«Ты же обещал… любить»

Утро было тихим. Из открытого окна тянуло прохладой, где-то вдалеке щебетали птицы, и комната наполнялась мягким светом нового дня. Простыни были сбившиеся, а в их центре, по-прежнему близко друг к другу, лежали двое. Чонгук проснулся первым. Несколько секунд он просто лежал, уставившись в потолок, пытаясь собрать в голове события прошедшей ночи. Затем осторожно повернул голову — и тут же встретился взглядом с Тэхёном. Тот уже не спал. — Доброе утро, — тихо сказал Тэхён, глаза прищурены, голос бархатный, с легкой хрипотцой. — Доброе, — пробормотал Чонгук и откинулся обратно, невольно прижавшись щекой к его плечу. — Как-то… странно просыпаться не у себя. — Мне нравится, как ты выглядишь утром, — усмехнулся Тэхён. — Смущённый и лохматый. — Не дразни, — буркнул Чонгук, отворачиваясь. Тэхён подался вперёд, уложил ему волосы назад, чуть провёл пальцем по скуле. — Пойдём завтракать. Прислуга уже всё приготовила. — Мне вообще-то на работу надо, — с сомнением произнёс Чонгук, подтягивая простыню повыше. — Не могу же я просто взять и остаться здесь. Тэхён на секунду замолчал, потом встал, неспешно накидывая халат. Его спокойствие было почти театральным. — Со вчерашнего дня ты больше не работаешь, Чонгук. — Что? — он сел, нахмурившись. — Это ещё что значит? — Это значит, — обернулся Тэхён, подойдя ближе, — что я бы хотел, чтобы ты переехал ко мне. Здесь всё, что тебе нужно. Всё, что ты захочешь. Работа — больше не обязательство. — Ты серьёзно? — Вполне. Чонгук молчал, напрягаясь. Он отвёл взгляд, уставился в узор простыней. — А не рановато ли? Тэхён улыбнулся. Не той ухмылкой, за которой прячут цинизм, а по-настоящему — ровно, спокойно, с каким-то взрослым знанием. — Самое то. Тишина между ними повисла плотной паузой. Только за дверью доносился легкий утренний шум. Чонгук ещё не знал, как ответить. Тэхён ушёл в душ первым, дверь в ванную закрылась мягким щелчком. Чонгук ещё немного полежал, глядя в потолок, потом встал, натянул халат и тихо подошёл к двери. Постучал пальцами по косяку. — Эй… Можно я к тебе? Из-за струи воды донёсся голос Тэхёна: — Конечно, можно. Никогда не спрашивай, Чонгук. Делай всё, что тебе нравится и хочется. Если это, конечно, в рамках дозволенного и приличного. Чонгук засмеялся, уже входя и сбрасывая халат. — Ну, с тобой мы явно умеем только то, что не считается приличным. Тэхён повернулся к нему через плечо, на губах играла лёгкая полуулыбка: — Значит, будем нарушать приличия с утра. Они стояли под тёплым напором воды — струи шумели по плечам, по ключицам, стекая вниз по телу. Чонгук протянул руку к полке, взял мочалку, налил на неё геля. Аромат сразу заполнил душевую кабину — смесь чего-то древесного, хвойного и чуть сладкого, как будто свежее дерево после дождя, и немного мускуса. Пахло Тэхёном. Или, может быть, теперь Тэхён пах этим гелем. Он не знал, что именно, но запах нравился. — Повернись, — тихо сказал Чонгук. Тэхён подчинился. Чонгук осторожно провёл мочалкой по его спине, будто касался чего-то хрупкого. Потом спустился ниже — к талии, к животу. Молча, сосредоточенно. Мытьё превратилось в ритуал, почти в прикосновение сердцем. Тэхён не отрывал взгляда от стены, но всё чувствовал. Чувствовал, как приятно это. Его никогда никто не мыл. Он медленно развернулся, взял у Чонгука мочалку, вымыл ему плечи, руки, провёл по груди. Чонгук чуть прикрыл глаза, потом снова открыл, посмотрел прямо в него и улыбнулся. Он потянулся и поцеловал Тэхёна в уголок губ. Потом в губы. Потом — в один глаз. Потом — в другой. Словно лечил. — Мне нравится, когда ты такой нежный, — прошептал он. Тэхен вышел первый. Чонгук ещё стоял под душем. Тэхён был уже внизу. Стеклянная дверь в столовую была приоткрыта, и за ней мерцал утренний свет. Белая скатерть, тонкая посуда, подогретый кофе — всё это выглядело не как утро, а как утонченная репетиция чего-то важного. Чонгук шёл босиком. Пол был прохладным, гладким. Он тихо вдохнул — пахло жареными тостами, карамелью и мандариновыми корками. Тэхён повернулся к нему, услышав шаги. На нём была простая тёмно-синяя рубашка с закатанными рукавами. В руке — нож для масла. — Садись, — сказал он спокойно. — Я уже всё подготовил. Хочу, чтобы ты просто поел. Не думал ни о чём. Чонгук сел. Стул был тяжёлым, старинным, но с мягкой обивкой. Он всё ещё чувствовал после душа влажность кожи и чужие прикосновения. И в этой влажности было что-то очень живое, настоящее. Тэхён сел рядом. Не напротив, а рядом. Положил ему салфетку, подвинул чашку, коснулся запястья — не удержался. — Ты всегда так ухаживаешь? — Чонгук усмехнулся, но голос дрогнул. Тэхён ничего не ответил. Лишь налил ему кофе, добавил молока и подал — как в фильме, где всё давно уже написано, кроме чувств. Чонгук смотрел, как он делает всё это — спокойно, точно, будто давно хотел именно этого утра. И вдруг сказал: — Раньше ты был другим. Резким. Напористым. Я думал, ты не умеешь быть… вот таким. Тэхён посмотрел на него. — Таким? — Таким… обычным. Человеческим. Нежным. Он отвёл взгляд, но пальцы остались на чашке, чуть дрожали. — И тебе это нравится? — тихо спросил Тэхён. Чонгук кивнул. Он не мог объяснить — просто ощущал, что впервые не боится. На столе между ними стояла ваза с гранатами. Один был надломлен, тёмно-красные зёрна рассыпались на блюдце. Как будто в этой роскоши тоже было что-то уязвимое. — Это не навсегда, — вдруг сказал Тэхён. — Я всё равно буду тем, кто я есть. Иногда. — А я всё равно буду тем, кто я есть, — ответил Чонгук. — Иногда. Он взял тост. Надломил. Посыпались крошки. Как будто что-то между ними начало рушиться и сразу же собираться заново — в тишине утреннего дома. Тэхён закончил завтракать. Он отставил чашку — на дне осталась чуть мутная полоска кофе и след от губ. Ткань скатерти чуть замялась под его рукой — он небрежно провёл по ней пальцами, как будто собирался что-то сказать, но передумал. Его глаза были спокойны, но не рассеянны — он будто что-то решил. — Мне пора, — сказал он. Встал. Стул издал глухой звук на паркете. Он подошёл к комоду у выхода, надел часы, потом пиджак, проверил содержимое внутреннего кармана. Всё это было настолько буднично, будто он собирался в офис уже в сотый раз. Но, обернувшись, он сказал совсем не офисным тоном: — Я оставлю тебе водителя. Он поможет перевезти твои вещи. Скажешь, что именно — он всё сделает. Чонгук вздрогнул. Ложка в его руке замерла. Он даже не ел — просто вертел чашку с чаем, почти остывшим. Он нахмурился и взглянул на Тэхёна с осторожной прямотой. — Но я ведь… я ещё ничего не решил, — тихо произнёс он. — Мне нужно подумать. Это же… Он не договорил. Тэхён уже стоял рядом, облокотившись ладонью о край стола. Затем, не говоря ни слова, наклонился — и поцеловал его в шею. Медленно, почти невесомо. Сначала рядом с воротом футболки, потом чуть ниже, туда, где кожа чувствительная и теплая. — А что тут думать, — прошептал он. — Мы всё равно будем вместе. Зачем тянуть? Он выпрямился и взглянул на него сверху вниз — взгляд был не напористым, но твёрдым. Как будто знал наперёд, что ответит Чонгук. И в этом не было давления — только уверенность, граничащая с привычкой владеть. Чонгук смотрел в пол. На деревянных досках пола лежал отблеск солнца от бокала с водой. Он вдруг вспомнил, как однажды уже собирал вещи — в спешке, в страхе. И сейчас в теле отозвалось то же напряжение, но… оно быстро ушло. Остался только лёгкий ком под сердцем — не от страха, от того, что он сам не знает, чего хочет. Он ничего не сказал. Тэхён кивнул, будто принял молчание за согласие, и вышел. Дверь закрылась очень тихо. Чонгук остался сидеть один в просторной, слишком красивой столовой, где всё говорило: «Здесь тебя уже ждут». На столе лежала салфетка, небрежно свернутая в треугольник. Он взял её и начал медленно разглаживать, снова и снова. Он вернулся в комнату. На кресле — аккуратно сложенные вчерашние брюки и лавандовая рубашка. Ткань мятая, пахнет не им — домом, Тэхёном, вином и чем-то еле уловимо тёплым. Он оделся молча, медленно застёгивая пуговицы на груди. Рубашка будто села чуть плотнее, чем раньше. Телефон лежал на прикроватной тумбочке. Экран мигнул. — Хосок? — Нет, я не дома. Я… уеду к матери. Надо немного времени. Он не знал, зачем соврал. Слова вышли сами. Может, чтобы не слышать паузы в ответ. Может, чтобы самому поверить, что всё ещё может быть по-другому. — Просто… если что — я не пропал. Ладно? Он отключился первым. Уронил телефон обратно на тумбу. Глухой звук корпуса о дерево. В комнате было тихо. Окно приоткрыто. Занавеска шевелилась — тёплый ветер касался лица. Чонгук стоял посреди комнаты в своей чужой рубашке и чувствовал, как сжимается внутри что-то знакомое. Не страх. Что-то другое. Начавшееся. Машина ехала мягко. Почти беззвучно. За тонированными окнами Сеул был другим — ровным, чужим, как будто картинка, в которую нельзя вмешаться. Чонгук сидел на заднем сиденье, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Его рука лежала на колене — напряжённая, будто удерживала что-то внутри. Он не смотрел в окно. Не отвечал на редкие вежливые вопросы водителя. Только кивнул, когда тот уточнил адрес. Когда подъехали к дому, водитель выключил двигатель и обернулся. — Мне с вами? Чонгук посмотрел на него — будто впервые увидел. Светлое лицо, аккуратная форма, безупречная вежливость. — Нет. Я сам. Спасибо. Он вышел. Дверь хлопнула глухо. Воздух был тёплый, чуть влажный. В груди будто дрожала слабая вибрация. Лифт не работал — он пошёл пешком, по старой привычке. На третьем этаже — их с Хосоком квартира. Всё так же. Ручка скрипит, коврик сбился, почтовый ящик чуть приоткрыт. Он вставил ключ и открыл дверь. Тишина. Он не включал свет. Разулся, прошёл на кухню, налил себе воды из-под крана. Глотал медленно. Вода была тёплая. В коридоре пахло Хосоком — мятой и мылом, которое он покупал годами одно и то же. Чонгук прислонился к стене, закрыл глаза. Он всё ещё был в лавандовой рубашке. Всё ещё чувствовал на коже прикосновения, которые никак не отпускали. Он вошёл в комнату медленно, почти не касаясь пола. В квартире было тихо. Никакой музыки, ни шагов Хосока, ни смеха с кухни. Только глухое эхо собственных движений. Чонгук открыл шкаф. Несколько рубашек, пара джинсов, любимая толстовка. Он не смотрел на вещи, просто складывал. Ловко, быстро, не давая себе времени передумать. С верхней полки достал старую фотографию — мама в саду, в белой футболке, волосы заколоты спешно. Он провёл пальцем по краю рамки. Книга — та самая, с заломленными страницами. Тяжёлая, с выцветшей обложкой. Он положил её в сумку первым. Следом — кольцо, которое он больше не носил, тонкая цепочка, серебряный браслет, подарок Хосока. Задержался на нём, но тоже положил. Он переоделся: в чёрную футболку, мягкие джоггеры. Простая, удобная одежда. На улице тепло. Сумка была почти пустой. Он посмотрел на неё, как на точку невозврата. Потом на часы. Водитель должен был ждать. Он вышел в коридор, прикрыл дверь и спустился вниз. Водитель вышел навстречу, взглянул на его багаж — одну сумку, лёгкую, почти невесомую. — Это всё? Чонгук кивнул. — Всё. И почему-то добавил, не глядя: — Я никогда не держусь за вещи. Водитель взял сумку, будто боялся уронить. — Готовы? — Да. Он снова сел в машину. На этот раз — окончательно. Когда машина свернула на подъездную дорожку, перед глазами снова вырос белоснежный фасад дома — ровный, дорогой, будто нарисованный. Чонгук посмотрел в окно и вдруг — будто током. «Блядь. Что я делаю?» Сердце кольнуло изнутри, дыхание перескочило. Он крепче сжал ремень безопасности. «Почему я иду у него на поводу? Да, он мне нравится. Притягивает. Да, мне с ним хорошо. Очень хорошо. Но, чёрт, это ведь не значит, что я снова должен лезть туда, откуда я еле выбрался. Опять в чью-то власть. Опять в чужой дом. Опять в ожидания, на которые я не подписывался. А может, я себе всё придумал?» Водитель притормозил у главного входа. Чонгук выдохнул, открыл дверь. Под ногами — гравий, теплая тень от деревьев, чужое пространство. Он всё равно сделал шаг. Особняк снова встретил тишиной. Он стоял в прихожей, сумка в руке, не зная — снять кроссовки или не снимать. Поставить сумку у двери? Пройтись, как у себя дома? Или стоять и ждать, пока ему скажут, куда идти? На полу — мрамор. В воздухе — лёгкий запах кофе и чьего-то парфюма, не Тэхёна. Видимо, прислуга. Он разулся, всё-таки. Осторожно, будто в музей зашёл. Поставил обувь аккуратно в угол. Сумку не выпускал из рук. Прислушался — в доме было пусто. Тэхён, как он и говорил, уехал в офис. А он остался — в чужом доме. Со своей одной сумкой, чужими мыслями и очень знакомым тревожным ощущением под кожей. Опять. К нему подошла женщина лет пятидесяти — строгая, аккуратная, с собранными в пучок волосами и внимательным, но не любопытным взглядом. На ней был светлый фартук, руки пахли мылом и чем-то выпеченным. — Сынок, не стой, — сказала она негромко. — Давай свой рюкзак. Пошли в комнату господина. Он велел тебе показать гардеробную, мы тебе место освободили — вещи положишь. Чонгук моргнул. Хотел что-то ответить, но слова не находились. Он только протянул ей свою сумку, не отпуская сразу. Женщина мягко, но уверенно потянула. — Где чемоданы твои? — спросила она, оборачиваясь через плечо. Чонгук слегка хмыкнул. — Да вот, — кивнул на сумку, — это и всё. Она остановилась на пару секунд. Посмотрела на него так, будто хотела что-то сказать — и передумала. — Поняла, — только произнесла. — Тогда пойдём. Я Мисон, кстати. За хозяйством слежу. Он пошёл за ней по коридору. На каждом шагу — ковры, картины, запах полировки. Всё было чужим. Даже её спокойный голос казался частью этой системы, к которой он пока не знал, как притронуться. Он прошёл за Мисон по коридору, заглянул в гардеробную, где ровно и аккуратно освободили полку под его немногочисленные вещи. Всё было как-то слишком правильно, слишком выверено — будто и вправду ждали. Он постоял немного, прислушиваясь к тишине в доме, к отголоскам чужого уюта. — А можно