and I, light-eater

(A kiss can destroy a philosophy.) —Anaïs Nin После новогоднего выступления Сынчоль пишет в групповой чат: Приходите все на шестой этаж. Давайте выпьем ккк Сунён уже наполовину смыл макияж, чёрные, словно смола, полосы стекают по его лицу. Он моргает, избавляясь от химического жжения в глазах, и отправляет большой палец вверх в ответ на сообщение Сынчоля без всякого намерения идти. Он устал. Спёртый зимний воздух раздражает его поры. На днях он пропустил звонок от своей матери, и она до сих пор злится из-за этого. Это была долгая неделя. Затем раздаётся стук в дверь спальни. Минхао прислоняется к противоположной стене. На нем поразительно уродливый коричневый свитер, его лицо чистое и сияет. У Сунёна пересыхает во рту. — Привет, — говорит Минхао. — Привет, — Сунён выскальзывает в коридор и закрывает за собой дверь. — Хансоль уже спит. — Ты собираешься спускаться? — Я… конечно. Пойдём. Сунён спешит ополоснуть лицо водой и схватить тапочки. Он думает о той ослепительной доле секунды за кулисами МАМА на прошлой неделе, когда он подумал: Минхао хочет поцеловать меня. Он уже бывал в таком положении раньше. Он знает, как одно мгновение — слово, прикосновение — может привлечь внимание к тому, кого, как казалось, ты хорошо знаешь. Одно небольшое изменение в восприятии? Этого достаточно. Внезапно всё меняется. Только на самом деле всё не совсем так. Минхао жалуется, что они поднимаются на лифте, а не по лестнице. Он прислоняется к золотым перилам и рассматривает себя в зеркале, поправляя массивное ожерелье от Chanel. Флуоресцентные лампы подсвечивают его лицо. Так было всегда. Сунён все равно, блять, просто пялится на него. Суть в том, что Минхао всё тот же. Абсолютно такой же. Пушистые темные волосы. Длинные, беспокойные пальцы, постукивающие по его собственному бедру. Это тот человек, который однажды обманом заставил Сунёна чихнуть прямо в лицо Хансолю. Он — человек, предпочёвший нарушить свою гейсу, вместо того, чтобы позволить Сунёну поцеловать своё лицо. А ещё он тот человек, который иногда смотрит на Сунёна так, будто хочет проникнуть прямо в его тело. Он просто… Минхао. Сунён не знает, что с этим делать. Лифт издаёт динь-динь. Двери открываются, разъезжаясь. — Ты дал какое-нибудь новогоднее обещание? — спрашивает Сунён. — Да, — Минхао поднимает брови, — но если я тебе скажу, то оно не сбудется. — Это не так работает. — Ты не можешь этого знать. — Все это знают. Их пункт назначения находится в противоположном конце коридора. Сунён еле волочит ноги, растягивая этот редкий момент полу-уединения. Минхао тут же замедляется, чтобы идти с ним в одном темпе. Это такая мелочь, эта сверхъестественная осведомленность, но она заставляет Сунёна чувствовать себя так, будто его ударили локтем в живот. Он понятия не имеет, когда это началось. Как долго Минхао наблюдает за ним. Сунён останавливается у окна в коридоре, привлеченный сияющим видом Каннама. Цифровой рекламный щит окрашивает небо в белый, затем в зелёный цвет. Минхао засовывает руки в карманы и тоже останавливается, не задавая вопросов. — Ненавижу новогодние празднования, — признаётся Сунён. — Все ведут себя так, будто мы начинаем всё сначала, когда переворачиваем календарь, но это не так. Я никогда не чувствую никаких перемен. — Ты совсем этим не наслаждаешься? Сунён пожимает плечами. — Я имею в виду, я люблю вечеринки. Моя мама готовит ттоккук. Но я никогда не чувствую себя старше, или умнее, или как там ещё предполагается, что надо себя чувствовать. Ты понимаешь, о чем я? Минхао обдумывает это. Неоновые огни струятся по его волосам, выделяя его силуэт на фоне унылого коридора. — Думаю, да. Но мне всегда нравилась атмосфера. Нам нужно время от времени напоминание о том, что время идёт. Чтобы мы ценили его. — Немного слащаво. — Ага. — Ты говоришь, как мой дедушка. — Я приму это за комплимент. Но теперь он хмурится. Сунён осторожно берёт его за запястье. — Нет, просто… у тебя действительно хороший подход к этому. Точно лучше, чем отношение Сунёна. Он чувствует себя смирённым точкой зрения Минхао. Холодный сквозняк свистит в окно, заставляя Сунёна вздрогнуть и придвинуться ближе. Минхао замирает. Сунён паникует и отпускает его запястье. — Гонка до двери? — Окей, Джунхуэй. — Тц, забудь. Не говори так. — Нет, давай сделаем это, — Минхао подпрыгивает на пятках. Внезапно его лицо затмевает весь свет в комнате. — На что спорим? — Чего ты хочешь? — Чего ты хочешь? Вся кровь в теле Сунёна начинает странно пульсировать. Сердце дрожит. — Эм. Победитель может позаимствовать что-нибудь из гардероба проигравшего. Рука Минхао тянется к ожерелью. Как будто Сунёну нужна эта двадцатикилограммовая махина. — Хорошо, — медленно говорит он, — но если ты что-нибудь сломаешь, я подам в суд. — Конечно. Минхао встаёт в позицию: — Раз, два… Сунён уже убежал. У него едва хватает воздуха, чтобы смеяться. За его спиной раздаётся пронзительный крик Минхао. Сунён уже в двух шагах от двери апартаментов, когда Минхао догоняет его и хватает за талию. Он дёргает, Сунён теряет равновесие, и они падают на пол, переплетаясь ногами. Сунен кашляет от пыли с ковра. Его улыбка такая широкая, что даже больно. Прошло так много времени с тех пор, как они вот так баловались. Конечно, до того, как Минхао получил свою