Обнимаю стакан, отменяю звонки

Длинные гудки снова прерываются, сменяясь короткими. Экран в руке мигает красным и гаснет. Сидорин снова и снова сбрасывает трубки. Глеб быстрым шагом выбегает из многоэтажного здания, попутно вызывая такси, приехавшее через пять минут. Все время ожидания продолжает звонить Серафиму, но все еще не получает ответа. Сбрасывает. Значит видит. А разговаривать не хочет. Что-то случилось. Севшим голосом Глеб диктует водителю нужный адрес: слова врезались в память так, что, кажется, этот дом и улицу он знал всю свою жизнь. Догадывается, что, скорее всего, Серафим дома: больше ему, в общем-то, быть и негде. Но это даже больше пугало: обычно Сидорин не упускал шанса куда-нибудь уйти. Звонки все еще сбрасывались, звучало еще два-три длинных гудка и они снова сменялись на короткие, а экран мигал, отображая сброшенный звонок. Викторов давно начал замечать некоторые странности в поведении «друга». Тот, кажется, последнее время все больше замкнулся в себе, стал намного менее разговорчив, все чаще при возможности начал выбирать промолчать, нежели подать голос, а свой круг общения сократил буквально до пары-тройки человек. Глеб, к его счастью, в этот круг попал. Что, впрочем, его удивило: по его ощущениям, с ним Серафим все более и более отстраненно общался. Может, пытался оборвать связи, но не получилось, может, хотел закрыться от него, но не смог — это неважно. Но несмотря на все это, первым и единственным, кому Сидорин все-таки мог доверять был и до сих пор оставался Викторов. Его номер в списке звонков давно стал первым и самым частым, цифры въелись в память, всегда будто перед глазами появляясь при первой надобности, да и ненадобности тоже. Вряд ли они когда-то были друзьями. Слишком… странные отношения у них были для обычных дружеских. Не то что-то. С первой встречи они сошлись, будто две недостающие детали одного, когда-то рассыпанного пазла. Но Серафиму это терпеть оказалось тяжелее, чем он думал. И, не находя других выходов, он пытался оборвать общение. Много раз пытался. И каждый раз проигрывал самому себе, срывался, набирал застрявший в памяти номер, шепча знакомый человеку на другом конце провода адрес и тихое «ты можешь приехать?». Но давно уже не было такого, чтобы Сидорин сбрасывал звонки сам. Раньше отвечал всегда, в любое время, хотя бы парой слов: но не сегодня. И это очень пугало. Глеб сам не до конца понимал, почему его это так насторожило, и откуда в груди взялось странное чувство тревоги, как раз и заставившее позвонить. Однако после четырех сброшенных вызовов подряд Викторов понял, что нечто внутри не обмануло. Переводя взгляд то на улицы за окном машины, то обратно на экран телефона, сердце билось все быстрее: а вдруг случилось что-то действительно очень плохое? Таксист свернул наконец в знакомый двор, и Глеб, сунув водителю несколько купюр, не заботясь о сдаче, покинул машину, чуть только та остановилась, бросив короткое «спасибо». Не вызывая лифт, Глеб бегом по лестнице преодолел четыре пролета, оказываясь на нужном ему этаже. По странному, но невероятному везению, дверь в квартиру не оказалась заперта. Хоть благодаря этому и не возникло проблем с тем, чтобы попасть в квартиру, это все же напрягло Глеба: Серафим всегда закрывал входную дверь на один, а то и на оба замка. Просто привычка такая была, наверное. В коридоре темно, но на пол пробивается тусклая полоска света, просачивающегося из-под кухонной двери. Глеб, не задумываясь, направился именно в ту сторону. Аккуратно, все-таки не без страха Викторов толкнул дверь, нажав на ручку. Но та не поддалась. Предприняв еще несколько попыток открыть, Глеб понял, что она как будто чем-то подперта была с другой стороны. Отойдя на несколько шагов назад, он с разбегу