я… похожу по дому? Посмотрю, выйду к бассейну? — спросил, будто не до конца веря, что имеет право на это. Мисон обернулась к нему, уже с другой интонацией — как будто от чего-то внутренне перешла на официальный тон. — Конечно. Ты теперь молодой хозяин. Господин велел к тебе так и обращаться. Он тут же замер. Повернулся к ней. — Не надо. — Голос был твёрже, чем он сам ожидал от себя. — Не надо ко мне так обращаться. Я просто Чонгук. И не думайте даже так говорить. Она медленно кивнула. — Как скажешь, Чонгук. Но в этом доме так просто ничего не говорят. Он ничего не ответил. Только пошёл дальше — по гладкому мрамору, босиком, с ощущением, что за каждым углом в этом доме его поджидает отражение, к которому он пока не готов. Он вышел из комнаты босиком. Пол холодил ступни, но ему это даже нравилось — хоть что-то напоминало, что он по-прежнему живой, что всё это не сон. Черная футболка висела на нём свободно, джоггеры чуть сползали на бедрах. Он прошёл по коридору, оглядываясь на картины — все какие-то слишком дорогие, как будто не нарисованные, а вырезанные из журнала, и всё это не про него. Он на секунду замер перед дверью кабинета. Потянул на себя тяжёлую ручку — она щёлкнула мягко. Комната пахла кожей, бумагой и чем-то острым, как у самого Тэхёна. На столе лежали аккуратно сложенные документы, планшет, закрытая тетрадь с кожаной обложкой. Он провёл пальцами по столешнице. Пыль отсутствовала. Как будто тут живут не люди, а картинка для интерьера. – Всё под контролем, да? – усмехнулся он про себя и закрыл дверь обратно. На первом этаже было тихо. Он прошёл в гостиную. Там стояли диваны, слишком белые, чтобы на них кто-то сидел. На журнальном столике — ваза с цветами. Настоящие или нет — Чонгук не стал проверять. Он просто прошёл мимо, как будто и не жилец этого дома, а просто гость, который заблудился. Он открыл стеклянную дверь во двор. Легкий ветерок тронул волосы. Возле бассейна было тепло. Вода переливалась гладко, будто стекло, будто не настоящая. Он подошёл ближе, сел в один из шезлонгов, облокотился на спинку, вытянул ноги. В груди стало как-то тесно. Не от страха. От непонимания. Он уставился в воду. — Ну вот, — выдохнул он. — Хотел красиво жить? Получай. Теперь у него был дом, в котором можно было потеряться. Слуги, которые называли его “молодым хозяином”. Гардеробная, больше чем вся его комната в квартире с Хосоком. И бассейн. Вот он — перед ним. Мечта. — А дальше что? – спросил он вслух. Сам себя. Он не услышал ответа. Только легкое бульканье воды, как будто кто-то сдерживал смех. Он прикрыл глаза на мгновение. В висках стучало. Невесомо, но регулярно. “Я идиот?” Он не знал, почему соврал Хосоку. Не знал, почему не сказал, куда уехал. Почему согласился на всё так быстро. Почему снова позволил кому-то так близко подойти. Но он вспомнил, как Тэхён целовал его шею. Как смотрел. Как нежно держал его за запястье, будто боялся сжать сильнее. Чонгук скривил губы, взъерошил волосы. — Я просто устал, – пробормотал. – Устал быть один. И, может… может, я просто хочу верить, что в этот раз всё по-другому. Он не знал, было ли это правдой. Он решил остаться — хотя бы пока. Мисон стояла у окна, глядя на Чонгука. Он сидел у бассейна, сгорбившись. Солнце ещё не набрало жару, но его тень уже падала чуть в сторону. В одной руке у него был телефон, в другой — чашка с недопитым кофе, который Мисон только что ему отнесла. На экране её старого кнопочного телефона высветилось имя. — Господин, — отозвалась она спокойно. — Он приехал. Уже почти полчаса сидит на заднем дворе. — Да, один. Один, господин. Она слушала. В уголках губ появилась еле заметная, усталая улыбка. — Чемоданов? — Да какие чемоданы, господин. У него один рюкзачок. Всё, что у него есть — это двое джинс, три футболки, комплект белья, две пары обуви. — …И книга. Он её бережно на тумбочку положил, ещё когда вещи в гардеробной раскладывал. Тэхён замолчал на пару секунд. Потом его голос в трубке стал мягче: — Мисон, он нормально себя чувствует? Он… не испуган? — Он… не совсем понимает, что происходит, — честно ответила она. — Сидит, как будто сейчас встанет и сбежит. — Грустный он какой-то. И худенький. Как с ветки сорвали, честное слово. — Ты с ним поговори, — Тэхён звучал не так строго, как обычно. Почти виновато. — Скажи, что я скоро буду. И что… я рад, что он приехал. — Я скажу, господин, — тихо кивнула она. — Он велел мне звать его Чонгуком, — продолжила она уже себе под нос. — А сам, наверное, до сих пор не уверен, где он и зачем. — Хорошо. Пусть будет так. Добавил Тэхён. — Я знаю что так не положено, — сдержанно усмехнулась Мисон. — Он мне уже сказал. “Я просто Чонгук”, — так и сказал. — Я понял, — голос Тэхёна чуть дрогнул. — Я приеду через час. Передай ему. — Передам. А вы пообедаете с ним? — Конечно, — короткая пауза. — Только пусть подождёт. Я ему кое-что везу. — Я просто рада, что он у вас появился. — С ним… в доме снова тепло стало. Связь оборвалась. Мисон ещё немного постояла у окна, провожая взглядом Чонгука. Он поднял голову, будто почувствовал на себе чей-то взгляд, но потом снова посмотрел на воду. Она вытерла ладони о фартук, повела плечами — и ушла готовить обед. Входная дверь отворилась мягко. Ни грохота, ни спешки. Просто щелчок замка и глухой скрип резины под подошвами. Чонгук услышал это с первого этажа. Он сидел в кресле у окна, скрестив ноги. На запястье всё ещё была тонкая резинка от волос — не снимал со вчерашнего вечера. Он не двинулся с места. Тэхён появился в дверях. В одной руке — коробка, завёрнутая в серо-синюю бумагу, в другой — телефон. Он на секунду остановился, посмотрел на Чонгука. Тот не улыбался. Просто смотрел на него внимательно, как будто выискивая: кто перед ним? Тот, что был вчера? Или новый? — Ты приехал, — сказал Чонгук первым. — А ты остался, — ответил Тэхён. Он подошёл, поставил коробку на столик, не суетясь. Сел напротив. Между ними было два метра. И что-то ещё. Что-то невидимое, чего ни один из них не хотел называть. — Что это? — спросил Чонгук, кивнув на коробку. — Открой. Он открыл. Внутри — тонкая цепочка на руку, серебро, лёгкое, будто чуть холодное от солнца. Без кулона. Без надписи. Просто звенья. Звенья как тонкая, почти невидимая привязь. — Это… — Чонгук провёл пальцем по металлу. — Это что, взятка? Тэхён усмехнулся. Первый раз за день — настоящий смех. Смешанный с дыханием. — Награда. За то, что ты вообще решил вернуться. — Я не знал, вернёшься ли ты. — Не знал. Но я вернулся. — Ты уверен? — А ты? Тишина снова легла между ними. В этот раз — не глухая, но внимательная. Как будто сама слушала, что они ответят. — Я не знаю, что я делаю, — сказал Чонгук. — Но я здесь. Он закрыл коробку, аккуратно, как будто внутри что-то хрупкое. Встал. Смотрел сверху на Тэхёна. — Ты слишком быстро всё это делаешь. — Я просто… — Тэхён отвёл взгляд. — Я просто хочу, чтобы ты почувствовал себя нужным. — Я и так себя чувствую. Но меня пугает то, как ты резко сменил маску. Ты был… совсем другим. Тэхён снова посмотрел на него. В глазах — не злость, не защита. Что-то уязвимое, почти испуганное. Он провёл рукой по волосам, вздохнул. — Я всегда такой. Просто никто не видит. — Я не мягкий при всех. Только когда могу себе это позволить. И не бойся. Это не маска. Это — я. — А если я не выдержу этого «тебя»? — Значит, скажешь. Просто скажи. Не молчи, Чонгук. Мне важно это слышать. Даже если ты разочаруешься. — Я уже столько раз разочаровывался, — пробормотал Чонгук. — А всё равно иду дальше. Глупо. — Не глупо. — Тэхён встал. Пойдём обедать. Мисон приготовила, всё ждёт. Чонгук хотел отказаться, но желудок предательски заурчал. — Ты теперь не просто гость, — напомнил Тэхён. — Ты здесь живёшь. Привыкай. В столовой пахло специями и курицей. Домашняя еда. Тёплая, плотная, как обещание. За столом Тэхён сел напротив, положил приборы. Налил воды. Чонгук ел молча, быстро, как человек, не привыкший к тому, что ему что-то подают. — Ты не спросил, как тебе еда, — заметил Тэхён. — Если бы было плохо, ты бы первый услышал. — Ты такой колючий. Как ёжик. — Ты слишком нежный, как будто что-то задумал, — огрызнулся Чонгук. Но беззлобно. Он отложил вилку и посмотрел в глаза: — Ты меня пугаешь, Тэхён. Я не знаю, что тебе от меня нужно. Секс? Любовь? Или просто тёплое тело на кровати? Тэхён не моргнул. Он вытер руки салфеткой, положил её на колени и тихо произнёс: — Всё вместе. — И ещё твоё утро. И твой взгляд, когда ты молчишь. И твой голос, когда ты говоришь правду. И шопинг вместе. — И я не прошу тебя сейчас что-то решать. Просто будь здесь. Со мной. Сейчас. А завтра — как пойдёт. Чонгук вздохнул. Усталый, как будто за день пробежал марафон эмоций. — Окей. Давай так. Сейчас — обед. Потом… Он усмехнулся, ткнул вилкой в Тэхёна: — Потом я пойду посплю. А шопинг твой отложим. Не хочу, чтобы ты мне выбирал очередные твои идиотские бархатные рубашки. — А я уже нашёл тебе жакет. В цвет твоего настроения. — Ужас. — Чонгук встал. — Спасибо за еду. И за цепочку. Но я всё равно не твой. Пока. Не думай, что я приручён. — Я и не пытаюсь. Мне нравишься ты — настоящий. С ногтями, с синяками под глазами, с двумя парами обуви и громким голосом. — А мне не нравится, что ты всё видишь, — буркнул Чонгук. — Но я вижу. После обеда Чонгук неспешно поднялся в комнату Тэхёна — теперь уже свою. Было тихо, и это успокаивало. Скинул футболку и опустился на кровать. Ладонь скользнула по простыне, будто проверяя, правда ли всё это с ним происходит. Оглянулся — на тумбочке лежала его любимая книга. Старая, немного потрёпанная, с загнутыми уголками страниц. Он взял её, раскрыл на нужной, почти наощупь, и начал читать. Слова вдруг стали медленно растворяться — где-то на третьей странице буквы поплыли. Глаза слипались. Он зевнул, прижал книгу к груди и свернулся на подушке, будто хотел спрятаться от всего мира. Через пару минут заснул. Тэхён в это время находился в кабинете. Несколько рабочих звонков, пара документов, которые нужно было просмотреть. Но он всё чаще отвлекался — мыслями возвращался к Чонгуку. Через час не выдержал: отложил бумаги и поднялся наверх. Он открыл дверь в спальню почти бесшумно. Внутри — полутень и полная тишина. И Чонгук, свернувшийся калачиком, спящий, босые пальцы чуть подвёрнуты, как у ребёнка. Его любимая книга — на груди. Тэхён подошёл ближе, сел на край кровати. Осторожно взял книгу в руки — обложка затёрта, страница с загибом. «Романтическое приключение в горах». Он усмехнулся одними губами. Конечно, именно что-то такое — наивное, светлое, почти подростковое. Тихо положил книгу обратно на тумбочку. Посмотрел на Чонгука. Ему казалось, что он может смотреть вечно. Он не знал, как и почему это случилось — просто за пару дней этот дерзкий, ранимый, упрямый мальчишка стал чем-то важным. Не просто телом рядом — чем-то гораздо глубже. Как будто под кожей зашевелилось что-то родное. Скинул рубашку, лёг рядом. Осторожно, чтобы не разбудить. Тёплая кожа Чонгука — под щекой. Он вдохнул его запах — немного сладкий, немного солнечный. Настоящий. Живой. И… свой? — Неужели ты и правда здесь? — прошептал он едва слышно. Чонгук не ответил. Спал. А Тэхён, не отрываясь, смотрел на него, пока сам не провалился в сон. Они проспали чуть больше часа. Солнце уже не било в окна — оно мягко скользило по шторам, будто приглушённое, ленивое. Комната дышала тишиной, в которой слышались только дыхание и редкий шум улицы за закрытыми окнами. Чонгук проснулся первым. Что-то давило в спину — тёплое, ровное, живое. Он моргнул, привыкая к свету, и вдруг понял: ему стало тесно, потому что кто-то дышал ему в затылок, почти соприкасаясь кожей. Он медленно повернул голову. Тэхён. Тот спал, полуобняв его, будто случайно, но слишком уверенно, чтобы быть просто случайностью. Его волосы растрепались, лёгкая прядь упала на лоб. Дышал глубоко, ровно. Безмятежно. Чонгук замер. Несколько секунд просто смотрел. Потом протянул руку и пальцами осторожно сдвинул непослушную прядь. Провёл по щеке. Кожа теплая, гладкая, настоящая. Подушечки пальцев будто впитывали это ощущение. Он наклонился и поцеловал его. Сначала легко, будто пробуя. А потом чуть смелее. Тэхён слабо улыбнулся, не открывая глаз. — Я уснул… — голос у него был сиплым, сонным, но всё ещё тёплым. — Получается что да, — прошептал Чонгук. Тэхён чуть потянулся, прижался ближе, ткнулся носом в его шею и, не отрываясь, сказал: — Может, поедем? Погуляем. В супермаркет, как нормальные люди. Купим тебе что-нибудь. Или мне. Или всё подряд. Он поцеловал Чонгука в уголок губ, не отрывая взгляда. Чонгук усмехнулся: — Я не против. Поехали. Он всё ещё немного не верил, что это происходит. Что он лежит вот так — в чужом доме, в чужой, но вдруг ставшей родной кровати. С этим человеком, который то пугает, то притягивает. Но прямо сейчас — ему было хорошо. И, пожалуй, этого было достаточно. Чонгук вышел первым. Босиком, как всегда, спустился по лестнице, лениво поправляя на себе белую футболку. Дом был тихим. Он прошёл мимо столовой, чуть задержался у окна — свет пробивался сквозь шторы мягкими полосами. Привычно уже всё. Словно давно тут жил. Он не ожидал, что тишину прорежет крик. — Ах ты, шалюха! Всё-таки пробрался в мой дом! Чонгук обернулся. У входной двери, вся на взводе, с растрёпанными волосами и в ярком платье стояла она — Со Ён. Глаза сверлили. Губы тряслись от ярости. Голос резал воздух. Он знал, кто это. Жена Тэхёна. Бывшая, не бывшая — он так и не разобрался, но прекрасно понимал: она жила отдельно. Так сказал Тэхён. По его решению. Но сейчас она была здесь. В их доме. Чонгук не двинулся с места. Ровно стоял в центре зала, глядя прямо на неё. Ни одного шага назад. Он уже не тот мальчишка, который стоял в его офисе, получив по щеке. На этот раз — он не позволит. Она подошла вплотную. Замахнулась. Он перехватил её запястье раньше, чем удар сорвался. — Не смей меня трогать, — сквозь зубы, тихо, сдержанно. — Ясно? Она замерла. Глаза её расширились — то ли от неожиданности, то ли от того, что он больше не был