гейсу, когда их самой большой проблемой было опоздание на тренировку из-за того, что они снова переполнили стиральную машину. Они больше не дети — но прямо сейчас Сунён чувствует себя молодым в самом лучшем смысле этого слова. Он откатывается от Минхао и ложится плашмя: — Ты жульничал. — Ты жульничал, — Минхао сжимает в кулаке клетчатую фланелевую рубашку Сунёна и смотрит на воротник. Костяшки его пальцев касаются горла Сунёна. — Отдай мне эту рубашку. — Что… эту? — Да. Я хочу её. — Прямо сейчас? Ты хочешь снять с меня рубашку? — Ты бы отдал мне её прямо сейчас? — Минхао моргает. На ум приходят тысячи колкостей. Это забавно, Мёнхо. Или, если ты хочешь увидеть мою грудь, приди как-нибудь в зал. Или, я не занимаюсь сексом на первом свидании. Вся эта кокетливая, изворотливая хуйня, которую Сунён годами отрабатывал на фанатах. Он наклоняет голову набок, чтобы как следует рассмотреть Минхао. Минхао смотрит в ответ. Не моргая. Его взгляд скользит вниз, к губам Сунёна, как будто он готов вцепиться в ответ Сунёна, как только тот покинет его тело. Дверь апартаментов распахивается. В полумраке появляется Вону, щурясь. — Вы заходите? Атмосфера меняется в мгновение ока. Нелепо вот так валяться на полу. Должно быть, они выглядят сумасшедшими. Минхао тут же вскакивает, стряхивая невидимую пыль со свитера. Его уши розовеют, когда он протискивается мимо Вону и молча исчезает в квартире. Сунёну требуется больше времени, чтобы подняться. Крючок, леска и грузило — Минхао поймал его. Прикончил. Ещё полсекунды смелости, и Сунён расстегнул бы первую пуговицу на своей рубашке. Головокружительное осознание для часа ночи на скрипучем полу коридора дома. — Всё в порядке? — тихо спрашивает Вону. — Ага, — Сунён пытается рассмеяться, но чувствует себя не очень хорошо. Он проскакивает мимо Вону. Разговоры в соседней комнате накладываются один на другой. Смех Сынчоля перекрывает пронзительный голос Сокмина, заглушая знакомый звон дешёвых рюмок. По стене ползают бесформенные синие тени. Если Сунён сможет вернуться к исходной точке, к привычным отношениям, всё будет хорошо. Остальное не будет казаться таким уж важным. Верно? Вону касается его плеча. Сунён замирает. — Ты знаешь, что всегда можешь поговорить со мной о чём-угодно, — говорит Вону. Он использует тот мягкий тон, который бывает у него в разговорах с маленькими детьми, котами и Сынкваном в плохие дни. Сунён не слышал его уже несколько месяцев и никогда не слышал в свою сторону. Почему-то это самое унизительное — быть увиденным не в форме, знать, что Вону знает о том, что что-то изменилось во внутренних процессах мозга Сунёна, даже если он не понимает природу этих изменений. Сунён сглатывает ком в горле и кивает. И всё равно уходит. Последняя вещь, которую я хочу всем сказать: мы должны жить жизнь, которая принадлежит нам. Пока вы четко представляете, чего хотите, просто живите своей жизнью в соответствии с тем, как вы хотите жить. Мнение других людей не имеет к вам никакого отношения. Я желаю, чтобы все сожаления этого года стали замечательными сюрпризами в следующем году. Давайте вместе усердно работать в 2019 году. — Обновление Вейбо The8 перев. svtweibo (англ.) Сунён расстаётся с Джинхи в первую среду 2019-го года. По переписке. И немедленно жалеет об этом. Но времени на встречу между церемониями награждения, записями песен и записями в салоны просто нет. Она отвечает меньше, чем через минуту. Просто — ок. Стыд накрывает Сунёна, словно тяжёлое одеяло. Ему нравилась Джинхи, он был очарован её вниманием и чувством юмора. Всю эту неделю он мысленно возвращался к ней — к изгибу её обнажённой лодыжки, к звону её вечернего смеха. Их отношения были несовершенными и застойными; она не нравилась ему так сильно, как он бы того хотел. Ничего из этого не было её виной. Сунён задергивает шторы и не выходит из комнаты. Он ни с кем не разговаривает вне расписания, даже с Хансолем. Никаких сообщений. Никаких социальных сетей. Он хочет побыть в одиночестве настолько, насколько позволяет его образ жизни. Так проходят дни. Мемберы замечают, но ничего ему не говорят. По крайней мере, в лицо. Сунён благодарен за это. Он выходит из своего добровольного затворничества как раз к Лунному Новому году, чувствуя себя облегчённым. Освежённым, если не сказать обновлённым. Готовым. Март выдаётся мягким. Поздний снег выпадает беспорядочными, полурастаявшими хлопьями, которые смачивают пальто Сунёна, словно дождь. Движение по всему городу остановлено. Впервые за несколько месяцев их график позволяет им расслабиться. Когда Бомджу вызывает его в студию, Сунён приносит горячий кофе. Не удивительно увидеть Джихуна в кожаном кресле. Он ни на секунду не покидает аппаратную во время препродакшена. Удивительно увидеть Минхао. — Извини, — говорит Сунён, раздавая стаканчики, — я не знал, что ты здесь. — Я здесь сегодня на каждой сессии записи, — мягко говорит Минхао. Он не отрывается взглядом от телефона. — Надеюсь, ты практиковался. А. Конечно. Сегодня они записывают китайскую версию Oh My. Вполне логично, что Минхао будет всё время торчать тут и помогать. Сунён чувствует себя глупо из-за того, что не подумал наперед. Джихун делает громкий глоток и кривится: — Ну и говно. Ты заказал в том кафе возле музея? — Ага. — Фу. — Тебе не нравится? — Никому там не