желудок стягивается в тугой узел. Сложно представить, чтобы кто-то вроде Минхао, такой честный и преданный, скрывал такой большой секрет. И всё же, каким-то образом, это вполне объяснимо. Его чувства и так были не секретом. Просто Сунёну потребовались годы, чтобы увидеть вещи такими, какие они есть. — Ах, я действительно не знал, что ты так себя чувствуешь, — в его голосе слышится истерика. — Я раньше не хотел, чтобы ты знал. — Что изменилось? Наконец, Минхао отводит взгляд. Его уши порозовели. Оттенок на грани неона. — Я начал надеяться, наверное. Хоть Минхао и покраснел, как настоящий профессионал, он не выглядит испуганным. Сунён ничего не может с собой поделать — он встает, запирает дверь и скрывается в её тени. Это не баловство на вечеринке. Это не пьяные игры. Это не лёгкость доступа, не скука и не сексуальная неудовлетворённость. Он не знает, что делать; он и представить себе не мог, что зайдет так далеко. Сердце словно выпрыгивает из груди. К горлу подступает горькая смесь радости и страха. Он хочет, чтобы Минхао прикасался к нему снова, и снова, и снова. Минхао наблюдает, как все это отражается на его лице. — Боже, — теперь Сунён смеётся. — Всё это время. Я был… мы были такими незрелыми тогда. Мы были просто детьми. — Были. — Это всё ещё моё самое большое сожаление. Нарушение твоей гейсы. — Я бы хотел, чтобы ты так не думал, — Минхао выпрямляет ноги и садится на край кровати, чтобы они были ближе друг к другу. — Я имею в виду, да, это было ужасно. Я не хочу, чтобы это повторилось. Но я не жалею, что оттолкнул тебя той ночью в отеле. Я хотел, чтобы когда ты поцелуешь меня в первый раз, это было по-настоящему. Господи. Кто вот так говорит такие вещи? Следующий вздох Сунёна прерывистый. Он в три шага пересекает комнату и останавливается прямо перед раздвинутыми бёдрами Минхао. Дверь заперта. Никто не придёт и не помешает им. Ему хочется протянуть руку и коснуться большим пальцем уголка розового рта Минхао. Ему хочется опуститься на колени. Он хочет многого, и всё это одновременно ужасающе, возбуждающе и внезапно, мучительно возможно. — Ты хотел, чтобы это было по-настоящему, — повторяет Сунён. — Да. Это нормально? Минхао поднимает взгляд из-под тёмных ресниц. У него то самое выражение лица, которое Сунён видел уже тысячу раз до этого: Этот пируэт был правильным? У меня получилось в этот раз? Сунён думает о Джинхи, о том, как сильно она ему нравилась, как ему нравилось прикасаться к ней. Это так сильно отличается, словно происходит с ним впервые. Он не знает, что значит «по-настоящему». Он так сильно хочет разобраться, что у него дрожат руки. — Думаю, да, — Сунён запинается, не в силах выразить словами то, что он чувствует. — Да. Я всё ещё… я ещё не разобрался, что… — Не спеши. — Окей. — Хён, правда. Я знаю, что это много. Ты можешь подумать об этом. В его защиту можно сказать, что Сунён действительно думает об этом. Примерно две секунды. Затем он сглатывает невероятный ком эмоций в горле и встаёт между бёдер Минхао. — Можно я снова тебя поцелую? — спрашивает он. Минхао мгновенно расслабляется. Он кладет руки на талию Сунёна и ловит его, как рыбу на крючок. Минхао поднимает лицо, открытое и счастливое, и он такой чертовски красивый, что колени Сунёна превращаются в желе прямо посреди спальни. — Да, — говорит Минхао. — Пожалуйста, сделай это. Сунён помнит, как, когда он был младше, он пытался зафиксировать каждый переломный момент своей жизни. Потеря дома, где он провёл детство. Обретение своей гейсы. Дебют. А теперь это: поцелуи с Минхао. Прикосновение к его лицу, к его бёдрам. Краснея, словно