безоружен. В этот момент по лестнице спустился Тэхён. Быстрые шаги. Глаза мгновенно всё поняли. Он подошёл и развернул женщину резким движением за плечо. — Ты какого чёрта здесь делаешь? — голос у него был тихим, опасным. — Я тебе напоминаю, что ты приходишь только тогда, когда тебя просят. Исполняешь свою роль — и исчезаешь. Забывать начала? Она вырвала руку. Взгляд её полыхал. — Я пришла за своими вещами! А тут, оказывается, уже новая игрушка. Быстро ты, Тэхён. Чонгук посмотрел на неё, потом на него. Губы чуть дрогнули. Он тихо, беззвучно, но чётко прошептал: — Игрушка, значит? Он кивнул себе самому, чуть отвёл взгляд, резко развернулся и ушёл. Не стал ждать объяснений. Не стал спорить. Просто пошёл — по мраморному полу, мимо лестницы, через стеклянные двери — на задний двор. Там, у бассейна, было тише. Он сел в шезлонг, упёрся локтями в колени и выдохнул. Пальцы дрожали. Но не от страха — от ярости. Он только начал верить, что может быть любимым. А в итоге — снова оказался посреди чужих игр. Со Ён стояла, тяжело дыша, сжатыми кулаками, смотрела на Тэхёна, будто могла сжечь его взглядом. Он выпрямился, посмотрел на неё сверху вниз. — Всё. Я подаю на развод. Она дернулась, будто его слова ударили по лицу. — Что?.. — Готовься к тому, что твой отец сядет, — спокойно, как приговор. — Ты не хочешь играть роль, которую мы с тобой обсудили. Хорошо. Значит, вы оба заплатите. Я не собираюсь терпеть твои истерики. Они мне не нужны. — Ты угрожаешь мне? — Нет, — он сделал шаг ближе, — я предупреждаю. Чтобы в моём доме больше не было твоей ноги. В квартире можешь пожить. Пока. До развода. — Ты не смеешь… — начала она, но голос дрогнул. — Я уже всё решил. Она замолчала. Пыхтела, шумно дышала, что-то бормотала себе под нос. Потом сорвалась на громкое: — Извини! Ладно, прости! Я сорвалась! Тэхён устало выдохнул. — Мне не нужны твои извинения, Со Ён. Мне нужна была покорность. И уважение к нашему соглашению. Всё. Ничего больше. Но ты — глупая женщина. У тебя было всё. А теперь ты останешься без ничего. Он повернулся. Пошёл к задней двери — туда, где во дворе молча сидел Чонгук. Но не успел сделать и нескольких шагов, как за спиной раздалось: — Это тебе просто так не сойдёт, Ким Тэхён! Думаешь, выиграл? Я сделаю всё, чтобы ты остался и без него, и без всего! Слышишь?! Он остановился. Медленно обернулся. Глаза холодные, как сталь. — Не смей даже прикасаться к нему. И смотреть на него не смей. Молчание повисло в воздухе. Её лицо стало серым. — Ты меня поняла? — спокойно, почти шёпотом. Но так, что воздух стал плотнее. Она не ответила. Он развернулся и ушёл. Тэхён вышел во двор. Чонгук сидел, не двигаясь. Голова опущена, локти на коленях, ступни поджаты. Он не обернулся, когда услышал шаги. Тэхён подошёл молча. Несколько секунд постоял рядом, потом тихо сказал: — Встань. Чонгук нехотя поднялся, но не обернулся. Они стояли у самого края бассейна, Чонгук спиной к нему, глядя в воду. — Ты первый, кто живёт в этом доме, — произнёс Тэхён, голос спокойно-серьёзный. — И единственный, кто здесь по-настоящему желанен. Ты мне не игрушка. Я говорю тебе честно. Может, всё это звучит как абсурд, может, слишком быстро. Но я так чувствую. Я даже не хочу анализировать. Чонгук молчал. Напряжение в плечах — как у зверя, загнанного в угол. Тэхён продолжил: — Я знаю, что ты напуган. Что всё резко. Что я сам был другим. Но я… — Замолчи, — резко сказал Чонгук и обернулся. Глаза горели, губы дрожали. — Не говори больше. Ты думаешь, я буду всё это терпеть? Сначала в офисе она мне пощёчину даёт, теперь в твоём доме на меня наезжает. Ты стоишь, как будто это нормально. Я тебе кто вообще, а? Очередной удобный? Он начал говорить громче, размахивать руками, дыхание сбивалось от гнева. — Я не обязан! Я не должен ни тебе, ни ей! Я не буду терпеть оскорбления! Сколько можно! Я сейчас соберу свои вещи и уйду! Плевать, что ты там чувствуешь! Мне важнее, как со мной ОБРАЩАЮТСЯ! Тэхён молча смотрел. Чонгук сделал шаг ближе, продолжая выплёскивать: — Я себе больше не враг, ясно? Не враг! И если ты собираешься держать меня здесь как пса, то лучше сразу скажи! Я уйду! — Успокойся, — тихо, почти шёпотом. — Да иди ты со своим спокойствием! Я не… Он не успел договорить. В какой-то момент, резко, Тэхён шагнул вперёд, схватил его за предплечья и толкнул. Не сильно, но Чонгук не ожидал. Он качнулся назад, инстинктивно вцепился в Тэхёна — и они вдвоём полетели в бассейн. Хлопок воды. Брызги вверх. Оба ушли под воду. На секунду — только пузырьки и гул в ушах. Чонгук вынырнул первым. Закашлялся, откинул назад мокрые волосы. — Ты долбанутый?! — выкрикнул он, хлопая ладонями по воде. — Ты просто больной, Ким Тэхён! Тэхён тоже вынырнул, протёр глаза, улыбнулся. Медленно подплыл ближе. — Теперь ты охладился? Чонгук ничего не ответил. Просто смотрел. Грудь тяжело поднималась. Щёки пылали. — Я не позволю тебе уйти, — уже серьёзно сказал Тэхён, подплывает ближе. — Ни из моего дома. Ни от меня. Не сейчас. И не так. Молчание. Вода стекала с его лица, с шеи. Он стоял по грудь в бассейне и ждал. А Чонгук всё ещё кипел изнутри, но взгляд стал мягче. Он стиснул зубы, откинул голову назад, выдохнул. — Блядь… Он захохотал. От нервов. От бессилия. От чувств. Тэхён подошёл и прижал ладонь к его щеке. Тёплая, сквозь холодную воду. — Ты — мой. Запомни это. — Иди к чёрту, — выдохнул Чонгук. Но не оттолкнул его. Тэхён стоял по грудь в воде, обхватив Чонгука за талию. Мокрые пряди прилипли ко лбу, а дыхание сбивалось. Он прижал Чонгука к себе, плотно, как будто боялся, что тот снова исчезнет, растворится. — Ты мой, — прошептал он прямо у виска. — Ты слышишь, Чонгук? Я без тебя уже не могу. Ни спать, ни просыпаться. Ты мне нужен. Так нужен, что внутри всё выворачивает. И это пугает, но я ничего с этим не могу сделать. Он начал целовать его — в висок, в щеку, в губы. Слишком настойчиво, слишком жадно. — Отстань от меня, — буркнул Чонгук и начал его отталкивать. — Ты сумасшедший! Больной на всю голову, понял?! Он вывернулся из его объятий, отплыл назад и плеснул в него водой. — Совсем больной! Кто вообще людей в бассейн скидывает?! — крикнул он сквозь смех, и снова плеснул — сильнее, в лицо. Тэхён не остался в долгу. Ответный поток брызг. Брызги летели во все стороны. Они как дети начали плескаться, шуметь, смеяться, забыв про всё: про Со Ён, про скандал, про слова. Просто смеялись, мокрые до костей, босые, живые. Со стороны это выглядело, как сцена из жизни, которую кто-то случайно подсмотрел. Из окна гостиной за ними с лёгкой улыбкой наблюдала Мисон. Она покачала головой, пробормотала: — Ну, слава богу… — и тут же зло добавила: — Ух, эта стерва Со Ён… чтобы пусто ей было. Она вытерла руки о фартук и пошла на кухню — готовить горячий чай. Эти двое точно замёрзнут после такой любви. Они всё ещё плескались, когда Тэхён вдруг замер, прищурился: — Нам пора выбираться, пока ты не превратился в ледышку. Ты и так дрожишь. — Он кивнул на Чонгука, у которого подбородок мелко подрагивал. — Сам ты ледышка, — буркнул Чонгук, но поддался — поплыл к краю. Тэхён помог ему выбраться, придержал под руку. Вода с них стекала ручьями, босые ноги шлёпали по тёплому камню у бассейна. На крыльце уже стояла Мисон, как будто знала заранее. В руках — два пушистых белых полотенца. — Ну и детсад у вас тут, — с укором покачала головой, но глаза у неё светились теплотой. — Совсем мокрые. Простудитесь оба, и кто вас потом лечить будет? Она укутала сначала Чонгука, потом Тэхёна, заботливо растирая им плечи. — Спасибо, Мисон-нона, — тихо сказал Чонгук, прячась с головой в полотенце. — Не за что, Чонгук-а. — Она поправила ему край ткани. — Скажи спасибо своему Тэхёну, это он велел тебя греть и кормить, как своего. Тэхён в это время просто смотрел на Чонгука. Как тот улыбается. Настояще. Без издёвки, без злости, без страха. Просто улыбается — и ему от этого становилось тепло, почти до слёз. — Пойдём в дом, — сказал он тихо. — У тебя зубы стучат, как кастаньеты. — Ага, — кивнул Чонгук и снова усмехнулся. — Только если чай горячий будет. — Будет, будет, — отозвалась Мисон. — У меня уже заварка настаивается. И печенье ещё есть. И они пошли в дом — босиком, мокрые, в полотенцах, как будто только что выбрались из другого мира. Всё было не идеально. Но сейчас — было хорошо. Кухня была залита мягким светом. Мисон поставила на стол заварной чайник, пару кружек с дымящимся чаем и тарелку с рассыпчатым печеньем, которое пахло ванилью и корицей. Где-то в глубине дома негромко тикали часы, и тишина казалась не пустой, а тёплой. Чонгук сидел за столом, обернув полотенце вокруг плеч. Тэхён напротив, чуть растрёпанный, с каплями воды на шее. Он закинул одну ногу на другую и откинулся на спинку стула, наблюдая за тем, как Чонгук берёт кружку обеими руками и дует на чай. — Горячий, — пробормотал Чонгук. — Так и должно быть. Ты только что из бассейна, — усмехнулся Тэхён, подцепив печенье. — Ешь давай. Чонгук вздохнул, откусил печенье. Оно рассыпалось во рту, сладкое, домашнее. — Ммм… Мисон как будто пекла с любовью, — пробормотал он. — Она так и делает, — сказал Тэхён, не сводя с него взгляда. Они пили чай молча, но молчание не давило. Оно было каким-то… нужным. Между глотками и кусочками — передышка. Просто побыть рядом. Чонгук поставил кружку на стол, отодвинул печенье, потянулся вперёд и тихонько положил свою руку поверх руки Тэхёна. — Так мы поедем в торговый центр или нет? Тэхён на секунду приподнял брови, словно удивился тому, как мягко прозвучал вопрос. Потом улыбнулся. Настояще. По-настоящему. — Обязательно. Сейчас чай допьём — и поедем. Машина уже ждёт. — О, у нас даже водитель, — Чонгук усмехнулся. — Жизнь как в дораме. — Ещё бы, — хмыкнул Тэхён. — Только тут без сценария, Чонгук. Всё, что будет — будет по-настоящему. Они снова замолчали. Но пальцы Чонгука всё ещё лежали на его ладони. И это было, пожалуй, важнее всех слов. Они поднялись наверх. В гардеробной было прохладно и тихо — полки аккуратно заполнены, одежда развешана по цветам и сезонам. Тэхён стоял у большого зеркала, выбирая светлую футболку. Провёл рукой по нескольким, нахмурился, не мог определиться. Чонгук подошёл сзади — босиком, мягко ступая по полу. Остановился за его спиной и на мгновение просто смотрел, как тот движется — грациозно, спокойно, красиво. Потом протянул руки и обвил его талию, прильнул к его спине и уткнулся лицом в шею. — Вот эту надень, — прошептал он, ткнув пальцем в тонкую хлопковую ткань. — Она тебе к лицу. Тэхён чуть улыбнулся, но ответить не успел. Губы Чонгука коснулись его кожи, едва ощутимо. Он целовал его шею, проводил пальцами по животу,медленно, осторожно, с трепетом. Его ладони были горячими, а дыхание — учащённым. Он чувствовал, как откликается тело Тэхёна. Чувствовал, как напрягается каждая его мышца. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Тэхён, склонив голову набок, чтобы дать ему доступ к шее. — Ещё немного — и я тебя не отпущу. Чонгук усмехнулся, поцеловал его в плечо, прижал крепче. — А если я не хочу, чтобы ты отпускал? Их движения стали чуть жаднее, чуть смелее. Пальцы сжимали кожу, губы оставляли влажные следы. Гардеробная вдруг стала казаться слишком тесной. Их дыхание переплеталось, сбивалось, но в этом моменте было нечто настоящее — как будто они оба искали не просто тела, а друг друга. Но в какой-то момент Тэхён развернулся, взял лицо Чонгука в ладони, посмотрел в глаза. — Мы сейчас опоздаем, — тихо сказал он. — Если не остановимся — не выйдем отсюда ещё час. Чонгук вздохнул, коснулся его лба своим. — Ладно. Но потом я доиграю эту сцену. — Обязательно, — Тэхён усмехнулся и поцеловал его в лоб. — Запомню. Они оделись. Тэхён выбрал ту самую футболку, Чонгук надел свою любимую светлую. Спустились вниз. Машина уже ждала у ворот, водитель стоял рядом с дверью, готовый открыть её. И они поехали — в город, в шум, в витрины и новый опыт. Но внутри — между ними — оставалось то самое прикосновение, которое они оба унесли с собой. Машина ехала плавно, мягко покачиваясь на поворотах, с лёгким гулом шин, будто убаюкивая. За окном мерцал вечерний Сеул — витрины, лица прохожих, огни. Чонгук сидел на заднем сиденье, немного сдвинувшись к окну. Молча. Его ладони лежали на коленях, взгляд скользил по дороге, но мысли были где-то между тем, что уже случилось, и тем, чего он так до конца и не понял. Спокойное напряжение висело в воздухе, как будто оба боялись слов, которые могут всё испортить. Тэхён сидел рядом. Тоже молчал. Его профиль был спокоен, но пальцы слабо постукивали по бедру — он думал, но не говорил. И Чонгук вдруг посмотрел на него. Долго. Как будто всматривался — не в лицо даже, а в суть, в тишину между ними. И вдруг, без слов, протянул руку. Просто и естественно. Его пальцы коснулись руки Тэхёна, чуть сомкнулись на запястье, словно спрашивая: можно? Тэхён медленно обернулся, встретился с его взглядом, и губы его едва тронула улыбка. Такая, какая бывает, когда не надо ничего объяснять. Он перевёл ладонь, чтобы переплестись пальцами. Тепло. Надёжно. Чонгук слабо выдохнул, сжал его руку чуть сильнее и прижался плечом. Ненадолго. Просто будто сказал без слов: я тут. Я рядом. Сейчас — да. Так они и ехали дальше. Сквозь вечерний город, в этом простом, тихом прикосновении. Торговый центр встретил их прохладой кондиционеров, приглушенной музыкой и блеском витрин. Один из тех бутиков, куда просто так не зайдёшь — только по записи, по приглашению. Конечно, Тэхён заранее обо всём позаботился. Чонгук слегка замедлил шаг на входе, глядя на белоснежные манекены за стеклом. — Ты уверен, что это всё нужно? — пробормотал он, чуть щурясь от яркого света. — Уверен, — просто ответил Тэхён, взял его за локоть и мягко повёл внутрь. — Здесь для тебя всё, что нужно. И пусть принесут чай. Или хочешь кофе? — Чай, — кивнул Чонгук, и через минуту к ним уже подошёл администратор с вежливой улыбкой. Примерочная наполнилась одеждой — светлые свитера, мягкие свитшоты, плотные футболки, шелковые рубашки, брюки всех