нравится. Ты буквально их единственный клиент. Ты и голуби, которые пьют из канавы. Бомджу бормочет что-то бессвязное и выходит на перекур. Вот что подсказывает Сунёну: сегодня плохой день. Ногти Джихуна обкусаны до мяса. Кожа на лице Минхао розовая и в пятнах, как будто он все утро ковырял её. Воздух в комнате насыщен фальшивым весельем. Это похоже на одну из их репетиций в три часа ночи, когда амбиции иссякают, и остаются только злоба и мышечная память. Сунёна садится на диван так близко, что его колено едва касается колена Минхао. Минхао прижимается к нему. Его взгляд скользит по телефону, губы поджаты. Сунён медленно придвигается ближе, пока их лодыжки не соприкасаются. Минхао расслабляется. Он вздыхает и откидывается назад, забрасывая руку Сунёну на плечо. — Наверное, ты услышишь об этом позже, но у Джошуа были проблемы с записью. Всё утро никого не было дома. Чан должен был быть, но позвонила его бабушка, и сегодня воскресенье, так что у стаффа выходной… — Он не мог найти никого, с кем можно было бы поесть, — понимает Сунён. — Не мог, — подтверждает Минхао. — Несколько часов. Я думаю, в обычной ситуации он бы остановился в супермаркете и нашел незнакомца, но в последнее время там собираются толпы. Похоже, фанаты ночуют машинах. — Блять, — говорит Сунён. — Это не его вина. — Не его. — Охрана знает? — Они вычищали улицы на неделе. Люди продолжают возвращаться. — Джошуа мог бы прийти сюда пораньше, — бормочет Джихун, яростно переключаясь между вкладками с аудиофайлами. — Он знал, где я нахожусь. Какая разница. Сунён пожимает плечами. Он тактично не упоминает, сколько раз Джихун отчитывал его за то, что он разбрасывал крошки или разбрызгивал кофе по дивану в студии. Или как трудно было бы пройти восемь кварталов, оставаясь незамеченным. Гейса Джошуа — всегда разделять с кем-то приём пищи — звучит дружелюбно, пока не случается нечто подобное. Ужасно думать о том, что он один и голоден. Сунён провёл утро со своими родителями, угощая их дорогим бранчем в шикарном кафе в австралийском стиле. Он мог бы пригласить Джошуа. Ему следовало это сделать. Чувство вины терзает его. Запись проходит неудачно. Свет в окне меркнет, когда Сунён пытается раз, другой и еще один. Наушники жгут ему уши. — Wo hui zai… — Сунён запинается, подходит слишком близко к микрофону. Язык его подводит. Слоги слетают с языка. — Xie… xieyang. Блять. — Он закрывает глаза и откидывает голову назад, на стену. Джихун нажимает кнопку и говорит прямо в ухо Сунёну: — Слишком быстро? — Нет. Мне просто надо послушать ещё раз. — Комната в нашем распоряжении только до семи. Потом надо будет меняться с Мингю и Сынкваном. — Я знаю. — Хорошо, — на этот раз голос звучит по-другому. Ближе, тише. Сунён открывает глаза и видит Минхао внутри крошечной звукоизолированной коробки. Его губы сжаты в тонкую линию. Он выглядит ахуевше измученным и не скрывает этого. Он мягко говорит, — Давай попробуем ещё раз. Комната слишком мала, чтобы стоять плечом к плечу. Минхао прижимает Сунёна к себе, словно обнимая его со спины, что должно быть удобно, но это не так. Всё разочарование исчезает, обретая более тёплый оттенок. Сунён заставляет себя дышать, как нормальный человек. Друзья прикасаются друг к другу. Но без учащённого сердцебиения. — Прости, — мямлит Сунён, — я не знаю, почему так тяжело. Я просто… медленный сегодня. — Всё хорошо. Я понимаю, — Минхао на мгновение опускает подбородок на плечо Сунёна. — Иногда лучше не торопиться. — Верно. Довериться Минхао, ведь он относится к этому философски. Он держит листок и читает так, словно это самое важное дело в его жизни. Язык становится музыкой в его устах. Сунён послушно повторяет. Подхватывает мелодию и поёт весь куплет таким образом, руки Минхао лениво лежат на его талии, а лицо настолько горячее, что может расплавить мягкие амбушюры наушников. — Спасибо, — говорит Сунён, когда они возвращаются на диван. Он делает несколько глубоких вдохов, успокаивая странное нервное напряжение в животе. — Серьёзно. Это очень помогло. — Рад был помочь, — говорит Минхао, вместо нет проблем или ничего. Как будто ему пятьдесят тысяч лет. Как будто его воспитали вежливым. Сунён сидит на своих руках, чтобы не тянуться к нему. — Ты был прав. — Обычно, да, я прав. — Если мы когда-нибудь снова примем участие в этом шоу, — заявляет Сунён, — я уйду. Аэропорт переполнен и неприветлив. Сунён постоянно поджимает ноги, чтобы пропустить людей, и слышит недовольное бормотание по мере того, как задержки рейсов продолжаются. Вчера они снялись в очередном варьете, где ведущие инфантилизировали половину группы и сексуализировали остальных. Прошло почти четыре года их карьеры, а они всё никак не могут покончить с этой хуйнёй. — Если ты уйдёшь, то и я уйду, — фыркает Джихун. — Каждая игра — каждая сценка — строилась на том, чтобы назвать кого-то из нас тупицей или заставить нас говорить друг другу гадости. Что в этом смешного? — Я понимаю. — Как это повлияет на наш имидж? Или на их? — Я понимаю. Ты читаешь проповедь ёбаному хору. Сунён вздыхает. Он драматизирует; всё было не так ужасно. Дисс-треки были забавными. Сынкван и Сокмин отпустили несколько шуток, которые в другой ситуации были бы неуместны. Однако после их последнего бонсана все в индустрии снова спрашивают, как вы придумываете