в полдень посреди лета. Когда Минхао засыпает, Сунён осторожно выбирается из постели и ложится ничком на пол. Он подпирает голову руками. Он касается губ, припухших от поцелуев. Он долго смотрит в стену, позволяя мыслям блуждать по кругу. Нравится ли ему Минхао? Вероятно. Хочет ли он этого снова? Да. Что это значит для продления их контракта? Пиздец, если кто-нибудь узнает. Должен ли он купить цветы Минхао и действительно дорогую бутылку Маотай? Нет, это было бы безумием. Они должны сказать мемберам. Они не должны говорить мемберами. Он должен сказать своим родителям. Он определенно не должен говорить своим родителям. О Боже. О боже. Когда небо начинает сереть в предрассветном сумраке, Сунён забирается обратно в кровать. Минхао ёрзает и издаёт раздражённый, едва живой звук. — Извини, — шепчет Сунён. Он быстро забирается под одеяло. Старается держаться одной стороны кровати. Минхао переворачивается на другой бок и аккуратно прижимается к Сунёну. Он мгновенно засыпает. Сунён повторяет за ним, стараясь не волноваться. Правила ослабляются одно за другим. Возвращаются перемещения между общежитиями. Новые расписания появляются в их почтовых ящиках. Сунён практически выламывает дверь в зал ждя практики. Он засиживается допоздна, превращаясь в ночного бродягу — и не один раз, а снова и снова, вместе с Чаном, Херим и несколькими парнями из Team Same, переключая треки один за другим прямо с ноутбука Джихуна. — Я хочу устроить праздник, — заявляет Сунён в первый же вечер. — Что-нибудь яркое. Энергичное. — Что-то действительно цепляющее, — уже кивает Чан. — Цепляющее, — повторяет Сунён, и идея пускает корни. Он расхаживает перед зеркалами, поскрипывая кроссовками. — Да. Мы могли бы буквально ловить друг друга. Краем глаза он замечает, как Чан и Херим обмениваются взглядами. — Я слушаю, — говорит Херим. — Как падение доверия. Это может быть метафорично. Мы можем подбросить кого-то в воздух, как… И Сунён снова в деле. По-настоящему в деле. Сунён как раз отрабатывает бридж в хореографии к My My, когда раздаётся стук в дверь. Он смотрит на часы: 3:26 утра. Сквозь жалюзи проглядывается лишь кромешная тьма. Единственные, кто еще может находиться в это время в здании компании, — Джихун или Бэкхо, поэтому он просто кричит: — Да? Входит Вону с наушниками на шее, одетый в спортивный костюм и бейсболку. — Оу, — Сунён опускает руки и поворачивается. — Привет. — Привет. Сунён вдруг осознаёт, что они уже давно не разговаривали один на один. По крайней мере, с тех пор, как закончился последний карантин. Несколько дней. Может быть, недель. Неловкость — неподходящее слово, они слишком долго дружат. Но что-то не так. Какое-то напряжение. — Мы можем поговорить? — Вону садится на один из пластиковых стульев около динамиков. — Да, секунду. Я почти закончил. Вону пустым взглядом смотрит на свою обувь. — Мы снимаем в пятницу, — объясняет Сунён. Если это ещё одна попытка вмешательства, то он этого не хочет. — Мне просто нужно сделать всё правильно до того, как… — Она сказала «нет». Сунён замирает. — Что? — Кюнча сказала, что больше не хочет жениться. Не сейчас, может, никогда. Гравитация исчезает. Сунёну кажется, что он слышит нечто невозможное. Все остальные опасения улетучиваются. Он спешит занять место рядом с Вону. — О боже, — Сунён тревожно ёрзает руками по собственному свитеру. — Что? Почему? — Она не хочет… — Вону качает головой и с трудом сглатывает. Он не отрывает взгляда от своих ботинок. — Я знал, что ей нелегко воспринимать меня как… — он машет рукой перед своим лицом, — айдола. Но я не знал, что это