фасонов — от классических до карго. Чонгук выходил один за другим, показывая, крутился у зеркала, морщился, когда что-то было «слишком». А Тэхён сидел на диване напротив, смотрел на него, иногда смеялся, иногда хмурился. — Ну это что за монашеский стиль? — фыркнул он, когда Чонгук примерил серый оверсайз с огромным воротом. — Это модно! — возмутился тот и резко стянул с себя свитер, будто на зло. — Это уныло, — рассмеялся Тэхён. — Вот то, белое, в обтяжку — тебе шло. Я даже перестал дышать на секунду. — Не ври, — пробурчал Чонгук, но губы дрогнули в улыбке. Через полчаса гора одежды выросла на отдельном столе. И когда продавец поставил рядом с обувью ещё и лаконичный деревянный ящичек с надписью домашняя зона, Чонгук замер. — Это что ещё? — нахмурился он. — Мне не нужен свой столик! — Чонгук, — спокойно, с лёгкой насмешкой сказал Тэхён. — Ты даже не видел, что внутри. — Мне не нужен! — Открой. Чонгук открыл. Внутри — набор хлопковых футболок, носки, мягкий плед, парфюм в миниатюре и парочка блокнотов. Он опешил. — Это просто… — он замолчал, не найдя слов. Тэхён подошёл ближе, взял у него из рук одну из футболок, провёл пальцами по ткани и сказал тихо, но уверенно: — Чонгук, давай договоримся. Я тебе даю, а ты принимаешь. Без этих «мне не надо», «зачем столько». Тебе нужно. И ты заслуживаешь хорошую одежду, уют, тепло. Заслуживаешь быть в красивом, удобном, своём. Чонгук посмотрел на него. Глаза у него были чуть блестящие — то ли от освещения, то ли от чего-то другого. — Всего лишь первый день, — прошептал он. — А ты уже делаешь для меня так много. — Это не много, — Тэхён улыбнулся и провёл большим пальцем по его щеке. — Это — только начало. Чонгук стоял перед зеркалом в примерочной, поправляя манжеты новой рубашки. Светлая ткань мягко легла по телу, подчёркивая тонкие запястья и плавные линии плеч. Он разглядывал себя, как будто пытался понять — правда ли это всё с ним происходит. — Она тебе идёт, — сказал Тэхён, появившись за его спиной. — Очень. Чонгук неловко повёл плечами, будто хотел снять рубашку прямо сейчас. — Я даже не знаю… Мне это всё непривычно. Слишком красиво. Слишком много. — Потому что ты привык обходиться малым? — мягко спросил Тэхён. — Но теперь ты не один. — Я не знаю, как это — принимать, — честно признался Чонгук. — Меня это пугает. Внутри всё спорит. Хочется, но страшно. Тэхён подошёл ближе, взял его за ладони. — Не надо ничего боятся . Просто прими и все. Тишина повисла между ними, тёплая, близкая. Чонгук посмотрел в его глаза — в них не было давления, только спокойствие и странная уверенность. Он тихо выдохнул: — Спасибо. Тэхён, не говоря больше ни слова, закрыл ширму за собой и шагнул ближе. Взгляд, дыхание, прикосновение — всё происходило будто само собой. Его губы коснулись губ Чонгука — сначала осторожно, почти невесомо, а потом с жадной нежностью, будто Тэхён собирался на вкус запомнить этот миг. Чонгук отстранился на полшага, сбивчиво прошептал: — Подожди… вдруг кто-то зайдёт. — Нас никто не увидит, — усмехнулся Тэхён. — Иногда я не понимаю, какой ты. Сегодня ты один, завтра — другой. Я теряюсь. Кто ты на самом деле? Тэхён посмотрел ему в глаза и тихо ответил: — Я настоящий только рядом с тобой. Чонгук задержал взгляд на нём, а потом чуть улыбнулся, сдержанно, но тепло: — Ладно. Сейчас переоденусь в это… А потом… давай съедим по пирожному? Он посмотрел на Тэхёна с тем самым лёгким огоньком в глазах, который появлялся у него, когда он позволял себе быть просто собой. — Только, пожалуйста, — добавил он, усмехнувшись, — не покупай мне кондитерскую. Тэхён засмеялся, обнимая его за плечи: — Конечно. Хотя… хочешь — и кондитерскую куплю, а рядом домик, чтобы быть всегда рядом. Чонгук рассмеялся, качая головой: — Ты сумасшедший, Тэхён. — Только по тебе, — ответил он, целуя его в висок. — Одевайся. Нас ждут самые вкусные пирожные в городе. Кафе оказалось чуть дальше главного бульвара — маленьким, тёплым уголком из тёмного дерева и мягкого света. За окном суета города, а здесь тихо: легкий шум посуды, приглушённый смех, запах свежей выпечки. Они сели за круглый столик у окна. Перед Чонгуком стояла чашка капучино с идеально вылитым сердечком из молочной пены. Перед Тэхёном чашка с чёрным кофе. Чонгук наклонился, принюхался к капучино: тёплый аромат кофе смешался с корицей, и внутри сразу потянуло домой, к кухне его мамы. Он взял ложечку, осторожно толкнул сердечко, и пена пошла по краям, словно тонкая вуаль. — Как тебе? — тихо спросил Тэхён. — Вроде как дома… — улыбнулся Чонгук, поднеся чашку к губам. Тэхён кивнул, бросил быстрый взгляд: на его лице играла лёгкая задумчивость. Он поставил стакан на стол, потёр пальцем край, будто проверял температуру. — Расскажи мне о родителях, — вдруг сказал он. — Где они? Чем занимаются? Чонгук чуть замер, ложечка опустилась в чашку. Он вытер ей пену о край, отставил в сторону. — Мама в Тэгу. Живёт там одна. Работает преподавателем в школе. Папу я не помню — он ушёл, когда я был совсем маленький. У меня только фотография осталась… — он провёл взглядом по столу, будто там действительно лежала маленькая чёрно-белая фотография. — Он просто… исчез. Тэхён слушал молча, его глаза — светло-карие, внимательные — не отрывались. — Ты приехал сюда учиться? — тихо уточнил он. — Да. Поступал на юриста в Сеульский университет. Но не добрал баллов. Не вошёл в проходной балл. — Он вздохнул — Пришлось… работать официантом. Вот и вся история. Тэхён наклонился, убрал пальцем упавшую прядь, потом вернул взгляд к Чонгуку. — Тяжело было? — спросил он. Чонгук слегка улыбнулся, прикоснулся кончиками пальцев к ручке чашки. — Сначала — да. Он взял глоток, почувствовал горечь и тепло. — Но для меня это было единственным вариантом. Работал с Хосоком — обслуживали банкет за банкетом, шум, богатые люди, их истории… Наверное, я стал другим. Тэхён снова ничего не сказал. Он просто наблюдал, как широкие блики света танцуют на поверхности чёрного кофе. Мгновение тишины. — Я рад, что ты не ушёл, — тихо произнёс Тэхён. — Что ты здесь. Со мной. Чонгук опустил взгляд, потом снова поднял его, улыбнулся чуть криво: — Я тоже не хочу уходить. Они допили чашки, встали. За окном вечер сгущался, и Сеул вспыхивал огнями. — Поехали? — спросил Тэхён. — Поехали, — кивнул Чонгук и, сделав глубокий вдох, они вышли на шумную улицу. Машина плавно увезла их обратно в особняк — в дом, где теперь их уже теперь двое. В спальне было полутемно, только мягкий свет от прикроватной лампы заливал золотистым светом постель, где лежали двое. Простыни были чуть смяты, тела — тёплые, обнажённые, переплетённые. Воздух ещё хранил в себе дыхание страсти: сдержанные стоны, хриплый голос Тэхёна, шепчущий его имя, тихий выдох Чонгука, когда пальцы скользили по спине, губы прижимались к коже, а бедра тянулись друг к другу. Тэхён гладил его плечо кончиками пальцев, словно не мог насытиться. Его ладонь снова легла на талию Чонгука, тёплая и уверенная. — Ты… просто невероятный, — выдохнул он почти в ухо. — Твоя кожа, твой запах, твой голос… Я как будто потерял голову. Я больше не смогу без тебя, слышишь? Чонгук усмехнулся, не открывая глаз. Он лежал на животе, лицом к подушке, усталый, но довольный, расслабленный. — Тэхён, мы всего сутки вместе, — пробормотал он, — а ты мне уже говоришь то, что многие не решаются сказать за годы. Тэхён подался ближе, коснулся губами его затылка. — Потому что я никому такого и не говорил, — тихо ответил он. — Никогда. Наверное, просто нашёл то, что долго искал. Повисла теплая пауза. Чонгук перевернулся на спину, глядя в потолок. Глаза его были чуть прикрыты. — А что я буду делать? — вдруг спросил он тихо. — Ты будешь целыми днями на работе, а я что? Тэхён чуть приподнялся на локте и посмотрел на него с улыбкой. — Как хорошо, что ты сам об этом заговорил… — сказал он. — Давай завтра обсудим? Я поеду в офис только к вечеру. Утром побудем вдвоём, подумаем вместе, что ты хочешь, что тебе интересно. Он снова лёг, прижался к нему, провёл пальцами по ключице. — А сейчас… давай просто спать. Ты рядом — этого пока достаточно. Чонгук кивнул едва заметно, прижался лбом к его груди и прошептал: — Мне тоже пока достаточно. Свет погас. В доме стало тихо. Осталась только ночь и двое, впервые заснувшие вместе — по-настоящему. Утро в особняке было тёплым и тихим. Сквозь прозрачные занавеси медленно пробирался свет. На подушке, немного сбив одеяло, лежал Чонгук, щекой уткнувшись в грудь Тэхёна. Он всё ещё спал, а Тэхён уже проснулся — не шевелился, просто гладил пальцами его волосы. Осторожно. Почти как будто боялся спугнуть этот момент. Чонгук зашевелился, повёл плечом, потом чуть нахмурился, словно приснилось что-то непонятное. Глаза открыл не сразу — сначала вздохнул, потом приподнял голову и посмотрел на него. — Угу… ты уже не спишь, да? — Ага. Давно, — улыбнулся Тэхён. — Ты так смешно дышишь, когда только просыпаешься. — Прекрати, — пробормотал Чонгук и снова уткнулся носом в его кожу. — Я, наверное, странно сплю. — Ты спишь идеально. Я бы мог смотреть на тебя всё утро. Хотя… — он коснулся его щеки, — я бы всё же предпочёл, чтобы ты просыпался рядом, как сегодня. — Мне и самому это нравится, — чуть тише ответил Чонгук, и замолчал. Пауза растянулась. Тэхён сразу уловил: что-то снова ворочается у него в голове. Он мягко обнял его крепче: — Ты о чём-то думаешь? — Угу… — Чонгук приподнялся, сел, откинул волосы с глаз и сказал: — Я всё думаю… а что будет дальше? Ты сегодня на работу пойдёшь, да? — После обеда. Я специально так сделал. Мы с тобой поговорим. Всё обсудим. Не хочешь — не будешь сидеть в четырёх стенах. Найдём дело. Главное — чтобы тебе было хорошо. — А если я не знаю, чего хочу? Тэхён сел рядом, притянул его за талию и посмотрел в глаза: — Мы найдём это вместе. У тебя есть время, и у тебя теперь есть я. Всё остальное — дело второе. Чонгук выдохнул, кивнул и, не удержавшись, прижался лбом к его плечу. — А вдруг тебе надоест? — Чонгук, — Тэхён взял его за подбородок, заставил посмотреть прямо. — Я не ребёнок. Если бы мне надоедало, я бы не делал даже половины из того, что уже сделал. Я вложился не в «вещь». Я выбрал тебя. Он сказал это спокойно, ровно. И в этом спокойствии было больше любви, чем в тысяче громких слов. Чонгук кивнул. Потом тихо хмыкнул: — Ну… хорошо. Тогда давай завтракать. И потом поговорим о «деле». — Договорились, — Тэхён улыбнулся, встал с кровати, — Пошли. Я сделаю тебе кофе. А может, ты сделаешь мне? — Посмотрим, кто первый дойдёт до кухни, — подмигнул Чонгук и побежал вперёд босиком. Кабинет Тэхёна был наполнен мягким светом — солнце пробивалось сквозь полуопущенные жалюзи, разливаясь тёплыми пятнами по полу и столу. На диване у окна сидел Чонгук, скрестив ноги под собой, в домашней одежде, немного сутулившись. Тэхён сидел напротив, с чашкой кофе в руках и взглядом, в котором читалось внимание, интерес и — привычное для него — лёгкое превосходство. — Ну что, малыш, — начал он, — давай всё по порядку. Расскажи мне, что ты любишь? Увлечения, хобби? Чем вообще занимался до того, как приехал в Сеул? Всё же тебе двадцать два — не мог же ты просто бродить по улицам и грустить под дождём? Чонгук усмехнулся. — Ну, не прям под дождём… Но вообще… я фотографировал. Люблю фотографировать. В детстве часто ходил с маминой старой мыльницей. Потом накопил, купил что-то поприличнее. — Фотография? Отлично, — оживился Тэхён. — Хочешь, запишись на курсы. Есть хорошие места, где учат и технике, и композиции. Чонгук задумался. — А почему нет… можно. Интересно даже. Но, а потом… — он замолчал, глядя на него. — Я бы хотел работать. Настоящую работу. Сам зарабатывать. Тэхён кивнул, отставил чашку. — Работать — хорошо. Но сначала нужно образование. Профессию. А ты в универ не поступил. До следующего набора почти год. Знаешь, что я предлагаю? Я найму тебе репетиторов. Ты будешь заниматься, подтянешь то, что упустил. Он подался вперёд, глаза чуть прищурены: — Куда хочешь поступить? Чонгук посмотрел на него так , как будто сдерживал смущение: — Вообще… я хотел бы на ландшафтного дизайнера. Тэхён замер. — На кого? — Ну, да. Ландшафтный дизайн. Мне нравится природа. Растения. Пространства менять. Я и дома у нас переделывал двор, ещё в Астеге. А на юриста… Это больше по деньгам ориентировался. А по душе — вот это. Тэхён с лёгкой улыбкой покачал головой: — Чонгук, ты с каждым днём удивляешь меня всё больше. С первого взгляда ты показался мне дерзким, колким, каким-то… неприступным. А на деле — ты светлый пацан, с мечтами, с интересами. Он встал, прошёлся к сейфу у стены, достал оттуда карту и протянул Чонгуку. — Вот. Карта безлимитная. Бери водителя, езжай, купи себе нормальный фотоаппарат, всё, что тебе нужно. Всё, что хочешь. Хочешь — книги, хочешь — объективы. Водитель теперь с тобой, я буду ездить сам. Это твоё пространство, Чонгук. Чонгук взял карту, уставился на неё, будто боялся, что она исчезнет. — Всё так просто? Без условий? Просто так? — А зачем усложнять? — пожал плечами Тэхён. — Хочешь жить — живи. Хочешь развиваться — развивайся. Всё в твоих руках. Хотя… — он усмехнулся, — теперь и в твоих карманах. Чонгук, всё ещё глядя на карту, ущипнул себя за руку: — Ай… больно. — Ну вот, видишь. Значит, не спишь. Тэхён подошёл, сел рядом, мягко коснулся его плеча: — Сейчас почти двенадцать. Через час у меня встреча, Чимин позвонил. Помнишь его? Твой барный спаситель. — Помню, конечно, — хмыкнул Чонгук. — Он меня пить отговаривал. — Так вот, я поеду в офис, и вернусь поздно. Меня не жди. Ложись спать, отдыхай. Делай, что хочешь. Кабинет, сад, бассейн, магазин, водитель. Мир твой, Чонгук. Тот наконец поднял на него взгляд — уже не удивлённый, не настороженный. Почти доверчивый. — Спасибо. Тэхён кивнул, потом встал: — Ну всё. Через час — работа. А пока — давай планировать твою новую жизнь. С фотоаппаратом в одной руке и лопатой в другой. Чонгук рассмеялся. — У тебя странное представление о ландшафтных дизайнерах. — Ну вот и докажи мне обратное. Он уже стоял в холле, застёгивая