хореографию? В чем ваш секрет? Сунён знает, что сказать. Он отвечает, как на уравнение: повтор и ещё раз повтор. Но, честно говоря, он не помнит, когда в последний раз его собственные идеи были воплощены в хореографии заглавного трека. Не помнит, когда в последний раз у него были идеи для хореографии. У него остаётся неприятный привкус, когда он говорит о танцах так, будто ничего не изменилось с момента дебюта. Теперь он предпочитает, чтобы его спрашивали о тиграх. Так всё проще. И веселее. Из динамика раздаётся трескучий голос дежурного: — Вниманию пассажиров рейса 345 до Гонконга… Ещё одна задержка. — Отлично, — говорит Сунён. — Боже, — Джихун натягивает кепку на глаза, — разбуди меня, когда будет посадка. Он сворачивается калачиком, словно броненосец. Сунён накидывает свою куртку на колени Джихуна в качестве импровизированного одеяла. Член стаффа справа от них уже храпит под маской. Это превращает Сунёна в островок, отрезанный от остальной группы. Он откидывается назад и вяло листает ленту своего фейкового аккаунта в Инстаграме. Оу… Минхао недавно что-то выложил. Сунён садится. Он отворачивает экран от Джихуна. И ещё убавляет яркость, на всякий случай. И затем пристально рассматривает. Фото простое. Минхао сидит перед зеркалом, рука свободно свисает, бёдра расставлены широко. На заднем плане видны пустые голубые стены. Невозможно не заметить золотые Ролексы, которые занимают центральное место в кадре. Сунёна переполняют чувственные воспоминания об этих Ролексах: их твердом корпусе в форме рептилии, холодном и чешуйчатом на ощупь, о том моменте, когда Минхао настаивал, чтобы все примерили их. Гордый символизмом, подтекстом: у меня хороший вкус. Я могу позаботиться о себе. Я зарабатываю достаточно, чтобы позволить себе роскошь. Сунёна не очень интересуют часы. От кого-то другого такое фото было бы перебором. Но это же Минхао, так что он выглядит хорошо. — Эй, — говорит Джунхуэй, пугая Сунёна настолько сильно, что тот роняет свой телефон экраном вниз на ковер. — Чё смотришь? — Ничего! Ничего. — Хочешь есть? Сунён хочет. Они бродят по аэропорту, низко натянув шапки. Джунхуэй показывает на маленького мальчика, который пытается тащить чемодан больше своего роста, и они смеются, а Сунён пытается вспомнить, был ли он когда-нибудь таким маленьким. Был. Вероятно. Но до Pledis его нога никогда не ступала в аэропорт. До дебюта у него никогда не было настоящего чемодана, только большая спортивная сумка, которую он носил с собой из общежития в общежитие и обратно. Сунён заказывает маленький чёрствый маффин и кофе со льдом. Джунхуэй топчется у него за спиной у стойки. — Запиши на мой счёт, — бормочет Джунхуэй. — Вместе закажем. Сунён тронут. На той неделе они яростно спорили из-за новой хореографии на Highlight. Джунхуэй переживал по поводу формации, по поводу того, насколько видно их будет на заднем плане, и терпение Сунёна лопнуло после третьего неудачного прогона. Он кричал. Чан не смог прервать их на время, достаточное для того, чтобы выступить посредником. Ссора закончилась неожиданным образом, когда менеджер пришёл, чтобы проинформировать их об обновленном графике поездок. Джунхуэя сложно прочесть. До этого момента Сунён не был уверен, что он прощён. — А, спасибо, — говорит Сунён, чувствуя, как его переполняет нежность. Он прижимается к плечу Джунхуэя. Они ждут рядом с кофейней, стянув маски до подбородков. Никто не смотрит в их сторону. Это приятно. — Удивлён, что ты просто не сказал хоранхэ в знак благодарности, — ухмыляется Джунхуэй. — Цепляет, да? — Ага. Фанатам нравится. Называют их заказ. Сунён приносит Джунхуэю его чай. Он думает, что на этом всё, тема закрыта, но когда они уже идут обратно к гейту, Джунхуэй спрашивает: — Тебя это беспокоит? Когда участники не подыгрывают всей этой теме с тигром. — Не особо. — Мёнхо никогда этого не делает. — Я знаю, что он шутит, — Сунён пожимает плечами. И эти придирки забавны. Минхао стал лучше в смешных моментах. Он всегда был умным и проницательным, но научился демонстрировать это перед камерами. Забавно, что один парень изображает тигра, а другой противостоит этому изо всех сил. Это и есть цель — развлечение. — А, да? — спрашивает Джунхуэй. — Мне казалось, что он серьёзен. Они возвращаются к стаффу. Сунён не успевает спросить, что это значит, как Джунхуэй подбегает к Вону и садится, скрестив ноги, у его ног, как нетерпеливый ребенок. Из динамиков раздаётся ещё одно объявление. Пар клубится вокруг его лица, щекоча нос терпким запахом кофе. Он возвращается на своё место рядом с Джихуном и думает. Думает. Хоши → The8 я правда люблю своего донсэна ты ведь знаешь, что хён ведёт себя холодно только в шутку~? это чтобы рассмешить тебя >v< пожалуйста продолжай заботиться обо мне❤️ — Послание на 4-ю годовщину Seventeen перев. rawfudge (англ.) Тур маячит на горизонте. Жизнь айдола очень легко поделить на две части: промоушн и не промоушн. Сунён привык к маятнику своей собственной энергии, к тому, как он бешено раскачивается между ними. Адреналин зашкаливает. Затем откат. Только что он был в Токио и говорил в интервью о танце как средстве выражения любви, а в следующую — Хансоль трясёт его, чтобы разбудить после тринадцатичасового сна в их общей комнате. В этом году у них запланировано несколько международных