будет настолько сложно. — Вону, мне так жаль. — Я такой тупой. Я замечал эти знаки. Я подумал, что у неё могут быть сомнения, но я просто не хотел этого признавать. Решительно, потому что если он что-то и знает, то это точно, Сунён говорит: — Ты не тупой. И то, что она передумала насчёт замужества, не значит, что она передумала насчёт тебя. У Вону перехватывает дыхание. — Она любит тебя, — добавляет Сунён, чувствуя пустоту и отчание. — Не достаточно сильно, — говорит Вону. Сунён резко вздыхает. Глупо спрашивать, ты уверен? Вону не стал бы говорить, если бы не был уверен. Сунён не может представить себе мир, в котором Вону и Кюнча… что, расстаются? Как подростки, которые ссорятся из-за мелочей в хагвоне? Вону знает Кюнчу дольше, чем Сунёна. Это не было бы разрывом отношений. Это было бы потерей части себя. — Как ты думаешь, — колеблется Сунён, — есть способ это исправить? Двигаться дальше? — Я не знаю. Я хочу будущего с ней. Если она не может видеть это будущее… — Брак ведь не единственный вариант, — Сунён опускает взгляд и теребит развязавшуюся нитку на подоле своей толстовки. — Вы можете построить совместное будущее и без свадьбы. — Я знаю… конечно. Я просто… — Вону влажно смеётся, — у нас так мало нормальных вещей. Ни общежития в колледже, ни кабинета в офисе, ни обычного столика где-нибудь в кафе. Никаких походов по пабам по выходным, если только мы не хотим, чтобы нас окружала толпа. И я не… я не люблю жаловаться. Я просто хотел хоть раз стать частью обыденности. Точно. Сунён думает, как было бы здорово пройтись по улице одному. Без солнцезащитных очков, без маски, без шляпы. Только солнце, освещающее лицо, и ему никуда не надо. Может быть, кофе со льдом. Может, Минхао, идущий рядом с ним. — Эта работа, — осторожно говорит Сунён, — действительно особенная. Но никто не может заниматься ею вечно. Если вы оба хотите обычной жизни вместе — это нормально. Вы можете этим заняться. Вону закрывает лицо руками и вздыхает. Он обязан выступать в Seventeen, к счастью или нет, до следующего лета. А что потом? Мир ему открыт. Вону талантлив и находчив, пусть и не слишком амбициозен. Он запросто найдёт работу в сфере видеографии или звукорежиссуры. Сердце Сунёна замирает, когда он представляет это, но он может себе это представить. — В этом и проблема, — мямлит Вону. — Я хочу и того, и другого. Я хочу и дальше этим заниматься. Я хочу жениться на ней. — Хорошо, — Сунён гладит Вону по спине. — Я знаю, чего я хочу больше. Я просто не хочу этого признавать. Это самое ужасное последствие гейсы Вону: он не может лгать даже себе. Сунён едва ли может осознать это давление. Представьте, что вы знаете себя настолько хорошо, чтобы верить абсолютно всему, что говорите. Даже поверхностно. Даже в полусонном состоянии. Сунён кладет ладонь на сгорбленные лопатки Вону. — Ещё есть время сделать этот выбор. Они разговаривают до самого утра. Вону медленно и тщательно запоминает весь разговор. Грудь Сунёна кажется такой тяжёлой, что тянет его к полу, как якорь. У него нет никакого совета на этот счет, только сочувствие. Которого никогда не бывает достаточно. Весна короткая и непривычно тёплая. Сунён организует своё время вокруг камбека, родителей, Минхао и Вону — именно в таком порядке. Он узнаёт, как долго заваривать пуэр. Он звонит своему харабоджи. Он встречается виртуально с финансовым консультантом и, запинаясь, рассказывает о своей давней мечте: новая, хорошая квартира для родителей. Он спрашивает Вону, если ты не против, можно мне сегодня поспать у тебя в комнате? У Хансоля завтра на рассвете съёмка с соблюдением