пиджак, когда за спиной послышались лёгкие шаги и голос: — Тэ… подожди. Он обернулся. По лестнице, чуть сбивая дыхание, бежал Чонгук. В белой футболке и легких штанах, с растрёпанными волосами, с тёплым взглядом. — Что случилось? — голос Тэхёна звучал тише, чем обычно. Почти шёпотом. Как будто боялся спугнуть этот странный порыв. Чонгук подошёл вплотную, не отвечая. Просто обнял. Плотно, будто к чему-то родному — как будто так и надо. Его руки сомкнулись на талии Тэхёна, лицо скользнуло к его шее, губы задели кожу — не поцелуй, а прикосновение дыхания. Тэхён обнял в ответ. Его ладонь скользнула вверх по спине Чонгука, будто хотел запомнить этот изгиб, эту лёгкость в теле, это утро, которое вдруг стало самым настоящим. — Ты меня пугаешь, — прошептал он, касаясь губами его виска. — Это неожиданно. Чонгук посмотрел на него снизу вверх. Его глаза были мягкие. Просто в них была нежность. И немного страх. И маленькая, несмелая надежда. — Привыкай, — сказал он. — Я так теперь всегда тебя буду провожать. Он потянулся, мягко коснулся губ Тэхёна своими. Едва-едва. Поцелуй был не страстным — он был тихим, почти невесомым. Как обещание. Как молитва. Тэхён задержал этот миг. Хотелось остаться в нём. Остаться в этом холле, в этом свете, в этих руках. Он кивнул, словно заключая договор: — Хорошо. Договорились. Он ещё раз прижал Чонгука к себе. Дольше, чем нужно. Вдохнул его запах — кожа и тепло. Потом шагнул назад, открыл дверь, вышел. А перед тем как сесть за руль, обернулся — Чонгук стоял в проёме, в дневном свете, опершись плечом о косяк. Улыбался. Улыбка была будто чистой страницей новой главы, которую они только начинали писать. Офис на тридцать третьем этаже стеклянной башни был почти безмолвен. Просторный, выстроенный в холодных оттенках серого и графитового, он словно дышал строгостью. Тэхён вошёл, не задерживаясь у ресепшена — сдержанный поклон, никаких слов. Прямо в лифт. На лице — ни намёка на утреннюю нежность. Ровный взгляд, будто выточенный из стали. Когда двери открылись, Пак Чимин уже ждал. Чётко встал, выпрямился: — Доброе утро, господин Ким. — Отчёты? — коротко. — На столе. И Юнги ждёт вас в конференц-зале. Тэхён кивнул. Пиджак снял на ходу. Под ним — светло-серая рубашка, идеально выглаженная, плотно сидящая на теле. Каждый его шаг отдавался в помещении лёгким гулом. Он вошёл в конференц-зал без стука. Юнги сидел за длинным столом, склонившись над планшетом. При его появлении поднял глаза. Не встал — у них были свои правила. — По последним данным, фондовое падение минимально затронуло наш портфель. Я закрыл всё, что ты просил. Тебе перевести остатки в стабфонд или оставить на коротком плечевом? Тэхён подошёл ближе, выхватил у него планшет, пролистал графики — быстро, точно, как хирург перед операцией. — Раздели. Шестидесяти на сорок. Остальное — в недвижимость. До конца недели. — Понял. — И ещё, — он бросил взгляд на Чимина. — Уволь Пэна. У него завышены цифры в отчётах за два месяца. Я не терплю лжи даже в мелочах. — Есть, — Чимин кивнул, уже доставая телефон. Юнги медленно откинулся на спинку кресла и прищурился: — Ты сегодня особенно собран. Что-то случилось? Тэхён молча посмотрел на него. Несколько секунд. Потом отложил планшет, встал, прошёлся к панорамному окну. Город расстилался под ним, как карта. Вся его империя. Каждое здание — часть его системы. — Просто утро. И я не хочу, чтобы кто-то разрушил то, что я строю. — Тонко, — хмыкнул Юнги. — Ты же помнишь, что у тебя вечером ужин с мэром? — Отмени. — Ты серьёзно? — Да. Скажи, что я не успеваю. Пусть перенесут. На послезавтра. Чимин поднял голову, чуть удивлённо: — А что у тебя сегодня вечером? Тэхён слегка прищурился. — Личная занятость. Они оба промолчали. Потому что знали — в словаре Ким Тэхёна «личное» не существовало. До сегодняшнего дня. Когда за Ким Тэхёном закрылась дверь, Юнги ещё несколько секунд смотрел на неё, потом неспешно перевёл взгляд на Чимина. Тот, сидя через стол, щёлкал пальцем по экрану планшета, но видно было — не работает. — Ну что? — наконец спросил Юнги, устало откинувшись на спинку кресла. — Ты заметил? Чимин не сразу ответил. Слегка приподнял брови. — Что именно? Юнги склонил голову набок, усмехнулся: — Не притворяйся. Слишком вежлив. Слишком молчалив. Даже злится… как будто через фильтр. Он вздохнул. — Он стал другим. Чимин наконец оторвался от экрана, положил планшет на стол. — А если это не «другим»? А просто настоящий Ким Тэхён наконец просыпается? — Не смеши, — хмыкнул Юнги. — Я знаю Тэхёна десять лет. У него три состояния: “работает”, “работает в ярости”, и “смотрит сквозь всех как на пустое место”. Всё. — А теперь? — А теперь он откладывает ужин с мэром ради чего-то личного. Личного, Чимин. Это слово даже не входит в его словарь. Чимин закатил глаза и усмехнулся: — Ты говоришь, как старшая сестра. Может, человек наконец нашёл что-то, ради чего стоит жить не только по графику. — Или кого-то, — сухо добавил Юнги. — Вопрос только в том — кто этот «кто-то»? Они оба на секунду замолчали. За окном начинало вечереть. Сеул медленно зажигал окнами свои бесконечные этажи. — Думаешь, это серьёзно? — спросил Чимин. Юнги поднял глаза. — С Тэхёном всё серьёзно. Он не умеет в «поиграться». Если он кого-то пустил ближе, чем на полметра — этот человек уже в центре его системы координат. — Надеюсь, это не разрушит всю остальную систему, — тихо сказал Чимин. Юнги ничего не ответил. Просто медленно допил холодный кофе и встал. — Следи за ним. Он может наделать глупостей. Особенно когда думает, что делает всё правильно. Чимин кивнул и тоже встал. — Я всегда за ним слежу. Даже когда он думает, что я просто болтаю. Улыбка, обмен коротким взглядом, потом — шаги, удаляющиеся в коридор. Офис вновь стал безмолвным. Слишком холодным. Без Ким Тэхёна. Кабинет Тэхёна был залит мягким, но неуютным светом из окна. На столе — идеально выровненные папки, ноутбук, рядом — чашка кофе, к которому он так и не притронулся. Он смотрел в экран, когда в дверь постучали. — Входи, — коротко. Чимин вошёл, уже привычно с блокнотом в руках, застегнув пиджак. Его шаги почти не звучали по ковру. — Ты звал? Тэхён оторвал взгляд от монитора. — Свяжись с адвокатом Кан. Пусть начнёт бракоразводный процесс с Со Ён. Немедленно. Пауза. Щелчок ручки. Чимин замер, пальцы сжались на краю блокнота. — Прости, что?.. — Голос дрогнул совсем немного. Тэхён поднял на него взгляд. Холодный. Прямой. Чимин моргнул, будто пытаясь осмыслить. — Тэхён… Я тебя знаю десять лет. Десять. Ты — человек расчёта. У тебя даже кофейная ложка дома лежит на своём месте. Ты не совершаешь резких шагов. Никогда. А сейчас… Он замялся. — Ты уверен? Всё это — из-за этого мальчишки? Он же… он такой юный, дерзкий, глупый местами. Ну… ты же понимаешь, о чём я. Тишина. В кабинете стало как будто холоднее. Тэхён встал. Медленно обошёл стол, подошёл ближе. Его голос был ровным. Леденящим: — А тебе не кажется, Чимин, что ты лезешь не в своё дело? Чимин прикусил губу, но не отступил. Тэхён продолжил: — При всём уважении, ты переходишь границы. Впредь запомни: Чон Чонгук — мой партнёр. Он живёт со мной. И пока ты входишь в этот дом — по работе или без — ты будешь уважать его как мою половину. Это не обсуждается. Каждое слово — будто выточено из стали. Чимин казался чуть меньше в этой тени Тэхёна. Он молчал секунду. Потом опустил глаза и тихо выдохнул: — Ладно… хорошо, Тэхён. Не злись. Я просто… беспокоюсь. Ты же знаешь, как я к тебе… — Не надо за меня беспокоиться, — перебил Тэхён. — Я взрослый мужчина. И прекрасно понимаю, что делаю. Чимин кивнул, неловко. — Хорошо. Всё сделаю. С адвокатом… и с ней тоже. Он уже обернулся к двери, когда голос Тэхёна прозвучал снова, спокойно, но жёстко: — И съезди к ней. Объясни, чтобы всё прошло тихо. Без её истерик. Ни одной сцены. Я не хочу, чтобы Чонгук снова оказался под её криком. Чимин замер, кивнул коротко. — Понял. И вышел. Дверь тихо захлопнулась. А Тэхён остался в кабинете — всё с тем же холодным выражением лица, но в глазах на миг дрогнула тень. Он посмотрел в сторону окна — будто туда, где сейчас, далеко, на другом конце города, кто-то пьёт капучино, держась за чашку двумя ладонями. Тэхён остался один. Несколько секунд он просто стоял посреди кабинета, словно внутри него ещё звучали чужие слова. Потом медленно расстегнул пуговицы пиджака, сбросил его и небрежно кинул на кожаный диванчик у окна. Светло-серая сорочка чуть затянулась на плечах, когда он сел рядом, запрокинув голову назад, глядя в потолок. Воздух в кабинете был сухим, вычищенным, как и всё здесь. Но внутри него вдруг появилась странная, плотная вязкость. Мысли начали цепляться друг за друга, спутываясь в клубок. Как всё быстро закрутилось. Чонгук всплыл перед глазами сразу — его губы, растрёпанные волосы, босые ноги, торопливая утренняя нежность. Его взгляд, когда он, неуверенно, но искренне, взял его за руку в машине. Его тело — тёплое, живое, хрупкое и одновременно упрямо-устойчивое, когда сжимал в объятиях в воде. Шепот на ушко. Едва уловимый запах кожи. “Хорошего тебе дня,” — этот голос остался где-то между лопаток. Он закрыл глаза, на секунду позволив себе то, чего не позволял никому видеть — нежность. Глухую, почти болезненную. Как будто в него вселили что-то новое — беспокойное и нуждающееся. Эта привычка Чонгука прятать свою уязвимость за колючестью, за язвами, за агрессией — знакомая. Потому что… в нём самом было то же. Тэхён провёл рукой по лицу. Медленно. Пальцы задержались на губах, будто вспоминая вкус чужого поцелуя. Он усмехнулся сам себе — ни один план, ни один бизнес-контракт не приносил таких сложных эмоций. Всё было чётко, структурировано. А тут — мальчишка, который появляется в его жизни и за сутки превращает его дом из идеальной схемы — в живое, полное дыхания место. — Ты сумасшедший, Тэхён, — подумал он. — Или наконец-то живой. Он открыл глаза, посмотрел в окно. Где-то там, в его доме, сейчас, возможно, Чонгук разглядывает фотоаппарат. Или кормит рыбок в пруду. Или просто лежит в их постели, растянувшись поперёк, как обычно. И сердце защемило — едва заметно. Но остро. Он не игрушка. Он стал важнее, чем я сам думал. Тишина в кабинете тянулась ещё пару минут. Она не давила — но и не отпускала. Просто была. Как будто тень, оставленная Чонгуком, ещё не ушла с дивана. Тэхён резко встряхнул головой, выдохнул — глубоко, как будто сбрасывал с себя одеяло утренней нежности, которое совсем не вписывалось в его офисную броню. — Так. Ну-ка соберись, — пробормотал он себе под нос. Ладонями сильно ударил по бёдрам — отщёлкнуть внимание, будто включить другое тело. Тело, которое живёт по графику, по принципу, по правилам. Встал. Подошёл к столу. Открыл ноутбук, нажал на кнопку активации экрана. Щелчок. Монохромное отражение на стекле — снова привычное лицо. Чужое себе, но удобное. Он взял телефон, быстро пролистал сообщения, нажал на нужный контакт. — Алло. Да, это Ким Тэхён. Слушай, по поводу сделки — у нас сдвиг сроков. Да, по вине контрагентов. Разберитесь. И к завтрашнему дню мне полный отчёт на почту. Голос его был ровным. Холодным. Сухим. Ни следа от тех эмоций, что витали в комнате минутами раньше. Всё, как должно быть. И офис снова стал его. Пространством, где не было места слабости. Где всё под контролем. Где ни один поцелуй не сможет сбить с маршрута. Но только не сердце. Оно, похоже, уже выбрало свой путь. Юнги сидел у себя в кабинете, держа в одной руке чашку уже остывшего кофе, другой пролистывал отчёты. Рабочий день катился своим чередом, ничем особо не отличаясь от вчерашнего, от позавчерашнего — всё стабильно, как и полагается в его отделе. Но вдруг на экране ноутбука мигнуло новое письмо. Потом ещё одно. И ещё. Уведомления с платёжной системы. Юнги чуть прищурился. Заголовок: «Трата по карте ***0081». Он знал эту карту. Это была старая безлимитка Тэхёна — та, что не активировалась уже больше четырёх лет. — Так… — пробормотал он себе под нос и кликнул мышкой. «Кафе Seorabeol. 