ударил плечом в деревянную поверхность. Та поддалась не сразу, но спустя еще две попытки с другой стороны что-то упало, больше не препятствуя входу в комнату — на пол с громким стуком упала длинная палка, кажется, когда-то очень давно служившая шваброй. Освещено помещение было только неярким светом торшера в углу. Подняв взгляд, Глеб быстро понял наконец, почему его звонки весь вечер сбрасывались. Серафим сидел почему-то на полу, руками опираясь на колени перед собой. Пальцы сжимали горлышко почти пустой стеклянной бутылки, рядом валялась разбитая такая же. Глеб, почти упав на колени, тряс Серафима за плечо. — Серафим, ты чего? Слышишь меня? Сколько выпил? Сим? Сначала он подумал, что, кажется, повода так уж беспокоиться не было: такое для Сидорина, в целом, было достаточно частым явлением. Добившись наконец хоть какой-то реакции, Глеб, обхватывая руками чужое лицо, заглянул в глаза. Слишком сузившиеся зрачки, казалось, его не видели. Только сейчас взгляд Викторова зацепился вдруг за две упаковки таблеток, оказавшись рядом с сидящим на полу парнем. Глеб сразу их узнал: он сам совсем недавно ездил их Серафиму покупать по рецепту, выписанному психиатром. Серафим давно жаловался на проблемы со сном, поэтому снотворные были чуть ли не единственным его спасением. Осознание как током прошибло сознание Викторова. Молясь, чтобы его догадки оказались неверны, парень дрожащими руками потянулся к лекарствам — открыв обе упаковки, внутри он нашел лишь пустые блистеры. И Сидорин уж точно никак не мог так быстро израсходовать их, следуя указаниям врача. Повернувшись к Серафиму, Глеб снова и снова тряс его за плечи, пытаясь заставить посмотреть на себя, но тот лишь невидящим взглядом помутневших глаз смотрел куда-то в пустоту. — Серафим, Сим, ты слышишь меня? Пожалуйста, ответь мне!.. — почти никакой реакции не последовало, парень лишь едва повернул голову. Пальцы дрожали и не слушались, сердце билось бешено, как током, насквозь прошибал страх от осознания происходящего, пока Глеб, одной рукой продолжая трясти Серафима за плечо, второй набирал номер скорой. Бригада выехала сразу же, а Викторов по телефону получил рекомендации — Сидорина нужно было держать в сознании до приезда врачей. Больше прошептав, чем сказав «хорошо», Глеб, скинув звонок, отбросил телефон в сторону. Руки снова легли на чужие плечи, встряхивая, то и дело хлопая по щекам, стараясь удержать голову Сидорина и встретиться с его взглядом. Почти безуспешно, но в сознании хоть каком-то тот оставался. — Сим, слышишь меня? Пожалуйста, держись, немного еще… Глеб не знал, сколько прошло времени, но на пороге комнаты появились врачи. Впервые парень обрадовался, что не стал запирать дверь в чужую квартиру. Его похвалили за то, что вовремя позвонил и, мягко отодвинув Глеба от сидящего все в той же позе Серафима, стали, тихо переговариваясь между собой, что-то делать. Только сейчас, поняв, что больше от него ничего не зависит и Сидорин передан профессионалам, до Глеба начала доходить суть ситуации. Ему ведь просто повезло, что он успел — возможно, если бы он не начал звонить Серафиму, у того получилось бы довести начатое до конца. Руки дрожали, по щекам текли слезы, кровь стучала в ушах, пока Глеб смотрел, как, пока один из врачей светил фонариком в, кажется, невидящие глаза, второй, закатывая рукав рубашки, прощупывал пульс. — Его в реанимацию нужно, причём срочно, — заключил один из врачей, повернувшись к Викторову. Серафима подняли на ноги. Хоть те его почти не держали, с поддержкой двух врачей его в лифте спустили на первый этаж и довели до машины. Глеба с собой взять не могли — и по сути, и по документам Сидорину он никто — но дали адрес больницы и сказали, когда можно приехать. Уехала машина с включенной