социальной дистанции. Вону ворчит, но соглашается. Они оба делают вид, что не видят ничего странного в том, что тот постоянно спит в общежитии. Иногда Минхао пишет Сунёну. Скандальные, неподобающие сообщения, вроде ты где сейчас? и хочешь фильм глянуть? Иногда Сунён пробирается в комнату Минхао, запирает дверь и целует его, прижав к стене, как будто им по девятнадцать и они до чёртиков возбуждены. Он вводит себе привычку теребить пальцами подол рубашки Минхао, сжимать колени, чтобы не наклоняться слишком близко. Однажды вечером Сунён пришёл прямо из студии. Он был полон энергии и так горячо болтал о потенциальных сольных проектах, что Минхао перебил его: — Тебе стоит поговорить с Джихуном. Он помогает мне с Falling Down, он и тебе поможет с этим. Сунён пристально смотрит на него. Его отвлекает изгиб губ. — Ага. Ты прав. Эй, ты кому-нибудь рассказывал об этом? — Об этом? Нет, но… — лицо Минхао искажается от удивления. Он колеблется. — Можно я поцелую тебя ещё раз? — Сунён продолжает. — Знаешь, ты не обязан каждый раз спрашивать. — Эм. Нет, обязан. Губы Минхао дёргаются. Он кладёт руку на челюсть Сунёна. Размашистым, жарким движением пальцев он приподнимает подбородок Сунёна и начинает целовать его шею, медленно и тщательно, как он делает всё. Блять. Сердце Сунёна бешено колотится. Не имеет значения, что они трогают друг друга только выше пояса. Сунён никогда не чувствовал себя таким открытым. Ни перед десятью тысячами людей, ни перед десятью тысячами камер. Здесь, полностью одетый, в магическом ореоле внимания Минхао, он чувствует себя совершенно голым. Он сжимает обе руки в кулаки на свитере Минхао и крепко прижимается к нему. Going Seventeen тоже возвращается, примерно с несколькими сотнями новых правил на площадке. В первое утро съёмок все нервничают. Напряжение накатывает, словно летний дождь, холодно и неожиданно. Сунён чуть не столкнул локтем холодный кофе Сынквана прямо в канаву и получил заслуженный выговор. Он ловит себя на том, что улыбается, несмотря на пылающее от ярости лицо Сынквана. Они не собирались вместе вот так, всей группой, уже несколько недель. Это приятно. Нормально. Джихун встречает его в тёмном фойе ресторана, крепко обнимая. — Ты что, к стилисту ходил? Что за хуйня? — Ага, — Сунён смущённо откидывает выбившуюся прядь волос, падающую ему на лоб. Он всю жизнь был блондином. — Каждые несколько недель они присылали кого-нибудь в общежитие, чтобы подкрасить мои корни. — Был такой вариант? Ахуеть просто. Почему мои волосы на той неделе подстриг Мингю? — Почему ты ему позволил? — смеётся Сунён. — Он может быть убедительным, — хмыкает Джихун. Они входят в просторный обеденный зал с открытыми кирпичными стенами и изысканными золотыми безделушками, расставленными на длинном столе. Съёмочную группу от съёмочной площадки отделяет полоска изоленты. Сунён вежливо здоровается с режиссёрами и протискивается между Вону и Джихуном. Сегодня их единственная задача — есть еду на вынос и выдумывать всякую ерунду про блюда. Легко. Минхао расположился на противоположном конце стола, его плечи обтягивает пушистый серый кардиган. Он кажется мягким на ощупь. Возможно, таким же мягким, как щеки Минхао. Сунёну хочется откинуть чёлку с его лица, соприкоснуться кончиками их пальцев под столом, на том коротком кусочке пространства, который не видят камеры. Прошло уже несколько часов с тех пор, как они расстались в ванной Минхао. Сунён улизнул оттуда после того, как они бок о бок чистили зубы и корчили перед зеркалом чудовищные, глупые рожицы. Одно только воспоминание поднимает настроение Сунёну. Он