21 000 вон» «Фото-техника, Намсан-дон. 810 000 вон» «Цветочный дом. 190 000 вон» Он откинулся в кресле и постучал пальцами по столу. Не то чтобы суммы были шокирующими. Но карта. И выбор трат. Юнги набрал секретаршу Тэхёна. — Мина, он у себя? — Да, он никуда не выходил. — Спасибо. Он отключился, встал, поправил манжеты рубашки и направился в сторону кабинета босса. Три лёгких стука. — Заходи, — откликнулся Тэхён без отрыва от экрана. Юнги вошёл. Прикрыл дверь. Перевёл взгляд на начальника. — Извини, Тэхён, можно на минуту? — Ты уже зашёл. Что случилось? Юнги медленно приблизился к столу, остановился у кресла, в руках блокнот. — Ты… случаем, не терял свою безлимитку? Тэхён поднял взгляд, нахмурился. — Ты серьёзно? — Ну, ты же знаешь, я отслеживаю все расходы — твои счета, личные, корпоративные. Так вот, только что по одной из карт начали проходить списания. Та, что у тебя мёртвая лежала все эти годы. Тэхён сделал жест рукой. — И? Что именно? — «Кафе», потом — магазин фототехники, и последнее… цветочный салон. Почти двести. На слове «цветы» Тэхён вдруг усмехнулся — коротко, но по-настоящему. — А, значит, дошёл и до цветов… Паршивец. Юнги приподнял брови. — Прости, до кого? Тэхён посмотрел на него. Секунду молчал. Потом указал рукой: — Садись. Юнги сел. Положил блокнот на колени. — Помнишь парня, с которым я ушёл в тот вечер, когда Со Ён устроила истерику в офисе? — А, того самого? Смазливый, дерзкий… Да, помню. Что с ним? Тэхён откинулся в кресле. — Он живёт со мной. Юнги не ответил сразу. Только кивнул. — Ясно. Ну… ты же знаешь, я не лезу в чужие дела. — И не надо. Просто имей в виду. Карту я отдал ему. Всё под моим контролем. — Уверен? — переспросил Юнги. — Уверен, — холодно, чётко. — Если бы он собирался украсть — не цветы бы покупал. Юнги хмыкнул. — Тут ты, пожалуй, прав. Цветы — не самое коварное преступление. Особенно за сто девяносто тысяч. Они оба усмехнулись. — Ладно, я пошёл, — сказал Юнги, вставая. — Если будет что-то ещё — дам знать. Он вышел. А Тэхён на мгновение остался один в кабинете. Улыбка ещё держалась на губах. “Цветы”, — подумал он. — “Интересно, для чего? Или для кого?” Потом снова переключился. На экран. На цифры. На дела. Но внутри него уже было тепло — будто этот цветочный чек осыпал сердце невидимой пыльцой. Часа через два после разговора с Юнги телефон Тэхёна завибрировал. Он даже не отвёл взгляда от экрана — просто протянул руку, нажал на кнопку и приложил к уху: — Тэхён, я… я прошу прощения, что беспокою, — раздался голос Мисон. Чуть дрожащий, как будто она очень старалась подобрать правильные слова. Он нахмурился. — Мисон, не тяни. Что случилось? У меня совещание через пять минут. — Только не злитесь, хорошо? — быстро выпалила она. — Просто… когда домой приедете, не кричите на Чонгука. Я за него… переживаю. Тэхён откинулся в кресле, закрыл глаза на секунду. — Мисон, давай быстрее. Объясни толком. Что он натворил? — Я не знаю, вы разрешали это или нет… — начала она осторожно. — Но он… он весь дом цветами заставил! Они повсюду! Гортензии, розы, какие-то ветки… вазы какие-то достал… Даже в столовой всё в цветах! Пауза. — А в саду? — продолжила она. — Там вообще… как будто кто-то свадьбу готовит. Он выгрузил полгрузовика! Я думала, это ошибка. Но он всё принял, расставил. И теперь… сам сажает, землю копает. Садовника даже прогнал! Сказал: “Я сам!” Тэхён смотрел в окно, но внутри уже улыбался. Уголок губ едва дрогнул, но голос остался спокойным. — Ну и пусть, Мисон. — Как… как “пусть”? Вы же не любите, когда кто-то меняет хоть что-то без вашего ведома! — Мисон, — устало, но мягко сказал Тэхён. — Пусть делает, что хочет. Это его дом теперь тоже. — Но он даже… в вашей спальне поставил лаванду в ведре! В ведре, Тэхён! Это нормально?! Он тихо хмыкнул, покачал головой. — Ведро — это уже, конечно, перебор… Но всё равно — не мешай ему. Главное, чтобы был доволен. — А вы… точно не будете его ругать? — Не буду, Мисон. Клянусь, не буду. Не мешай ему. Тебе ясно? — Хорошо, господин… Просто я волнуюсь. Он такой… совсем не похож на других. — Именно поэтому он там и живёт, Мисон, — тихо сказал Тэхён. — Всё, мне пора. Я приеду поздно, пусть он не ждёт меня. — Да, конечно. Всего хорошего, господин, — сказала Мисон и отключилась. Он отложил телефон, посмотрел на него, будто видя не пластик, а то, что сейчас творилось в его доме. Цветы. Ведро с лавандой. Чонгук в саду. В этом был какой-то дикий, но прекрасный порядок. И в этом хаосе, казалось, впервые за много лет что-то действительно менялось. Сад был в легком беспорядке. Повсюду — перевёрнутые горшки, мешки с землёй, садовые инструменты. Пахло цветами, влажной почвой и солнцем. Чонгук стоял посреди всего этого, вытирая лоб рукой. Белая футболка была вся в пыли и земле, на щеке — тёмное пятно. На коленях — следы от травы. Он оглянулся на ряды цветов, что сам только что высадил, и усмехнулся. — Красиво же, — пробормотал себе под нос. — Наверное… — Ага, красиво… если ты в джунглях, — раздался за спиной знакомый голос. Он обернулся. Мисон стояла на дорожке в сад, прищурившись на него, с подносом в руках. На нём — большой стакан с лимонадом, капли стекают по стенкам, сверкают в солнечных лучах. — Вот, пей. А то от жары рухнешь, — она протянула стакан. — Спасибо, — Чонгук взял лимонад и отпил. — О, боже… как вкусно. Мисон рассмеялась. — Ты вообще видел себя со стороны? Ты как будто не сад копаешь, а землю на огороде ворочаешь. Да ты весь в пыли! — Ну… я стараюсь, — пробормотал он, улыбаясь. — Я хочу, чтобы тут было по-другому. Тепло как-то. По-настоящему. Она села на скамейку рядом, посмотрела на него внимательно. — Можно я тебе кое-что скажу, Чонгук? — Конечно. — Я с Тэхёном с детства. Я… его няня. Потом стала просто — Мисон. Родители его погибли, когда ему было пятнадцать. С тех пор — я с ним. Я растила его. Я знаю его, как никто. Чонгук молча слушал, сжимая стакан. — Он… добрый, понимаешь? Очень добрый. Только этот его холод — это не от злости. Это просто броня. Он всегда всё решал сам, ещё с тех пор, как был подростком. Он слишком рано повзрослел. Никого не подпускал. Она посмотрела на небо, вздохнула. — А теперь… теперь я вижу, как он снова становится живым. Улыбается. Спит спокойно. Не орёт по телефону на всех подряд. Чонгук чуть-чуть улыбнулся. — Это всё из-за меня? — Конечно, из-за тебя, — тепло сказала Мисон. — Только знай одну вещь. У него есть одна проблема. Он… любит всё держать под контролем. Всё. До последней ложки. У него даже салфетки разложены по схеме, которую он сам придумал. — О, я уже заметил, — усмехнулся Чонгук. — У меня нервный тик, когда я его шкаф открываю. Они рассмеялись. — Но ты ему нравишься, — продолжила Мисон. — Я это вижу. Только… не давай ему всё за тебя решать. Ты не из тех, кто будет сидеть в золотой клетке, Чонгук. Он посмотрел в сторону клумбы. Потом на неё. — Я и не дам. Я, может, и молодой, но я знаю, чего хочу. Я не ради денег сюда пришёл. Мне просто с ним… спокойно. Хотя он и бесит меня иногда. Жутко. — А ты его бесишь, поверь, ещё больше, — с улыбкой сказала она. — И это прекрасно. Он оживает рядом с тобой. Вот только цветы… — она перевела взгляд на клумбы. — Ты хоть знаешь, как за орхидеями ухаживать? — Немного, — пожал плечами Чонгук. — Я ведь теперь тут не просто гость, да? Она кивнула, чуть сжав его ладонь. — Да. Не гость. И на секунду в воздухе повисло что-то очень светлое и настоящее — как запах лаванды, который витал в саду. Как будто дом наконец-то снова стал живым. Чунгук присел на край клумбы, уставившись в землю. Рядом стояла Мисон, вытирая руки о полотенце, с которым вышла ему помочь, но потом просто осталась стоять, слушать. — Знаете, до того как я переехал в Сеул… — начал он, покрутив в пальцах маленький саженец лаванды. — Мы с мамой жили в маленьком доме, на окраине города. Сам дом, ну… старенький, но уютный. И сад там был. Небольшой. Но… живой. Он улыбнулся, глядя в пустоту перед собой. — Мы с мамой всё время в нём возились. Она меня приучила. У неё руки… , такие мягкие. Она любую ветку могла оживить. Мы вместе всё делали — кусты, клумбы, даже парник был, пусть и кривой. А потом… я взял это на себя. Мне было двенадцать. И я прям… как будто влюбился в землю. Он чуть вздохнул. — Сделал у нас целую оранжерею. Там было полно всего — розы, петунии, лимонник, жасмин, даже маленькое деревце граната. Ко мне приходили друзья, и, все обожали торчать именно там. Мы и пиво пили, и болтали, и, конечно, иногда срывали что-то по глупости. А потом сажали обратно, в грязи, с похмелья… Но было круто. Он чуть усмехнулся. — Потом я уехал. И сад начал чахнуть. Мама работает много, ей не до него. Я как-то звонил — она говорила, что почти всё засохло. Я конечно расстроился. Мисон села рядом. — Почему не попросишь её отправить тебе фотографии? Может, что-то ещё живо? — Не хочу. Боюсь. Лучше помнить, как было красиво, чем увидеть, как всё погибло. Я ведь всё сердце туда отдал… Он посмотрел на цветок в ладони. — Вот и сейчас. Просто… хочется вернуть это ощущение. Что всё живое. Что от тебя что-то зависит. Даже цветы. Мисон кивнула, и сказала тихо: — Ты вернул это ощущение и Тэхёну. Он удивлённо посмотрел на неё. — Правда. Он ведь тоже был весь сухой… как тот сад. А теперь я вижу: ты — как весна, что пришла после его долгой зимы. Они замолчали. Только птицы где-то стрекотали в ветвях. А чуть позже, когда вечер лёг фиолетовой тенью на сад, на дорожках остались следы босых ног Чонгука, а по цветам — россыпь его упрямого, живого тепла. Когда Тэхён открыл дверь особняка, его встретил новый воздух. Лёгкий, влажный, наполненный травяным ароматом, будто весна поселилась в коридоре. Он медленно вошёл внутрь, поставил кейс у стены, сбросил пальто — и остановился. По полу шёл рассеянный свет от бра, где-то чуть дальше играла еле слышная инструментальная музыка. Но что-то было не так… или наоборот — всё было именно так. Он прошёлся по дому, медленно, будто опасаясь потревожить чей-то хрупкий сон. Привычные строгие углы интерьера смягчились — здесь теперь стояли горшки, кашпо, плетёные корзины с зеленью. Цветочные композиции словно росли прямо из воздуха. Дом стал… тёплым. Выйдя на задний двор, Тэхён прошёлся по саду — под ногами чуть скрипела галька. На клумбах уже стояли молодые посадки. Какие-то кустики, рассадники, рядом ещё пустые горшки. Он провёл пальцами по краю керамического вазона, присел, коснулся земли. — Как будто не в свой дом попал, — усмехнулся он тихо, поднимаясь. В глазах было удивление — и что-то щемящее, горько-сладкое. Радость, вперемешку с ностальгией. Он вернулся внутрь и проходя мимо гостиной, вдруг остановился. В кресле, у окна, скрючившись в клубочек, спал Чонгук. Свет мягко падал на его лицо. Щека была испачкана в земле, волосы — растрёпаны. Он всё ещё был в тех же светлых джинсах и белой футболке, слегка испачканной зеленью на локте. На коленях — планшет с открытым сайтом по садоводству. Он просто вырубился, даже не поняв, как. Тэхён подошёл ближе. Сел рядом, опустившись на корточки. Несколько мгновений просто смотрел — внимательно, долго, будто всматривался в нечто драгоценное. Подушечки пальцев почти невольно провели по щеке Чонгука, смахнули комочек сухой земли. Потом Тэхён наклонился и легко, почти невесомо, коснулся его губ. — Эй… Гуки, — прошептал он. — Просыпайся. Чонгук чуть повёл плечом, сонно вздохнул, не открывая глаз. Тэхён снова поцеловал — теперь в висок, потом чуть ниже, к щеке, потом к уголку губ. Его голос звучал шёпотом: — Чонгук… вставай. Пошли спать. Ты как зарытый цветок, уснул прямо на ходу. Чонгук открыл глаза медленно. Немного сонные, немного растерянные, но мягкие. Он встретился взглядом с Тэхёном и улыбнулся. — Ты уже дома? — Уже, — кивнул Тэхён. — А ты тут весь вечер… устраивал революцию. Красиво получилось. — Не злись, — пробормотал Чонгук, садясь. — Я не спросил. — Злюсь? — Тэхён усмехнулся. — Я в восторге. Я вообще, кажется, влюбляюсь в каждый твой поступок. Чонгук зевнул, потер щёку. — Ну, влюбляйся тише. Что бы никто не слышал. — Пойдем. Переоденемся, и я отмою тебя от всей этой земли. — Сначала поешь, — сказал Чонгук, поднимаясь. — Там ужин стоит. Я попросил Мисон, чтоб тебе оставила. — Ты… заботился? — Тэхён смотрел на него, не скрывая удивления. — Угу. Всё. Идём, пока я снова не уснул. Они шли к кухне, и у Тэхёна вдруг мелькнула мысль — он не просто влюбляется. Он впервые чувствует дом, не как стены, а как кого-то, кто встречает тебя. Вот — в кресле, с грязными щеками, спящий, упрямый и нежный. Чонгук. Тэхён сидел за столом и ел. Молча, аккуратно, как всегда. Вилки звякали о фарфор, тень от лампы мягко падала на его лицо. Он был всё такой же собранный, спокойный — внешне. Только губы едва заметно подрагивали в уголках, а в глазах теплился огонёк. Чонгук сидел напротив, подперев ладонями щёки. Смотрел на него, не отрываясь. Его футболка всё ещё хранила следы садовых приключений, а пальцы — запах земли и цветов. Он был как озорной школьник, попавшийся на шалости. — Я переборщил, да? — тихо спросил он, чуть склонив голову вбок. — Но мне так понравился твой сад. Он такой… строгий. Я решил его чуть-чуть оживить. Ну, немного. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно… Тэхён ничего не ответил. Лишь продолжал есть, будто не слышал. Только уголки губ дрогнули чуть сильнее. — Ты садовника только не ругай, — быстро добавил Чонгук, вытягиваясь. — Он не виноват. Он вообще не понял, что происходит. Я ему сказал, что ты разрешил. Он, правда, не поверил, но спорить не стал. Тэхён продолжал молча есть. Спокойно, как будто за окном не цветочная революция, а в доме — не джунгли. Но Чонгук видел всё. Видел, как Тэхён прячет усмешку. Видел, как специально отводит взгляд. И это было даже страшнее, чем крик. — Ты злишься, я вижу, — наконец тихо сказал он. — Молча злишься — значит, действительно злишься. Он вздохнул и посмотрел на свои ладони. — Знаешь… — добавил с улыбкой, больше себе, чем ему. — Хосок меня к себе пустил только с одним условием — чтобы я не таскал в дом цветы. Сказал: «Если ты хоть один горшок притащишь, я тебя вместе с ним на улицу выставлю». Тэхён положил вилку, взял салфетку, промокнул губы. Наконец поднял взгляд. — А я тебя за это домой пустил, — спокойно сказал он. — И знаешь что? Чонгук замер. — Мне не мешают цветы. Если они — часть тебя. Он чуть наклонился вперёд, посмотрел ему прямо в глаза. — Но с одним условием. Больше не говори, что я злюсь, если я молчу. Иногда я молчу, потому что не хочу испортить момент. Чонгук улыбнулся. Медленно, с облегчением. — Принято. Тэхён усмехнулся, взял чашку с чаем. — Ну пошли спать. Только сначала — ванна. От тебя пахнет, как от лугов в июле. И немного — как от хорошего безумия. Чонгук рассмеялся. Громко, искренне. Откинулся на спинку стула, закрыл глаза и сказал: — А знаешь, мне у тебя нравится всё больше и больше. Ванная комната утопала в мягком, золотистом свете. Пар клубился над водой, скользя по кафельным стенам, запотевшим зеркалам и кромке широкой мраморной ванны. Из встроенных динамиков тихо доносилась музыка — будто бы где-то далеко играло пианино. Легкое, почти прозрачное. Тэхён сидел в воде, откинувшись спиной на теплый край. Его волосы чуть намокли, сползли на лоб. Вода колыхалась вокруг. Чонгук устроился между колен Тэхена. Он провел ладонью по поверхности, зачерпнул воду и плеснул на себя. — Тебе правда не страшно? — вдруг тихо спросил он. — Что именно? — Тэхён приподнял бровь, лениво следя за ним взглядом. — Ну, я. Весь. Такой… какой есть. — Он пожал плечами, опустив взгляд. — То кричу, то ворчу, то поцеловать могу неожиданно. То вообще… тишина. Тэхён вытянул руку, коснулся пальцами его подбородок , повернул к себе , заставляя посмотреть в глаза. — А ты знаешь, что это — и есть живой человек? Мне с тобой интересно. Непредсказуемо. Иногда — тяжело. Но ты настоящий, Чонгук. И мне этого чертовски не хватало. Чонгук чуть склонил голову, позволив его пальцам пройтись по щеке. Потом приблизился — едва, сантиметр за сантиметром — и