сиреной, что тоже не могло не напугать: видимо, состояние действительно очень тяжелое. *** На следующий день Викторов четко в назначенное время подошел к стойке администрации больницы. Девушка, сидящая там, долго доказывала Глебу, что сейчас в отделение реанимации его точно никак пустить не смогут, однако с подошедшим сотрудником ситуацию разрешить получилось: да, не без участия пары хрустящих купюр, зато вопрос решен. Попросив парня накинуть принесенный ему халат, один из врачей повел его через коридор. Дойдя до нужной палаты, он открыл дверь, пропуская Глеба, и, тихо попросив быть, по возможности, побыстрее, закрыл ее за ним. Серафим, к счастью, был в сознании: он полулежал на больничной кушетке, откинувшись на подушку. Через капельницу в правой руке поступал прозрачный раствор. Услышав щелчок двери, Серафим открыл было глаза, но, увидев Глеба, быстро попытался сделать вид, что спит. Что у него, если честно, не особо-то получилось. Пройдя вглубь комнаты, Глеб опустился на пустую кушетку напротив, обеспокоенно всматриваясь в чужое, все еще слегка бледноватое лицо. Некое облегчение Викторов точно испытал, увидев подрагивающие веки парня. — Сим, ты как себя чувствуешь?.. — робко подал он голос. Почему-то тот дрожал больше, чем Глеб рассчитывал, вероятно, выдавая все его переживания. Этой ночью что-то странное он почувствовал. Необычный, даже нетипичный для него страх, причем не за себя — совсем за другого человека. Друга. Почти друга. Или… Сидорин как-то невесело усмехнулся, неясно как найдя на это силы: — Живой, как видишь. — Вижу. И рад этому. Очень, — почти на выдохе пробормотал Глеб. — Серафим, ты… — он замялся, кажется, подбирая слова. — А ты почему… — договорить он как-то не смог: язык не повернулся произнести. Осознание произошедшего вчера все еще слишком пугало. — Глеб, ты знаешь, как тяжело бывает, когда ты не знаешь, что к тебе чувствует человек, которого любишь? — Серафим вопрос задал прямо. Глеб молча помотал головой, Сидорин продолжил. — А я вот знаю. И живу так уже долгое время, за которое проблемы лишь копились. Я устал, понимаешь? Викторов рассеянно кивнул, в голове перебирая немногочисленные варианты людей, кто мог оказаться тем, про кого говорил сейчас Серафим. А тот продолжал: — А сейчас этот человек, наверное, делает мне только больнее, находясь рядом. Понимаешь, о чем я? Глеб замер. — Ты хочешь сказать… — медленно произнес тот, все еще находясь в странных раздумьях. — Да, — Серафим устало кивнул, опять откидываясь на белую подушку. — И я так жить больше не могу. Хуево мне так. — Сим, я… — мысли роились в голове, путаясь. Словарный запас будто сократился в тысячу раз, не давая вспомнить и подобрать ничего адекватного. — Глеб, я ничего не жду, — пробормотал Серафим. — Мне просто не повезло. Ты тут ни при чем. — Сим, я… Глеба прервала открывшаяся вдруг дверь, впустившая в помещение мужчину в белом халате — врача. Тот, остановившись почти на пороге, задал неясно откуда тут появившемуся Глебу весьма уместный вопрос: — Кто вас в реанимацию пустил, молодой человек? — И, не дав даже ответить, продолжил: — Вы либо уходите сейчас, либо я зову тех, кто вас выведет. Посторонним здесь находиться запрещено. Замявшись на секунду, Глеб все же поднялся на ноги, делая шаг в сторону двери. Он встретился глазами с голубыми Серафима. И как-то по-странному они на него в этот раз смотрели. Новое что-то в них увидел Викторов, что-то, чего раньше непонятно почему не замечал. — Я приду при первой возможности, — проговорил напоследок он, под пристальным взглядом врача покидая палату, уловив, как Серафим едва заметно кивнул ему. Пришел он к другу, а уходил от… От кого-то другого. От кого-то большего, чем просто друга. Что-то сегодня навсегда изменилось.