чувствует, как на его лице появляется нелепая ухмылка. — Перестань пялиться, — бормочет Вону. — Это смущает. Режиссёр даёт команду. Сунён хочет пнуть Вону, но по доброте душевной сдерживается. Но он всё равно бросает на него злобный взгляд, не обращая внимания на то, что это заснимут камеры. Вону не знает точно. Он не может насмехаться над Сунёном, пока нет. Тhе8 в роли Хоши: [Внезапно становится эмоциональным] Вау, ребята. Это так мило. Тhе8 в роли Хоши: Привет-привет!.. *рыдание* вы сегодня хорошо поработали. Я всегда считал вас самыми крутыми. Твоя яркая сторона, энергия, тигриные когти на ногах, тигриные волосы, тигриные плечи — все это сделает тебя еще более крутым тигром. Поэтому, я хоранхэ тебя, Хоши. — Спешл SEVENTEEN на 5-ю годовщину Сунёну исполняется двадцать шесть лет во время жуткой летней грозы. В общежитии царит настоящая сырость. Лужи растекаются по полу кухни. Кто-то — Чан — вчера вечером оставил окно открытым, и теперь тостер может быть смертельно опасным. Сунён осторожно пробирается по скользкому кафелю, дрожа, несмотря на накинутую на плечи ветровку. Релиз альбома уже не за горами. Слухи о Hybe, приобретении и творческом направлении крепнут, но Сунён слишком занят, чтобы следить за половиной из них. Сынчоля как минимум дважды в неделю вызывают на совещания с руководством. Эта хуйня выматывает. Сынкван не помогает; он продолжает тихо высказывать своё беспокойство по поводу ситуации где-то в глубине комнаты: Они действительно выкупят нашу долю? У нас есть выбор? Как будет выглядеть всё это приобретение? Что, если они аннулируют наши контракты и заставят нас уйти в этом году? Они могут это сделать? Хён, они могут это сделать? На большую часть дня Сунён забывает, что сегодня его день рождения. На него это не похоже. Сейчас он думает только о своей постели, пока бродит по темной квартире, надеясь, что Хансоль уже дома и он сможет вздремнуть, прежде чем ему нужно будет выходить в лайв. Дверь спальни со скрипом открывается. Сунён включает свет. К его кровати прислонён широкий холст — настоящая картина. Жёлто-оранжевая и чёрная, хаотичная и энергичная. От буйства красок захватывает дух. Сунён останавливается на пороге и бросает куртку на ковёр. Он сразу узнаёт эту работу. — Мёнхо? — зовёт Сунён. Ему плевать, услышит кто-то или нет. Снова, задыхаясь, — Мёнхо. На мгновение повисает тишина, а затем по коридору раздаётся тихий топот носков. На лице Минхао играет самая застенчивая улыбка. — Ты… — вопрос застревает у Сунёна в горле. — Это для меня? — Да. Тебе нравится? — Она такая крутая! — восклицает Сунён. — Ты сам это сделал? Серьёзно? — Да. Сунён пересекает комнату и дотрагивается до картины. Она совершенно сухая. Минхао закончил работу над ней как минимум несколько дней назад. Он думал о дне рождения Сунёна, даже в разгар промоушена камбека. Он думал о Сунёне. Медленный раскат грома проносится над зданием, сотрясая оконные стекла. Сунён ощущает этот звук во всём теле, словно импульс слабого электричества. Он оглядывается через плечо на Минхао, замешкавшегося на пороге. Он нервно сжимает руки. Сунён затаскивает его в комнату, пинком закрывает дверь и целует его. Минхао от неожиданности разражается смехом: — Ты… Их зубы лязгают друг об друга. Чей-то клык задевает губу Сунёна, и возникает короткая, яркая вспышка боли — крошечный порез. Они целуются сквозь кровь. Руки Минхао почти закрывают лицо Сунёна, когда он, по-лягушачьи, ведёт их к кровати и падает на неё спиной. Он прижимает Сунёна к своему бедру. На их одежде остался дневной аромат одеколона, от которого Сунён чувствует себя