поцеловал. Медленно. Глубоко. Поцелуй растянулся, растворился в тепле воды и сквозной тишине ванны. — А ты какой? — выдохнул Чонгук, отстранившись на дыхание. — Вот, когда не Тэхён-бизнесмен, не тот, кто всех на место ставит. А просто… ты? Тэхён усмехнулся, опустив взгляд. — Я не знаю. Может, сейчас ты меня и видишь настоящего. Он взял его ладонь, прижал к своей щеке. — У меня нет масок перед тобой. Наверное, это тоже немного пугает. Но… приятно. Они сидели молча. Минуту. Две. Чонгук вытянул ноги, уперся пятками в борт ванны и ухмыльнулся. — А ты знаешь, это первая ванна в моей жизни, которую я принимаю не один. И ещё мне ни с кем так спокойно не было. Тэхён рассмеялся. Не громко — мягко, немного хрипло. — Это мы ещё не до конца расслабились. Хочешь я тебе спину помою? Чонгук скинул на него озорной взгляд: — А ты уверен, что только спину? — Нет. — Тэхён усмехнулся. — Не уверен. И не обещаю. Вода тихо плеснулась, когда он потянулся за мылом. И за спиной у Чонгука, в приглушённом свете ванной комнаты, мир будто на секунду замер — чтобы дать им прожить этот вечер до конца, спокойно, без спешки. Закатные лучи, пробиваясь сквозь шелковые шторы, рисовали золотистые узоры на обнаженных телах. Тэхен провел ладонью по спине Чонгука, ощущая под пальцами каждый мускул, каждую выпуклость позвонков. Масло, нагретое теплом кожи, растекалось жидким янтарем, смешиваясь с испариной в причудливые узоры. "Ты так прекрасен в этом свете..." - его губы коснулись впадины у основания шеи, где пульс отдавался частыми толчками. Чонгук вздохнул, когда пальцы Тэхена начали медленное путешествие вниз по позвоночнику, останавливаясь на каждом позвонке, будто отсчитывая ступени к раю. Язык оставил влажный след на малом треугольнике спины, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Чонгук вздрогнул, когда Тэхен раздвинул его ягодицы, обнажая сокровенное. Первая капля масла упала в ложбинку, медленно стекая по нагретой коже. "Расслабься..." - шепот смешался с дыханием, когда мизинец начал круговые движения, подготавливая, растягивая. Чонгук вдавил лоб в подушку, чувствуя, как тело постепенно открывается - сначала кончик пальца, затем первая фаланга, потом полное проникновение. Тэхен считал в уме, выдерживая ритм, позволяя мышцам адаптироваться. Когда добавился второй палец, Чонгук застонал, его пальцы вцепились в простыни. Тэхен нашел ту самую точку, и волна удовольствия заставила спину выгнуться. "Да, вот так..." - его губы прикоснулись к дрожащему бедру, ощущая под собой пульсацию крови. Момент соединения был священным - медленное, бережное проникновение, когда каждый сантиметр давался с благоговением. Тэхен чувствовал, как тело Чонгука принимает его, как внутренняя температура повышается, как учащается дыхание. Они замерли на мгновение, соединенные полностью, лбы соприкасались. Потом началось движение - точное, выверенное, как хорошо отлаженный механизм. Каждый толчок имел свою траекторию, каждый отход - обещание возвращения. Чонгук терял дар речи, когда Тэхен менял угол, находя ту самую точку снова и снова. Его ногти оставили на простыне полумесяцы, а на губах застыло немое "ах". В момент кульминации мир сузился до точки - семь ритмичных спазмов, волна тепла, разливающегося по всему телу, синхронное биение сердец. Они рухнули вместе, сплетенные, как корни старого дерева, дыша в унисон. Позже, когда сумерки поглотили комнату, их пальцы все еще были переплетены. Тэхен провел языком по солоноватой коже между лопатками Чонгука, отмечая разницу в текстуре. Никаких слов не было нужно - только тихое соприкосновение в темноте, где границы между телами давно стерлись. Постель была ещё тёплой от их тел. Простыни сбились в мягком беспорядке, покрывало соскользнуло на пол, где-то у изножья кровати пульсировал слабый свет ночника. Чонгук лежал на боку, лицом к Тэхёну, но глаза его были открыты. Он смотрел на профиль мужчины рядом, на его спокойное дыхание, на прядь волос, которая упрямо падала на лоб. Тэхён лежал на спине, одна рука под головой, другая — всё ещё касалась запястья Чонгука. Кожа к коже. Связь, будто невидимая нить, не позволявшая им разойтись даже во сне. — Почему не спишь? — тихо спросил Чонгук, еле слышно. — Не хочу пока . — Так же тихо ответил Тэхён, не открывая глаз. Молчание вернулось. Спокойное. Тёплое. Плотное. Чонгук думал. Он пытался осознать, что всё это — не сон. Что он в чужом — нет, уже не чужом — доме. Что рядом человек, которого ещё недавно он считал опасным. А теперь он — что? Партнёр? Любовник? Кто? Он не знал. Но сердце билось медленно, ровно. И было как-то по-настоящему спокойно. Странно спокойно. «А что дальше? Кто я теперь, в этом новом мире, где всё не по правилам, но по-настоящему?» — думал он, глядя в темноту. А Тэхён думал о нём. О том, как всё изменилось. Как кто-то совсем чужой может за несколько дней поселиться внутри, под кожей, в мыслях. Он сам себе не признавался, но чувствовал: этот мальчишка уже стал чем-то важным. Слишком важным. «Только бы не испугать. Только бы не разрушить. Только бы… не потерять». Он повернулся к нему лицом. Притянул ближе, не говоря слов. Просто — ближе. Рука легла на талию, губы коснулись лба. — Спи, Чонгук. Я здесь. Он не сказал: я останусь, я обещаю, я твой. Но всё это прозвучало в его голосе — едва слышно, но ясно. И Чонгук закрыл глаза. И сон пришёл — тихий, ровный, наконец без тревог. Впервые — рядом с кем-то, кто не отпускает руку даже во сне. Прошло три недели. Дом Кима Тэхёна остался таким же просторным, чистым, упорядоченным. Цветы в саду распустились, как по команде, будто откликаясь на заботу Чонгука. Комнаты больше не казались чужими. Он знал, где что лежит, какие занавески пропускают больше света, как пахнет утро на кухне и где скрипит ступенька на лестнице. Только вот сам Тэхён почти исчез из этой картины. Последние дни он уходил на работу ещё до рассвета и возвращался глубоко за полночь. Усталый. Молчаливый. Сухой. «Работа» — объяснял он. Но Чонгук чувствовал себя всё более прозрачным. Как будто его присутствие стало привычным, а значит — невидимым. Сидя на кухне с чашкой давно остывшего капучино, у него зазвонил телефон. — Алло? — голос Хосока был, как всегда, звонкий, уверенный, живой. — Чонгук ты там не загостился у мамы, а? Соскучился уже. — Я… — Чонгук замялся. — Я не у мамы. Я живу у Тэхёна. Уже три недели. На том конце провисла тишина. Потом: — Ты… чё, серьёзно? — Угу. Серьёзно. Давай — встретимся, надо поговорить. Через час они уже сидели в кафе у окна. Уютно, почти как раньше. Хосок с чашкой зелёного чая, Чонгук — с тем же капучино. Тот молча вертел ложку в руках. — Ну, выкладывай, — сказал Хосок, глядя на него внимательно. — Я у него живу, как в сказке. Правда. У меня сад, цветы, фото камера, все, что захочу — всё можно. Я снова начал снимать. Хожу по утрам по саду, сажаю, пересаживаю. Иногда читаю, гуляю. Иногда просто валяюсь и ничего не делаю. Он дал мне всё, что я хотел… наверное. Хосок вскинул бровь: — Наверное? Чонгук сжал губы. Отвёл взгляд. — Последние дни он почти не бывает дома. Возвращается поздно, ест молча, целует в висок — и всё. Я не знаю, что у него на уме. Такое чувство, что я ему… надоел. Что я был интересен первые дни, а теперь он просто привык, что я есть. Хосок откинулся на спинку стула, скрестил руки. — Чонгук… ты вообще, сам себя слышишь? То ты у нас весь такой: «не привязываюсь», «никого не пускаю», «папочку хочу богатого», а теперь: «мне одиноко, он не смотрит на меня». Ты определись. Чонгук усмехнулся, но грустно. — Я не это имел в виду. Я правда хотел просто, чтобы меня любили. Ну, не сразу, понятно. Но по-настоящему. А сейчас будто я просто… декорация в его доме. Удобный, молчаливый, красивый… фон. Хосок чуть склонился вперёд, стал серьёзным: — Знаешь, ты меня сейчас удивляешь. Впервые вижу тебя не дерзким, не в позе, не в игривом сарказме. А нытиком. Если тебе больно — скажи ему. Хочешь понять, нужен ты ему или нет — спроси прямо. А не жди, пока он сам додумается. Богатые — они, может, деньги быстро считают, но чувства чужие не читают. Им надо словами. И да, если что — ты знаешь, где меня искать. Чонгук посмотрел на него. И вдруг очень по-настоящему улыбнулся: — Спасибо, Хосок. Правда. Просто… надо было, чтобы кто-то напомнил. Они допили кофе в молчании. Но это была уже хорошая тишина — тишина после диалога, а не вместо него. Чонгук долго собирался с мыслями. Он не хотел говорить по телефону, не хотел переписываться. Он хотел увидеть его глаза, услышать его голос — не тот, усталый, скользящий мимо, а настоящий. Настоящий Тэхёна. Его Тэхёна. Поэтому он вызвал такси и поехал в офис. Он поднялся на 33-й этаж — уже знал дорогу наизусть. В лифте сердце билось, как испуганная птица, запертая в клетке груди. Он набрал номер: — Это я. Я приехал. — Ты не вовремя, Чонгук, — ответил Тэхён. Холодно. Отчуждённо. Словно не было всех тех ночей, поцелуев, ванн, сна в объятиях, обещаний перед сном. Чонгук выдохнул и сказал твёрдо: — Я всё равно зайду. Секретарша окинула его взглядом, но не стала препятствовать. Он открыл дверь. Без стука. И в тот миг, когда ручка повернулась — воздух в коридоре словно застыл. В кабинете стояла она. Со Ён. Привычно надменная. В дорогом платье. С идеальной причёской. Как будто ничего не изменилось. А Тэхён… Тэхён стоял слишком близко, скрестив руки, и смотрел на неё. Его лицо было каменным. Чонгук замер. Повернулся к нему, чуть качнул головой, будто пытаясь прояснить картинку. — А, значит вот оно как, — голос его был тихим, глухим, но в нём сквозила обида, острая, как битое стекло. — Ну теперь всё понятно. Почему ты исчез. Почему приходишь ночью. Почему… холод. Он усмехнулся. Без радости. — Милые бранятся — только тешатся, да? Со Ён медленно повернулась к нему, её улыбка была тонкой, злой. — Я же тебе говорила, ты для него просто развлечение. Игрушка. — Заткнись, — рявкнул Тэхён, — зачем ты сейчас это ему сказала?! Но было поздно. Чонгук смотрел не на неё. И не на него. А сквозь. Сквозь их прошлое, их связи, их холодную игру. — Спасибо, — сказал он. — Я всё понял. Он развернулся и вышел. Он не бежал. Но в его шагах была торопливость. В плечах — сжатая боль. Он вызывал лифт дрожащими пальцами. И на глазах стояли слёзы — злые, детские, обидные. Тэхён не пошёл за ним. Не позвонил. Не крикнул вслед. Наверное, он решил, что объяснит позже. Или что Чонгук остынет. А может… просто не понял, как быстро всё рушится. Чонгук вернулся в дом. Его домом он уже не казался. Всё, что он купил — оставил. Цветы, фотоаппарат, книги, одежду. Всё. Он взял только рюкзак — тот самый, с которым приехал. И уехал к Хосоку. К тому, кто хоть и ворчал, но всегда был рядом. Хлопнула дверь такси. И как будто вместе с ней — что-то оборвалось внутри. Чонгук стоял на пороге квартиры Хосока. Серый подъезд. Старая вывеска. Родное до боли. Но сейчас он будто смотрел на всё это сквозь плотную пелену. Он позвонил. Один раз. Без уверенности. Без надежды. Просто потому, что не знал, куда ещё идти. Дверь открылась быстро. Хосок стоял в домашних шортах, с чашкой чая в руке. Он увидел Чонгука — и его взгляд сразу потяжелел. Лицо Чонгука было бледным, губы сжаты в линию. Глаза… опустевшие. В них больше не было огоньков. Только усталость. Только тишина. — Заходи, — сказал Хосок. Тихо. Без вопросов. Он отошёл в сторону. Чонгук прошёл мимо него, будто в замедленной съёмке. Поставил рюкзак в прихожей. Тот самый, с которым всё и началось. Сел на диван. Молча. Сгорбившись, как мальчишка после драки, в которой проиграл не кулаками, а сердцем. Хосок молчал. Просто поставил перед ним чашку горячего чая. Сел рядом. Они оба смотрели в одну точку на стене. И молчали. Прошло, может, минут десять. Или вечность. — Она была у него в офисе, — сказал Чонгук наконец. Его голос был будто сорван, как будто он долго кричал внутрь себя. — Стояли там вдвоём. Очень близко. Как будто ничего не было. Как будто всё… Он не договорил. Пальцы дрогнули. Он вцепился в чашку. Хосок кивнул, не перебивая. Он знал: Чонгук должен сам. — Я… просто почувствовал себя идиотом, — выдохнул Чонгук. — Я всё бросил. Весь свой мир. А он… просто как будто закрыл дверь. Тишина. Только чай в чашке остывал, и в комнате пахло мятой и теплом. — Ты не идиот, — наконец сказал Хосок. — Ты просто поверил. А это не слабость. Чонгук кивнул. Потом поднял глаза. Усталые, чуть влажные. — Я могу тут остаться? — Можешь остаться сколько хочешь. И всё. Этого было достаточно. Хосок встал, прошёл на кухню, начал варить лапшу. А Чонгук… остался сидеть. И впервые за весь день позволил себе выдохнуть. На кухне шумела лапша. Пахло чесноком и чем-то тёплым, домашним. Чонгук сидел на табуретке, немного сутулившись. Всё ещё в своей одежде, в которой приехал от Тэхёна. Немного мятый свитшот, руки дрожат, словно он всё ещё не вышел из той сцены в офисе. — Может, ты неправильно всё понял, — осторожно сказал Хосок, повернувшись к нему через плечо. Чонгук фыркнул, глядя в стол. — Когда я приехал, он посмотрел на меня так, будто я помешал. Он даже не сказал «зайди», просто: «Ты не вовремя, Чонгук» — и всё. — Это уже о чём-то говорит, правда? Хосок поставил две чаши с лапшой на стол. Сел напротив. Несколько секунд просто смотрел на него. — Может, у них был разговор. Ну, серьёзный. Развод у него, не забывай. Ты сам говорил. Чонгук вскинулся. — Ты его сейчас защищаешь? — Я никого не защищаю, — спокойно ответил Хосок, пододвигая чашу к нему. — Я тебя защищаю. От того, чтобы ты не ошибся и не пожалел потом. Чонгук отвёл взгляд. — Ты не видел его взгляд… — голос сорвался. — Холодный. Пустой. Как будто я ему никто. Он даже слова не сказал, не попытался меня остановить. Хосок чуть помедлил. Потом тихо сказал: — Ладно. Не буду больше лезть. Если ты решил, что он не прав… Пусть будет так. Он взял палочки. Сделал глоток лапши. Жевал молча. — Но ты помни: если вдруг захочешь поговорить — ты мне всё расскажешь. До конца. Обещаешь? Чонгук кивнул. Медленно. Почти незаметно. Хосок положил руку ему на