поездок, прежде чем Ode to You начнётся полноценно. Джокьякарта. Гонконг. Нью-Йорк. Сунён, как это часто бывает заграницей, тусуется с Джошуа. Они проводят два часа в спортзале и заказывают еду в номер, чтобы поесть в постели. Пицца так густо намазана жиром, что жидкий сыр стекает по его запястью. Сунён облизывает горячую кожу. — Отвратительно, — фыркает Джошуа. — Если ты не ешь так, — говорит Сунён, играя бровями, — значит, ты делаешь это неправильно. Чан заходит и закидывает в себя кусочек. Два укуса и готово. Не утруждая себя словами благодарности, он снова уходит, разговаривая по телефону с Йерим. Джошуа замолкает от отвращения. Сунён смеётся до боли в животе. Проходят дни, в течение которых Сунён почти не общается с другими мемберами. Он продолжает постоянно скучать по Минхао — время для сна накладывается на приёмы пищи, места в противоположных концах самолёта. Встреча с ним лицом к лицу на сцене в Нью-Йорке — это полный шок. Сунён замирает, пропуская полшага в хореографии. Он уже забыл как ощущается близость к Минхао. Лучи прожекторов рассекают воздух. Лицо Минхао сияет золотом от макияжа. В своих дополняющих друг друга позах лебедей прямо посреди ремикса Highlight они находятся достаточно близко, чтобы Сунён мог почувствовать запах одеколона и пота Минхао. Достаточно близко, чтобы наклониться вперёд и прижаться губами к ключице Минхао, если бы захотелось. Укусить его за шею. Поцеловать по-настоящему. Блять. Сунён отшатывается и, спотыкаясь, переходит к следующему шагу. Всё его тело вспыхивает то белым огнем, то красным холодом. Словно он идёт голышом в снежную бурю. Он хочет прикоснуться к Минхао. Не по-дружески. Не гипотетически, не абстрактно. Сунён вдыхает так глубоко, что его плечи вздрагивают. Музыка продолжает играть. Он сосредотачивается на толпе, на мерцающих на арене огнях. Силой воли он подавляет голос в своей голове, который начинает кричать. Вону замечает. Как? Теоретически, он был за кулисами и быстро переодевался из обтягивающих кожаных штанов в обтягивающие джинсы. Он нихрена не мог этого увидеть. Но он всё-таки увидел. Сунён это понимает по выражению его лица. Нахмуренные брови. Поджатые губы. Очки вот-вот упадут с носа. Восемь лет дружбы сводятся к следующему: Вону подходит к нему, а Сунён убегает. — Давай куда-нибудь сходим сегодня вечером, — Сунён незаметно подходит к Джошуа в другом конце комнаты. Камера, снимающая Inside Seventeen, направленная на ослепительную улыбку Сокмина, скрывает их от посторонних глаз. — Типа, прям куда-то. — Хочешь в клуб? Нет. Сунён хочет сбросить кожу, как змея. Стать кем-то другим на полсекунды. Быть никем. — Да, — говорит он. — Окей. Я найду хорошее место, — загорается Джошуа. К сожалению, Джошуа совершает смертный грех, приглашая Джонхана, который приглашает Сокмина, который приглашает Мингю, который приглашает Минхао и Сынчоля. Созависимость в чистом виде. К тому времени, как Сунён забирается на заднее сиденье блестящей чёрной машины, взятой напрокат, половина группы уже внутри. Джихун был бы в ужасе. Вы тупицы, сказал бы он. Вас же узнают. Это, безусловно, вполне вероятно. Сунён так сильно потеет, что его ноги приклеиваются к кожаному сиденью. Культура употребления алкоголя — не его конёк. Он ни хрена не умеет пить. Клуб, однако, выглядит изысканно — чёрное помещение от пола до потолка украшено мерцающей серебряной лепниной в виде короны. Пол покрыт блёстками. С металлических дискотечных шаров свисают длинные растения-лотосы. Странное сочетание изысканности и безвкусицы. Внизу есть танцпол, объясняет Джошуа. Как будто этого не выдают басы, отдающие вибрацией по обуви. Сунён подпевает музыке. Сынчоль следует за ним по пятам. Его трудно расслышать из-за калейдоскопа звуков, эхом разносящихся по толпе. — Ты знаешь эту песню? — Нет, — кричит Сунён, чуть не спотыкаясь о брошенный пуховик. — В любом случае, потанцуем? — Да! — Супер! Музыка, объективно, хуйня. Сунён любит танцевать. Нет ничего радостнее движения. Здесь он выкладывается на полную, подпрыгивая и спотыкаясь между незнакомцами, которым совершенно всё равно, кто он такой, но от визжащего EDM у него чешутся уши. Всё кажется каким-то неправильным. Он теряет Минхао из виду. Сунён идёт искать его, делает несколько поворотов во влажной толпе. Вон он — болтает с барменом. Чтобы дойти до него приходится прилагать колоссальные усилия. Тела прижаты друг к другу, как сардины, по двое на стуле. Сунён встаёт на цыпочки и касается плеча Минхао. — Упражняешься в английском? — Нет, — Минхао уже смеётся, когда поворачивается к нему. — Пытаешься получить бесплатный коктейль? — Нет! Я не то чтобы пью. С помощью какой-то магии долговязого парня Минхао освобождает место для Сунёна, чтобы тот мог протиснуться рядом с ним. Их колени соприкасаются. Они опираются локтями о липкую барную стойку. Минхао, несмотря на своё заявление, держит в руках отвратительный розовый напиток с крошечным зонтиком, плавающим над ним. Сунён указывает на него. — Это? Это первый и последний, — тут же отвечает Минхао. — Я хотел попробовать… — а затем он произносит какую-то непонятную смесь английских слогов. Он действительно стал выпендрёжником. Вот к чему приводит частое общение с Мингю. — Дай попробовать, — Сунён поднимает брови. Минхао не отдаёт напиток. Вместо