не стоило тебя отпускать

      Солнце постепенно поднималось над улицами Парижа, в частности, над знакомой нам Гревской площадью, но горизонт всё ещё пылал крупицами рассветного огня.        Своими лучами дневное светило опаляло крыши домов простых горожан, лавки торговцев и серебристые доспехи снующих повсюду стражников, явно кого-то выискивающих. Особенно красиво лучи падали на Собор Парижской Богоматери. Свет выделял повреждённые минувшим бродяжим штурмом архитектурные выступы, статуи серафимов и перила балюстрад, но сие недочёты никаким образом не ставили под сомнение красоту возвышавшегося храма. Ничего не стоит ныне подправить эти тонкости готического стиля. Но вернёмся же к Гревской площади.       Быстрой поступью в собор стремилась высокая фигура в чёрном плаще. Стремительный шаг этого человека явно свидетельствовал о спешке и высокой надобности чего-либо в храме, голова его не была скрыта за свисающим на спину капюшоном, потому в силуэте можно было узнать архидьякона Собора Богоматери.        Клод Фролло торжествовал. В глазах мужчины неистово пылал дьявольской силы огонь, а лицо рдело отвратительной гримасой, которую можно наблюдать на тех, чьи мерзкие планы вот-вот придут в исполнение. Ровно минуту назад он наконец разделался с объектом своих мучительных грёз, безжалостно долго терзающих его душу и плоть — мерзкую плясунью сегодня же вздёрнут на площади, а архидьякон будет весьма рад лицезреть казнь. Быстро переставляя ноги на бегу, он представлял, как нежную шейку, которую в ночных видениях Клод успел осыпать множеством ласк, снова обовьёт тугая верёвка виселицы, и на сей раз уродец Квазимодо не спасёт Эсмеральду и не унесёт в собор; как девичье желанное тело затрепещет в предсмертных судорогах, выпотрошив из себя последние крохи жизни перед тем, как предаться забытью; как душа её покинет юное тело, устремится на небеса в ожидании Страшного Суда и смирится в вечных муках Ада.       В последние секунды своей коротенькой жизни цыганка непременно пожалеет, что не согласилась бежать со своим мучителем. Быть может, прямо перед приказом судьи Эсмеральда увидит фигуру того гнусного монаха, что будет стоять у верхней балюстрады собора, и неистово начнёт, громко вопя, умолять Фролло вернуться, освободить её шею от петли и за руку увести отсюда, возможно, начнёт клясться, что готова сразу же отдаться в его объятия, будет на коленях умолять простить отказ. Клод улыбнулся своим мыслям. Всё же, весьма приятная картина, тешащая самолюбие.       Архидьякон не был уверен, что в таком случае не пожелал бы спасти её, но понимал, что плясунья до последней минуты будет всем неистовством ненавидеть его, потому такому сценарию не бывать. Господь наделил Фролло блестящим критическим мышлением, способным взвешивать плюсы и минусы тех или иных решений, а у решения сдать вожделенную девушку страже было куда больше плюсов. Несчастная наконец поплатится за дерзость и успокоит плоть священника. Он был готов целовать землю у её ног, быть верным рабом и страстно любить, разрешил ей ненавидеть его до потери пульса и еженощно терзать его чернеющее сердце, но цыганка безжалостно растоптала последние его надежды и свысока плюнула на столь искренние любовные речи. Всё же в искушённом похотью сердце Фролло было место для добродетельной любви, пусть и до безобразия искажённой строгостью сана и многолетним умерщвлением плоти. Теперь же им управлял Люцифер, коварно притаившийся в его существе.        Клод предвкушал долгожданное спасение, выдыхая размеренно и спокойно. Эсмеральда исчезнет из его жизни, и он сможет вновь отдаться науке и сану, начнёт опять избегать женщин, продолжит воспитывать Жеана и Квазимодо, и бездна наконец уйдёт из-под его ног. Всё будет как прежде.       Но так думалось ему до сей секунды.       Образ беснующейся в агонии цыганки вмиг простыл из светлой головы священника, на замену ей резко пришёл новый, по-настоящему любимый. Его Жеан, его братец со сверкающим наглыми глазками-блюдцами, взъерошенными после очередной пьянки белокурыми волосами и забавными попытками цитировать великие изречения на латыни. Где он сейчас? Клод совершенно позабыл о нём.       В сознании вспыли слова ученика о «бедном чертёнке, которому его глухарь собирался размозжить голову». Архидьякон не припомнил увиденного Гренгуаром и не поверил во сказанное, но в тот момент червячок тревоги пробрался в душу священника, но всё простым образом улеглось, только взгляд его пришёлся на Эсмеральду, сидевшую на тот момент напротив.        Он остановился. Фролло невыносимо больно пронзил настоящий по своей сути страх. Страх, при котором люди за секунды преодолевают метры под собой и поднимают великие тяжести. Страх за родного человека. Несмотря ни на что, Клод всё ещё питал к мальчугану отеческую любовь, пусть и не всегда её показывал, питал надежды воспитать из Жеана порядочного юношу. Но пару дней назад Фролло-старший равнодушно отпустил мальчишку к бродягам в ответ на шантаж, но и помыслить не мог, что Жеан в действительности выполнил обещание и вместе с бродягами пошёл на собор.        Плечи мужчины под сутаной задрожали в страшном треморе, глаза забегали по вымощенной булыжником земле, ноги подкосились. Нет, братец сейчас развлекается в кабаке или борделе! И вечером непременно побежит умолять под прикрытием святой добродетели дать ему немного деньжат на новые похождения. Но воображение рисовало несчастному страшные по своему зрелищу картины. Семнадцать лет назад Клод уже видел страшную смерть в невидящих глазах родителей, и эти образы до сих пор тлели в памяти их сына, выбираясь из самых закоулков сознания в ночные кошмары.       Не в силах отогнать тревожные наваждения священник бросился внутрь Собора Парижской Богоматери с одной лишь мыслью. К месту, про которое говорил Гренгуар.