плечо. Тепло. Молча. Без оценок. Без «я же говорил». И этого было достаточно. Пока. Вечер был плотным. Один из тех, когда даже ночь не приносит покоя — только гудящую усталость в висках и желание быть не здесь. Тэхён вёл машину по тёмному Сеулу, едва взглядывая на часы. 22:03. Он знал — Чонгук должен быть дома. Или… надеялся. Дом встретил его странно. Тишиной. Никаких шагов, никакого голоса, не раздающегося с лестницы. Не было привычного света из кухни. Только темнота и странная пустота, будто что-то — кто-то — исчез. Он прошёл в кухню. На столе стоял накрытый ужин. Тарелки, салфетки, аккуратный чайник с уже остывшим чаем. Никого. Тэхён прошёл в гостиную. Пусто. Даже плед на диване — свернут, как будто никто туда не садился. Он начал подниматься наверх. Сердце стучало слишком громко. В спальне — порядок. Слишком много порядка. Книга, та самая — исчезла с тумбочки. А это был знак. Он открыл дверцу гардеробной. Одежда Чонгука — вся висела аккуратно. Вещи, что Тэхён покупал для него, — на месте. Но рюкзака не было. Того самого, старенького, немного порванного на лямке. Чонгук его никуда не девал. Всегда клал рядом. Если его нет — значит, он ушёл. Тэхён не закричал. Но внутри всё оборвалось. Он молча развернулся, выскочил из спальни, сбежал вниз. Пальцы дрожали, когда он открывал дверь машины. Двигатель завёлся с первого раза. Он даже не надел ремень — просто рванул с места. Он знал, куда ехать. К Хосоку. Только бы он был там. Только бы дверь открылась, и он стоял бы там — живой, немного злой, со своими упрямыми глазами, сжав губы… но там. Он ехал быстро. Слишком быстро. И в груди жгло только одно: не опоздать. Тэхён подъехал к дому Хосока поздно — слишком поздно, чтобы оправдываться, и слишком рано, чтобы надеяться, что всё уже прошло. Он даже не припарковался как следует — просто заглушил мотор, выскочил, хлопнул дверью. Сердце билось где-то в горле, в висках. Он мчался по лестнице, не дожидаясь лифта, будто чем быстрее поднимется, тем раньше всё исправит. Дверь. Его рука дрогнула, прежде чем он постучал. — Чонгук! — голос хрипел, едва не срывался. — Открой. Я знаю, ты там. Нам нужно поговорить. Тишина. — Чонгук, пожалуйста! Я не уйду. Можешь молчать, можешь закрыться, но я буду здесь, пока не поговорим. Щелчок замка. Дверь приоткрылась — не широко. На пороге стоял Хосок. Сдержанный, прямой, как всегда. — Здравствуйте. — Мне нужен Чонгук. — Он не хочет вас видеть. — Это не его выбор. Не сейчас. Не после всего. — Тэхён прошёл мимо, не дожидаясь разрешения. И как только ступил за порог, будто мир вывернулся изнутри. Он увидел его. Чонгук. Сгорбленный. Потухший. Он сидел на диване, как выжатый человек, в котором больше нет ни сил, ни веры, ни желания слушать объяснения. Он поднял на него глаза, полные боли. И в следующий миг вскочил, как будто его ударило током. — Уходи! — закричал он, и голос его был не голос, а порванный крик. — Уходи! Я не хочу тебя видеть. Я всё понял! — Чонгук, подожди… — Не надо «подожди»! — крик превратился в истерику. — Ты обещал! Ты клялся! Говорил, что будешь рядом, что всё преодолеем! А теперь что?! Она у тебя в офисе! Ты даже не пытался мне ничего объяснить! И то что она сказала меня убило. — Это не то, что ты думаешь… — А что тогда?! Она была рядом! Она тебе улыбалась! А ты даже не сказал, чтобы я остался. Даже не остановил! — Потому что не успел! — срываясь, в полушаге к нему, Тэхён дрожал. — Я не с ней! Понимаешь?! Этот брак был фикцией, прикрытием, потому что мне нужен был статус. Ты знаешь, каково это — быть геем. В этом бизнесе таких, как я, не принимают. Я прятался. Прятался от мира, от всех… Чонгук истерично засмеялся. — Зато теперь тебе больше не надо прятаться. Я — твоя ошибка, правда? Немного любви, немного тела, немного чувств — и хватит. Тэхён шагнул к нему. — Не смей так говорить. Ты — моя жизнь, Чонгук. Я… — НЕ ГОВОРИ! — в этот момент Чонгук сжал кулаки. Его губы дрожали. Он хотел ударить. Хотел уйти. Хотел исчезнуть. Но… …он пошатнулся. Тэхён успел поймать его под руки. — Чонгук? Тот побледнел. Губы посинели. Он схватился за грудь. Пальцы судорожно вцепились в ткань рубашки Тэхёна. — Больно… не могу… дышать… — Что?! — крик. — Чонгук! Что с тобой?! Хосок уже был рядом. — Лекарство! Где твоё лекарство?! — Он… он ничего не говорил о лекарствах! — в панике, Тэхён вцепился в Чонгука, как в жизнь. — У него больное сердце! У него врождённый порок! Ты не знал?! — Нет! — Он должен принимать таблетки каждый день! — Скорую! Быстро! — крикнул Тэхён. — Боже, пожалуйста, не сейчас! Они ехали в машине скорой. Тэхён держал его за руку. Она была ледяной. Он шептал что-то, словно молитву, словно заклинание. — Не смей… слышишь… ты не смеешь меня оставить… Ты упрямый, дерзкий, любимый. Я тебя нашёл. Я не отдам тебя. Ни миру. Ни смерти. Реанимация. Пульс. Аппараты. Беспомощность. Белый коридор. И только шаги. Туда-сюда. Туда-сюда. Тэхён стоял, вжавшись в стену. Хосок рядом. Молчал. Потом сказал: — Он вам не говорил… — Нет. Он всегда был живой. Я не видел. Не знал. — Потому что вы не спрашивали. Потому что вы были заняты ублажением себя. Вы же богатенькие только развлекать можете, а на таких как мы вам плевать. Он боялся, что если ты узнаешь, ты уйдёшь. Тэхён сжал кулаки. Губы побелели. — А теперь, — сказал Хосок, тихо, глядя в сторону, — он там. Между жизнью и смертью. И не понятно что будет дальше. И Тэхён прошептал, не себе, не Хосоку — Богу, стенам, воздуху: — Ты не можешь уйти. Не сейчас. Пожалуйста. Я не позволю. Борись. Прошло, может, двадцать минут, может, вечность. Хосок и Тэхён так и стояли у белой стены, один — сгорбленный, другой — застыл, как камень, сжимая кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. Время звенело в ушах. Дверь отделения открылась. Вышел врач. Среднего роста, в очках, с тёмными кругами под глазами — уставший, как будто за его спиной не одна человеческая жизнь, а сотни. Он посмотрел на них. — Кто из вас родственник? Тэхён шагнул вперёд почти машинально. — Я. Врач внимательно посмотрел на него. — Кем вы ему приходитесь? Пауза. Воздух застыл. Тэхён опустил взгляд, но потом поднял глаза и тихо, без колебаний, с какой-то оголённой честностью в голосе произнёс: — Он… мой любимый человек. Врач кивнул. Ни тени удивления — только понимание. — Пойдёмте, поговорим в кабинете. Там тише. Хосок остался в коридоре, не задавая лишних вопросов. Он знал, что сейчас между Тэхёном и Богом, судьбой, медициной, — состоится самый важный разговор в жизни. Они прошли по длинному коридору. Всё было в белом. Белом, как ожидание, как неизвестность, как страх. В кабинете было полутемно. Врач сел за стол, приглушённо вздохнул, сложил руки. — Скажите… вы знали? Что у вашего… у Чонгука — крайне тяжёлый врождённый порок сердца. Его левый желудочек гипертрофирован, перегородка утолщена. Это ограничивает нормальную циркуляцию крови. При таком диагнозе случаются резкие обмороки, приступы удушья, остановки. Он… должен был принимать серьёзные препараты каждый день. И не в коем случае не пропускать. Тэхён молчал, будто каждое слово врача билось внутри него молотом. — Я не знал, — выговорил он, глухо, с усилием. — Я клянусь, я ничего не знал. Он никогда не говорил. — Как же так? — врач поднял брови. — Вы его любимый человек. Тэхён опустил взгляд. — Он… прятал это. — Понимаю. Но времени у нас почти нет. Врач открыл папку и продолжил уже сухо, по-медицински. — У него декомпенсированная форма порока. Препараты уже не справляются. Оперативное вмешательство невозможно — только трансплантация. Пересадка сердца. И как можно скорее. Тэхён сжал губы. — Насколько… насколько срочно? Врач посмотрел ему в глаза. — На уровне критической срочности. Состояние уже на грани. Мы ввели препараты, стабилизировали на время, подключили капельницы, кислород. Но это… максимум, на что способно тело сейчас. У него есть дни. Возможно — пару недель. Не больше. Всё зависит от следующего приступа. Он может быть фатальным. Комната вдруг показалась слишком тесной. Кислорода не хватало. — Что мне делать? — спросил Тэхён, сев на край стула, почти шёпотом. — Что мне делать? — Найти донора. Мы поставим его на экстренную очередь. Но в таких случаях ожидание — лотерея. У вас есть доступ к частным медицинским структурам? Загранице? Фондам? — Есть. Деньги — не проблема. — Хорошо. Тогда подключайтесь. Срочно. Всё, что можно. Всё, что угодно. — Когда я смогу его увидеть? — Сейчас нельзя. Он в медикаментозном сне. Сердце не выдержит даже эмоциональной встряски. Мы переведём его в обычную палату, как только убедимся, что параметры стабильны. Оставьте номер — мы вам сразу сообщим. Тэхён вытащил визитку, дрожащими пальцами положил на стол. — Позвоните. В любое время. Ночью, утром. Неважно. Он вышел из кабинета. Лицо было каменным. Он проходил мимо Хосока, не останавливаясь, не объясняя. Только бросил на ходу: — Его нельзя видеть. Пока. — Тэхён… — начал было Хосок. — Дай мне номер его матери. Сказал Тэхен. Хосок кивнул и написал номер, не задавая ни одного вопроса. Он тоже понял всё. Тэхён вышел из больницы. Холодный воздух ударил в лицо, и только тогда он понял, что почти не дышал всё это время. Он дошёл до машины, сел за руль, посмотрел вперёд — и только тогда, когда глаза упёрлись в стекло, оно стало расплываться. Он сжал руль до хруста, как будто так мог удержать хоть что-то. Хоть его. Хоть надежду. Он не заплакал. Но глаза его были сухими так же, как земля перед бурей. Он завёл двигатель и поехал домой. Домой, в дом, в котором каждый уголок пах Чонгуком. Где его не было. Где было слишком много цветов — и ни одной души. Дом встретил его тишиной. Глухой, вязкой, как запоздалое эхо несказанных слов. Ни шагов, ни дыхания. Ни шороха, ни света. Только запах… Цветов. И пустоты. Тэхён встал посреди холла, как вкопанный. Огляделся — медленно, будто надеялся найти его тень за креслом, у лестницы, на кухне… Его не было. И не будет. Пока — не будет. Или… если. Он шагнул к двери в сад. Трава была чуть влажной от вечерней росы. Цветы — яркие, живые, такие, какими Чонгук только и умел их делать — стояли молча, как свидетели чужой боли. Он опустился на колени прямо посреди этого расцветшего мира. Земля была прохладной, мягкой. Он упал — не просто на колени, а будто сдался. Руками вцепился в землю. И закричал. — За что?.. — голос его был хриплым, как у сломленного зверя. — За что мне это?.. За что, Господи?.. За что?.. Голос оборвался на рыдании. Из дома, испуганная, выбежала Минсо. В халате, с распущенными волосами, без обуви — так, как была. Сердце её, натренированное годами тревоги, сразу поняло — случилось страшное. — Мальчик мой… — выдохнула она, бросаясь к нему, падая рядом на колени, обнимая за плечи, гладя по спине. — Что случилось?.. Скажи мне… Что?.. Он плакал. Он не прятал слёз. Никогда в жизни он не плакал так — навзрыд, захлёбываясь, как ребёнок, которого никто не спас. — Минсо… он… у него сердце больное… — выдохнул он сквозь сдавленные рыдания. — Он… умирает. Она замерла. — Я… я не знал, понимаешь? — он закашлялся от боли в груди. — Я даже не знал. Он ни разу не сказал. Ни разу! — и стиснул зубы, будто это могло удержать крик. — Боже милый… — прошептала она, прижимая его к себе. — Постой, что значит «умирает»? Есть же лекарства, есть же… врачи… Он покачал головой. — Нет, Минсо. Всё. Только пересадка. Только сердце новое. А время… его почти нет. Почти. Минсо его нет, совсем нет! Она обняла его крепче. Как в детстве. Как тогда, когда его родители погибли, и он остался один. Как тогда, когда в доме не было ничего, кроме боли и пустоты. Только теперь боль была другая — взрослая, обнажённая, убийственно настоящая. Он опустил лоб ей на плечо и снова заплакал. А над ними — в ночном небе, среди густого запаха жасмина и сырой земли — медленно рассыпались звёзды. Словно даже небо не могло больше молчать. Минсо тихо сидела рядом, держала его за плечи, пока он дышал неровно, пока слёзы оставались на его щеках, не желая высыхать. Она не гладила его по голове, не говорила пустых слов — просто была. Просто рядом. Потом её голос прозвучал — тихо, но с силой, той самой, материнской, которой однажды она вытаскивала его из самого дна. — Всё. Довольно. Возьми себя в руки. Плачь — не плачь, но делай. Ты же знаешь, Тэхён, ты можешь. Ты всегда мог. У тебя связи, у тебя есть ресурсы. Ты только вспомни, сколько у тебя людей. Тебе стоит сказать — и горы начнут двигаться. Так начни. Он будто очнулся. В глазах вспыхнул знакомый ледяной фокус — деловой, целенаправленный, не знающий сомнений. — Да… Да… Конечно, — выдохнул он и встал резко, так, что на мгновение закружилась голова. Рука на сердце — на секунду — будто он и сам почувствовал, что теперь оно болит по-другому. Не бьётся спокойно. Оно рвётся. И всё же — он не дал себе сдаться. Минсо хотела что-то сказать, но он уже ушёл в дом. Часы показывали 02:07. Он прошёл в кабинет. Включил лампу на столе. Мягкий жёлтый свет упал на столешницу. Пальцы дрожали, когда он взял телефон. Он прокручивал в голове всех. Всех, кого знал. Всех, кто должен был ему. Кто клялся в дружбе. Кто хоть раз за его счёт спасал карьеру, бизнес, репутацию. Он нашёл нужный контакт. Пак Чимин. Нажал вызов. — Да, — сонный, хриплый голос. — Чимин. — Тэхён? Что… что-то случилось? — Всё. Всех собирай. Прямо сейчас. Через час ты у меня. Хочу видеть тебя и Юнги. Обоих. — Но Тэхён, ты в порядке? — Я — нет. Но сейчас не про меня. Речь о Чонгуке. И это вопрос жизни и смерти. — …Я понял. Я всё понял. Едем. Он сбросил звонок и выдохнул. Впереди была долгая ночь. Но он уже не был тем растерянным, сломленным мужчиной, который плакал в саду. Он — Ким Тэхён. И если на этой земле есть хоть один шанс спасти Чонгука, он вырвет его из рук самой смерти. Минсо, стоявшая в дверях, увидела, как он снова стал стальным. Но в глазах всё равно оставалась боль. Тот самый живой огонь, ради которого она и назвала его когда-то «мальчиком с хрупким сердцем, который делает вид, что у него панцирь». Теперь он шёл на войну. Ради любви.