этого он подносит стакан к губам Сунёна, так близко, что крошечная, непрактичная розовая соломинка задевает его подбородок. Сунён берёт соломинку в рот и делает глоток. Сладкий. Фруктовый. Кислотно-жгучий, обжигающий до самого горла. Он старается не подавиться. — Хороший, — говорит он. — Тебе не понравилось. Сунён смеётся. Алкоголь оседает в его желудке, нежный и теплый. Они долго разговаривают вот так: лицом к лицу, музыка звучит из динамиков, люди толкаются за их спинами. Это лёгкая близость. Пару раз появляется Мингю и жалуется, что они не танцуют. Минхао не двигается, и Сунён тоже. Он хотел убежища сегодня вечером. Но это тоже хорошо. Даже лучше. — Я думаю, я скоро буду возвращаться уже, — наконец говорит Минхао, позвякивая льдом в пустом стакане. — Ты останешься тут? Сунён — большой сторонник системы приятелей. — Я с тобой. Легче сказать, чем сделать. Выход из клуба — просто кошмар. Сунён пробирается между компаниями, пока они идут, одним глазом поглядывая на телефон, другим — на крепкую спину Минхао. Он пытается написать Джошуа, еду обратно с Мёнхо напиши когда придёшь будь осторожен… Затем он врезается в плечо Минхао. — Извини, — на автомате выпаливает Сунён, делая шаг назад. Он вникает в суть ситуации: Минхао, застывший на месте. Девушка с длинными тёмными волосами прижимается к его груди, запрокидывает подбородок и говорит голосом, который обволакивает Сунёна, словно вода. Он слышит танцевать. Он слышит ты, ты. Девушка тянется к руке Минхао. Привычка дает о себе знать. Сунён делает шаг вперед, чтобы преградить ей путь, но Минхао успевает сделать первый шаг. Минхао ловко хватает её за руку и кружит, словно в старом фильме. Она смеётся, волосы фейерверком рассыпаются по плечам. Когда она снова оборачивается, Минхао уже нет. Полностью поглощён толпой у гардероба. Потрясающая работа. Сунён бросается за ним. В городе хорошо освещено и тепло. Ночь прерывается жёлтыми уличными фонарями и высотными жилыми домами с яркими, устремлёнными ввысь окнами. Сердце Сунёна колотится от страха, что он потерял Минхао в городской суете, в хаотичном скоплении незнакомцев. Но Минхао легко найти. Он ждёт на обочине, его силуэт ни с чем не спутать. Мимо проезжают такси с опущенными стёклами, разбрасывая гравий и обрывки подслушанных разговоров. Лицо Минхао обращено к пустому небу. — Ты в порядке? — Сунён встаёт рядом и не прикасается к нему. — Ага, — голос Минхао звучит удивлённо. Когда он поворачивается, чтобы встретиться взглядом с Сунёном, на его лице появляется румянец. — Нормально. Я могу справиться с таким. — Это не честно. Ты не обязан. Свет фар скользит по их телам, отбрасывая красный отблеск. — Было бы хуже, если бы никто никогда не пытался прикоснуться ко мне, — говорит Минхао. Это пронзает Сунена насквозь, как тупой нож, зазубренный и нечистый. У него появляется тысяча вопросов. Миллион. Минхао смотрит на него так, словно понимает, как будто видит, как внутри Сунёна поднимается энергия. Жар, исходящий от него. — Давай обратно пешком пройдёмся, — решает Минхао. — Здесь недалеко. Так что они идут. Какое-то время в тишине. Погода настолько тёплая, что Сунён сбрасывает куртку уже через несколько кварталов. Мимо проплывают компании людей, погружённые в мир своих личных разговоров. Сунёну трудно высказать свои мысли. Атмосфера тяжёлая, и он не понимает, почему. — Тогда, — начинает Сунён, — с той девушкой. Что бы ты сделал, если бы она выследила тебя и снова попросила потанцевать? Как бы ты сказал «нет»? Как ты говоришь «нет»? Они останавливаются на перекрёстке. Минхао локтем нажимает на кнопку на пешеходном переходе. Лёгкий ветер колышет волосы на его затылке. Этим летом они тёмно-каштановые с великолепным рыжеватым оттенком. На мгновение Сунён представляет, как проводит по ним пальцами, прикасаясь к нежной, как шелк, коже под ними. — Я кое-что заметил насчёт этого, — говорит Минхао. — Я должен принимать то, что мне предлагается физически, верно? Но есть разница между предложением и требованием. — Думаешь, гейса настолько конкретна? — Да. — Оу. Супер, — Сунён чувствует, как что-то в груди расслабляется. Если рассматривать всё так, то это звучит безопаснее. Как будто у Минхао есть выход. — Но в чём разница? В практической ситуации. Как ты можешь быть уверен? Может быть, этот вопрос и чересчур, но Минхао, похоже, это не беспокоит. На его лице появляется кривая улыбка. Светофор на пешеходном переходе загорается зелёным. На середине улицы он берёт Сунёна за руку и переплетает их пальцы, как будто это совершенно нормально. Чертовски спокойно. Его хватка лёгкая и привычная. Сунён держится за руки с участниками группы каждый месяц. На концертах, в толпе, во время долгих перелётов, когда хочет позлить Чана. В этом нет ничего странного. Но. Прогуливаясь в свете фар длинной вереницы машин посреди улицы, это ощущается по-другому. По странному хорошо. Никто не обращает внимания на двух случайных прохожих в самом сердце крупного мегаполиса пятничным вечером. Эта свобода бьёт Сунёну прямо в голову. Он сжимает их пальцы, один короткий импульс. Минхао поднимает взгляд. Его лицо спокойное и искреннее. Сунён чуть не спотыкается о бордюр и не падает лицом вниз. Кажется, его кости вот-вот расплавятся. Его колени начинают до ужаса сильно трястись. — Это, — тихо говорит