je fume, il danse

запретный плод сладок. их страсть, вырвавшись из-под гнёта секретности, цвела буйным, опьяняющим цветом. каждая украденная минута, каждое случайное касание, брошенный взгляд – всё было пропитано предвкушением и тайным смыслом. встречи, словно глоток свежего воздуха после долгого заточения, были взрывными и отчаянными. целовались долго, до кровоточащих губ, до дрожи от одних только ласк, до просьб младшего перейти к большему. стоило их губам соприкоснуться в укромном уголке, как мир вокруг переставал существовать. дыхание сбивалось, ладони мгновенно становились влажными, а в голове оставалось лишь одно – жажда. жажда друг друга, жажда запретных прикосновений, жажда раствориться в этом моменте, где есть только эта тайна. прятались везде, как подростки, лишь бы зажаться где-нибудь, скрыться от лишних глаз, показав истинное нутро. пошло, грязно и безумно возбуждающе. каждый жест, каждое слово приобретали двойной смысл. легкое касание руки под столом, уклончивый взгляд, пойманный в зеркале, – все эти мелочи становились искрами. вдали от посторонних глаз маски сброшены, позволяя себе быть теми, кто они есть на самом деле – двумя людьми, одержимыми друг другом. в эти моменты они были готовы рискнуть всем, лишь бы продлить сладкое мгновение, когда их тела сливались в одно целое, а сердца бились в унисон. каждый поцелуй был как вызов, каждое прикосновение – как признание. они говорили друг другу без слов, лишь взглядами, полными страсти и похоти. их тела знали друг друга лучше, чем они сами, безошибочно находя самые чувствительные точки, вызывая бурю эмоций, способную снести все преграды на своем пути. и, не отходя от возбуждения, как же невероятно ваня выглядит под алым светом заката, когда лучи солнца, побоявшись этой картины, лишь аккуратно заползали в комнату, по-особенному падая на злобина. вся эта игра с огнем как-то особенно заводит бокова – и все его безумные идеи отображаются на его мальчике. искусанные плечи, ключицы, шея, господи. он хотел оставить свой след везде, куда только смог дотянуться. а мальчишка и не против совсем, подставлялся каждый раз, сгорая от нового ощущения на своем теле. жене так нравится покорность вани – именно поэтому он совершает новый толчок, пока тело на нем содрагается, вновь полностью насаживаясь на член. и злобина так ломало от желания касаний к себе, однако и тут боков позаботился – как только собственная водолазка была скинута на пол, его руки были заломаны за спину, перевязанные толстым кожаным ремнем. от него уже жутко неприятно саднили руки, но подобная боль завораживала, она тянула к себе. как же он красив, когда так открыт и стыдлив. когда с удовольствием насаживается на его член и вздыхает с каждым разом громче, чем прежде. глаза сверкают, словно удары молний на горизонте, а голос ломается сильнее. хрупкие плечи приподняты, что делает его ещё скромнее и беззащитнее в собственных глазах. и, честно, ваня не видит разницы между его персональным адом и ночи с боковым. руки старшего, сильные и уверенные, очерчивали контуры его талии, притягивая ближе, пока между ними не оставалось ни единого просвета. ваня чувствовал каждый мускул его тела, каждый вдох, каждый удар его сердца, сливающийся с собственным. воздух вокруг накалился до предела, искрясь от невысказанных желаний — кажется, что на двоих его катастрофически мало. и если кто-то из них сделает лишний вздох, то умрут оба. в голове кружилась лишь одна мысль – быть ближе, ещё ближе, раствориться в этом безумном вихре чувств. боков перемещает руки ниже, оставляет пару шлепков на мягких ягодицах под сдавленный вскрик, а после касается осторожно, разводя их сильнее, сводя парнишку с ума. конечно, видеть ваню серьезного на работе – нереально. жене кажется, что не может этот парень, всю ночь умоляя быть с ним грубее, доводить до пика, играть и выматывать, здраво мыслить, доводить дела до конца, быть строгим при остальных. нет, дело не в том, что женя в него не верил. а в том, что злобин – лучше любой голой бляди. — je veux tellement t'amener, — ваня не успевает осознать этот мурчащий французский, ведь перестает понимать вообще, срывается ли он на стоны или сдерживает себя в криках, дабы не вызывать лишних подозрений, учитывая достаточно тонкие стены собственной квартиры. женя впивается в чувствительные бедра, сокращая интервалы между толчками, пока злобин то и дело, что рот раскрывает в немых стонах, из раза в раз пытается брать ремень на руках ’на слабо’, чтобы попытаться зажаться, прекратить эту пытку. но он знает, что женя видит все его попытки, знает, как ведет. и он искренне наслаждается этим, осознавая, что власть, контроль только в его руках. и делай, что хочешь — трахай до капель слез по уголкам глаз от перевозбуждения, лапай, пока все тело не покроется отметками, изводи, не давая желанной разрядки. ваня опирается головой на плечо бокова, не в силах больше удерживать шаткое равновесие. мычит в его ключицы, лишь иногда набирая воздуха для жалкого «supplie», «grossier». единственная пара слов, которые ваня выучил для особенных случаев. особенно интересно произносить их на работе, наблюдая за тем, как женя взглядом раздевает, предвкушая это мягкое произношение в стонах. — не дразни, — улавливает просьбу боков, однако лишь томно выдыхает. не может не дразнить, ваня в таком виде, разъебанный, умоляющий, податливый, — отдельный вид искусства. каждый стон, выкрик, рваное дыхание, взгляд на неподдельную беспомощность тела на нем — все это в совокупности заставляло падать в омут грехов, из которого невозможно выбраться. весь контроль женя взял на себя целиком и полностью. прямо сейчас можно всё, здесь нет понятий правильно и неправильно, есть только адское наслаждение, граничащее с болью, поэтому комнату вновь заполняет шлепок. это всё — проделки дьяволов или их маленьких, ручных демонов. а быть может, они сами являются самыми настоящими суккубами, которым просто напросто свойственно вытворять адские деяния. их чувства - это гордиев узел, который одновременно хочется разрубить или бережно развязать. это, в целом, и есть их констраст. женя чувствует оглушительно приближающуюся разрядку, срываясь на совсем резкие движения, грубые и глубокие. хочет закончить одновременно, поэтому обхватывает член младшего, пока он задыхается в стонах, не зная, на что именно реагировать – темп везде разный, что заставляет дрожать, на внутренней стороне ладони оставлять следы ногтей, что так плотно впиваются в кожу. свободной рукой женя хватает ваню за подбородок, затягивает в поцелуй, улавливая тем самым самый яркий и громкий стон, делая последний толчок. дышат вдвоем тяжело, пытаясь вновь осознать, что это было – но как же жаль, что таких слов еще банально не существует. простого безумия тут не хватит.