голодным. Жасмин. Мускус. Иланг-иланг. Молния, словно вспышка фотоаппарата, ослепляет внутреннюю сторону век Сунёна. Он отстраняется, чтобы посмотреть в окно. Глупо — они же на двадцать втором этаже. Здесь нет папарацци. Их здание становится эпицентром следующего раската грома; Сунён чувствует, как волосы на затылке встают дыбом. Он дрожит. — На улице хреново, — Минхао откидывается на смятые простыни, его грудь тяжело вздымается. — Ага. Звучит отвратительно. Они даже не потрудились включить лампу. В странном, ярком свете вечерней грозы лицо Минхао сияет. Розовое лицо. Белые зубы, высунутый в улыбке язык. Блестящие глаза. — Мне нравятся грозы, — говорит Минхао. — Это захватывает дух. — И мне! — Я знаю, — говорит Минхао с нежностью, и сердце Сунёна чуть не выскакивает из груди от прилива чувств. — Спасибо тебе за картину. Я повешу ее в родительском доме. — Правда? — Минхао сияет. — Конечно! Она слишком чудесна, мы не можем оставить ее в общежитии, — Сунён берёт Минхао за руку и переплетает их пальцы. — Я не знаю, как отплатить тебе. — Это… ты не должен? Это подарок на день рождения! — Я имею в виду, за всё, — Сунён, смущенный, продолжает. — Ты хорошо заботишься обо мне. Даже когда это он должен быть тем, кто заботиться о Минхао. В последнее время всё взаимно. Улыбка Минхао увядает. Он садится. — Ты был первым человеком, с которым я чувствовал себя комфортно в Сеуле. Ты заботился обо мне, как о члене семьи, годами, — Минхао подносит костяшки пальцев Сунёна к губам. — Сунён, тебе не нужно меня благодарить. — Оу, — говорит Сунён, и глупо чувствует, что может вот-вот заплакать. Он сжимает руку Минхао. — Извини, я не спросил раньше, но могу я… Минхао накрывает его губы своими ещё до того, как он успевает озвучить вопрос. Они всё ещё лежат вместе, капли дождя падают на окно, когда Минхао вздыхает. Вздох действительно тяжелый. Кинематографичный. Его плечо напрягается и двигается под шеей Сунёна. От влажности их кожа прилипает друг к другу. С кем-то другим это было бы отвратительно. Это все еще в какой-то степени отвратительно, но Сунёну плевать. Сунён запрокидывает голову и пытается встретиться с ним взглядом. Минхао же смотрит в потолок. Его глаза широко распахнуты. Будто кровать привязывает его к планете. Сунён обеспокоенно хмыкает. — Эй, — говорит он. Минхао хмурит брови. — О чем ты думаешь? — Сунён тычет его в щёку. Темная прядь волос прилипла к уголку рта Минхао. Он небрежно смахивает ее. Сунён следит за движением его пальцев и забывает о своём вопросе. — Ты будешь снова подписывать контракт? — Минхао наконец смотрит на него. — Да, — говорит Сунён. — Конечно. Минхао моргает и ничего не говорит. Эта череда вопросов и ответов была настолько неожиданной, что Сунёну требуется некоторое время, чтобы осознать, что тишина настораживает. Сейчас тот момент, когда Минхао должен сказать, супер, я тоже. Вместо этого он молчит. Сунён думает: они разрешат мне делать сольники. Сунён думает: я не смогу сделать этого без Джихуна. Сунён думает: я хочу большего, всегда хочу большего, но если вы с Вону уйдёте, это всегда будет казаться чем-то меньшим. У Сунёна не хватает смелости задать такой же вопрос в ответ. Минхао мог бы стремительно начать свою карьеру в Китае всего за час, если бы захотел. У него, Джунхуэя и Джошуа, как ни у кого другого, есть веские причины отказаться от этого обязательства. Минхао мог бы поехать домой. У Сунёна перехватывает горло от страха. Он садится и хватает свой телефон. — Давай закажем доставку! Я хочу джампонг. Минхао кладёт подбородок на плечо Сунёна и позволяет разговору замяться.