Минхао, — предложение, — он проводит большим пальцем по запястью Сунёна и добавляет. — Не знаю, как объяснить разницу. Могу я просто показать? — А, конечно. — Это требование. Он резко притягивает Сунёна к себе. Они неуклюже сталкиваются на неровном участке тротуара. Рука Минхао обвивается вокруг талии Сунёна слишком крепко, внезапно превращаясь в кандалы. У Сунёна перехватывает дыхание. Он инстинктивно отшатывается. Минхао встречается с ним взглядом и на одно долгое, невыносимое мгновение прижимается ещё крепче. Затем всё заканчивается. Минхао отпускает его. Он делает шаг назад и выпускает его руку из своей. — Извини, — Минхао закладывает руки за спину, — но именно вот так я и понимаю. Если что-то вызывает у меня такие чувства, это не может быть предложением. Это не может быть тем, что я должен принять. Сунён смеётся неловко, неуместно. Ха-ха-ха. Как будто он может прогнать это стеснение в груди, эти внезапные вспышки образов: кто-то слишком крепко держал Минхао. Кто-то схватил его и не отпускал. Господи. Сунён встревожен. Теперь он понимает, что Минхао говорит это, основываясь на опыте. — Всё в порядке, — говорит Сунён. — В смысле, не извиняйся. Я рад, что ты показал мне. — Ещё я могу говорить, — Минхао продолжает идти, его походка плавная и расслабленная. Будто ничего не произошло. — Если я говорю кому-то отъебаться, обычно они так и делают. Сунён благодарен за такую смену темы. Они идут нога в ногу. — Тогда тебе стоит выучить, как попросить отъебаться на всех языках. — Это должно быть не слишком сложно. — Давай посмотрим. Список бесконечен. Сунён выпаливает всё более сложные оскорбления, пока не доходит до «cao ni ma», и Минхао разражается смехом. Они уже в квартале от отеля, его угловатый бежевый силуэт возвышается перед ними. Сунён идёт впереди оставшуюся часть пути, а Минхао хихикает ему в плечо. — Трахни свою мать… нет, я не могу произнести это слово, — зачитывает Сунён другой перевод. — Вот хороший вариант: тупой, как петух. — Хён, ты звучишь так серьезно, — Минхао, шаркая ногами, заходит в лифт в вестибюле, и они сталкиваются плечами. — Это исходит от чего-то тёмного. — Это успокаивает. — Может, тебе стоит попробовать помедитировать. — Не, это лучше. Подкармливает мою душу. Двери закрываются. С потолка доносится джазовая музыка. В искажённом серебристом отражении на дальней стене лифта их лица накладываются друг на друга. Кажется, будто они целуются. Сунён быстро отводит взгляд. Но уже слишком поздно — теперь он думает об этом. — Наших соседей по комнате обоих нет, — говорит Минхао, словно он, блять, телепат. — Ты можешь поспать у меня в комнате, если хочешь. — Да, окей, — у Сунёна перехватывает дыхание. Они одни во всём длинном коридоре. Минхао три раза прикладывает ключ-карту, прежде чем дверь открывается. Он продолжает поглядывать на Сунёна. Каждый раз зрительный контакт ощущается, как взгляд в иллюминатор самолёта — всё внутри сжимается от страха и радости. Всё кажется четче, яснее. Целое здание затаило дыхание. Наконец дверь распахивается. Минхао включает лампу. Его лицо озаряется золотистым сиянием. Он поворачивается к Сунёну, наполовину сняв куртку. — Хён, — говорит Минхао, — вообще, мы могли бы… Телефон Сунёна звонит. Жизнь невообразимо жестока. Сунён бросает куртку на кровать и поспешно отвечает: — Шуа? — Куда ты уехал? — Я написал тебе… мы с Мёнхо поехали обратно. — Эммм, нет, ты не написал. Возмущенный Сунён отрывает телефон от уха, чтобы проверить. Джошуа жалуется на другом конце провода, говорит что-то про Uber и ключ-карту. Обычно Сунён любит подразнить его, когда он пьян и более склонен к эгьё. Но сейчас? Самое неподходящее время. Сунён обнаруживает, что его сообщение напечатано, но не отправлено. Он мысленно возвращается к тому моменту, когда он остановился, наблюдая как Минхао крутит незнакомку. А. Он отвлёкся. — Извини, — Сунён мямлит в трубку. — Да, мы уже вернулись. — У тебя есть твой… — Что? Шарканье. Шуршание. Сдавленный смех. — Извините. О боже. Ты уже спишь? Я поднимаюсь. Я захожу в лифт. Можешь меня впустить? Извини, пожалуйста. Сунён произносит одними губами он максимально бухой, и Минхао глушит смех в рукаве. Им не удаётся начать разговор. Джошуа и Сынчоль выползают из лифта с размазанным макияжем и хихикают, как школьницы, у которых есть секрет. — Ничего не говори, — Сынчоль пытается говорить шёпотом, но разражается смехом. — Джонхан убьёт нас! Как будто не очевидно, что группа разделилась, и кто-то ушёл домой с кем-то ещё. Как будто Сунёна это волнует. Как будто он осудит. Он ближе к тому, чтобы поставить под угрозу будущее группы, чем любой, кто тусуется со случайными девчонками в баре. Эта мысль пугает. Сунён помогает Джошуа дойти до их комнаты и слышит, как в коридоре Минхао делает то же самое с Сынчолем. Он опускается на ковёр и развязывает ботинки Джошуа, пальцы путаются в сложных дизайнерских шнурках, его мысли путаются от разочарования. Хёны, наверное, не нуждаются в такой опеке, но лучше занять руки и глаза, чтобы развернутся и не побежать обратно в комнату Минхао, не встать на колени и не умолять. Прикоснись ко мне. Прикоснись ко мне, чтобы я мог прикоснуться к тебе. В их последнее утро в Америке, за несколько часов до рассвета, Сунён, полусонный, заходит в гостиничный душ. Он трогает себя под горячими струями воды. Ему легко не думать о лице Джинхи. Он представляет безликие тела, изогнутые талии, длинные волосы… Вытянутую шею Минхао. То, как розовый, влажный рот Минхао обхватывает горлышко бутылки. Его узкие бёдра. Костяшки его пальцев на горле Сунёна, пока по коже пробегает электрический ток. Сунён кончает, впиваясь зубами в тыльную сторону своего запястья. Он прислоняется лбом к кафелю, вода хлещет по его шее и бесцельно стекает в канализацию. Он ополаскивает руку и вытирает глаза. Густой туман сна начинает рассеиваться. Он стоит перед лицом необратимого содеянного и изо всех сил старается не расплакаться. Они меняются комнатами. В Осаке, во время первой связки тура, Джонхан просит пожить с Джошуа. Или Чан хочет пожить с Джихуном, а Джошуа — с Мингю. Или что-то ещё. Сунён не знает. Его переселяют в очередную неприметную бежевую комнату с Вону. Конец лета в Японии дождливый. Каждое утро серое от тумана, такого густого, что Сунёну трудно дышать. Он тратит целых три минуты в день на то, чтобы прочистить нос. У Вону, похоже, нет такой проблемы, хотя его волосы безвольно свисают из-за хуёвого напора воды в отеле. После первого концерта Сунён падает лицом вниз на кровать: слишком взволнован, чтобы спать, слишком устал, чтобы пойти побродить с младшими мемберами. Его сердце бешено колотится. Отказывается успокаиваться. Однажды Джонхан признался, что может заснуть уже через десять минут после энкора. Настолько он устаёт. Настолько выжат. Сунён даже представить себе такое не может. Проходят часы, прежде чем исчезает блеск сцены; на гастролях он практически ведёт ночной образ жизни. На противоположной кровати Вону прочищает горло. Господи. Начинается. — Ничего не происходит, — Сунён перекатывается и бьёт его кулаком. — Я не спрашивал. — Твоё лицо спросило. — Ты даже не смотришь на меня, — спорит Вону. Без разницы. Вону — образец честности. Вону с его романом, как в сказке, Вону с его обручальным кольцом за десять миллионов вон, спрятанным под кроватью. Вону, который знает Сунёна дольше всех. Вону, который полчаса ехал с Сунёном в автобусе, чтобы купить EP Sherlock, когда все остальные трейни говорили, что ты очень странно относишься к Тэмину, ты в курсе? С Вону было бы приятно поговорить, если бы Сунён был расположен к разговору. Он пытается вздохнуть, но нос заложен до чёртиков. Он начинает дышать ртом. Может быть, если он начнёт активно пускать слюни, Вону станет противно и он оставит его в покое. — Ты с ним об этом разговаривал? — Вместо этого продолжает Вону. — С кем? — Я не тупой. Сунён ничего ему не отвечает. — Ладно, окей. Может, я не туда лезу, — вздыхает Вону. Сунён поднимает взгляд ровно в тот момент, когда Вону поправляет очки одним пальцем — этот ленивый, привычный жест. Сердце щемит, — Я просто хотел узнать, как ты. Ты не обязан мне ничего рассказывать, но, думаю, тебе стоит с кем-нибудь поговорить. Если ты ещё этого не сделал. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, думает Сунён. Блядь. Он удивляется сам себе. Он действительно хочет уединения в этом. По крайней мере, прямо сейчас. Он не уверен, что происходит с Минхао, но что-то точно происходит, и это кажется фундаментальным. Достаточно сильным, чтобы земля ушла у них из-под ног. Он признался в этом себе. Ему нужно признаться и Минхао. Прежде чем кому-либо ещё. Сунён снова уткнулся лицом в одеяло. — Я поговорю, — бормочет он. — Я знаю, ты просто… я знаю, что ты пытаешься помочь. Я поговорю с кем-нибудь. Скоро. Из низших эшелонов компании льются потоки сплетен. Слухи доходят до Сунёна короткими обрывками, преодолевая тысячи километров. Одного из давних трейни, которого Сунён помнит очень милым и разговорчивым, выкидывают. Он получил очень суровую гейсу — не спать вне дома больше девяти ночей подряд. Никакой жизни в Сеуле. Никакой надежды на международные туры. Никакой перспективной карьеры в индустрии развлечений. Никаких даже мечт о приятном, долгом отпуске. Чёрт возьми. Это заставляет Сунёна задуматься о том, как работает мельница слухов в обратную сторону. Есть ли секреты, которые передаются сверху вниз? Слухи, ползущие в обратном направлении? Сколько людей из стаффа хоть раз в жизни обращали внимания на то, как Мингю скрупулезно собирает крошки с пластикового стула, или как Джошуа запихивает половину крекера с креветками в рот Джунхуэю, прежде чем съесть что-нибудь самому? До неприличия огромная часть их жизни заснята на камеру. Нетрудно догадаться. Сунён видел в интернете обсуждения, глубоко запрятанные в строчках поиска, в которых почти разоблачили гейсу Минхао. Фанаты знают, что это что-то физическое. Они чувствительны к тому, что заставляет его быть сдержанным и неподвижным. В трендах крутится недавний кусок из Going Seventeen: Сокмин влажно целует Минхао в щёку, а Минхао отшатывается после того, как он отпускает его, сморщив нос и недовольно покраснев. За кадром слышны извинения Сокмина, произнесённые шёпотом. Сунён старается не волноваться слишком сильно. У Pledis’а есть люди — где-то там, — которые удаляют определённые материалы из социальных сетей, скрывая их под новой серией фотосессий или фансервисом. Позже, однако, Сунён будет думать об увольнении этого стажёра как о первом из многих событий, которые пошли не так. Своего рода предзнаменование.