the ink is still wet

Когда Джейк заходит в тату-салон, там холодно, и он наконец думает, что, возможно, это была плохая идея. Он так не думал, когда его друзья, глупые и дурно влияющие, подбили его на это. Не тогда, когда родители полтора часа читали ему нотации даже за то, что он посмел подумать о татуировке. Даже не тогда, когда он ехал в автобусе в ближайший тату-салон, потому что ему надоело, что родители постоянно контролируют его жизнь, и его нога так сильно дергалась, что это уже никак не объяснить неровной дорогой. Джейку сейчас 18 лет, и он достаточно взрослый, чтобы принимать свои собственные, полностью рациональные решения. Мужчина — татуировщик, как предполагает Джейк, — внимательно осматривает его. В его голосе чувствуется некоторая настороженность, когда он говорит: «Сколько тебе лет, парень?» Джейк внезапно чувствует себя кроликом в волчьем логове. В салоне только он и мужчина, но его внимательный взгляд создает ощущение, будто за ними наблюдают. Будто его родители находятся в комнате. Будто это уловка, чтобы поймать Джейка с поличным и навсегда лишить его свободы, заперев его на чердаке и изолировав от общества за плохое поведение. Потому что мир наказывает плохих мальчиков. Бог наказывает тех, кто бунтует. Нет, нет. Соберись. Джейк здесь, по собственной воле, и он собирается сделать татуировку. Он сделает татуировку. Он уйдет отсюда с татуировкой, чего бы это ни стоило. — М-мне 18, — удается выдавить Джейку. Что-то... нет, всё в этом мужчине выжимает из него всю уверенность, будто он оставил её у двери. Уже слишком поздно. Здесь холодно, дверь закрыта, и он уверен, что сейчас самое глупое, что он может сделать — это рвануть без слов. Мужчина, большой, высокий и полностью покрытый татуировками, лишь смотрит на него ожидающе. В его глазах есть что-то, чего Джейк не может понять. Перед ним — полная загадка, и Джейк солгал бы, если бы сказал, что он не был им заинтригован и не испытывал к нему любопытства. Его рукава заканчиваются на предплечьях, скрывая татуировки. Джейк бросает взгляд на свои собственные руки и думает, каково это — не ощущение самой татуировки, а чувство свободы. Бродить по улицам с полностью забитыми руками и не беспокоиться о том, что подумают другие. Быть помеченным и при этом свободным. А Джейк в любом случае чувствует себя добычей — уязвимым, незащищённым. Чистым, но уже запятнанным, с тяжёлым сердцем. Мужчина усмехается — формально, для приличия, Джейк это понимает. — Ты раньше людей не видел, что ли? Джейк лишь сглатывает в ответ. Он чувствует, как пот выступает у него на лбу, знает, что низ его футболки промок от пота и измят от того, как сильно он её сжимал. — Нет, — голос Джейка дрожит, — я просто... Их взгляды снова встречаются, и Джейку кажется, будто сквозь трещину в глазах этого человека пробивается свет. Приглашение войти. Не разговаривай с незнакомцами. А то можешь влюбиться. — ..просто нервничаю. Мужчина смотрит на него так долго, что время будто останавливается, а затем тихо смеётся — но улыбка не достигает его глаз. — Нечего нервничать. Хочешь татуху, да? Джейк снова сглатывает, и что-то внутри заставляет его сделать шаг вглубь салона. Он не осознавал этого, но расстояние, которое он держал между ними, создавало напряжение, которого он не планировал. Он думал, что был слишком насторожен, но мужчина напротив, кажется, расслабляется, когда это наконец делает Джейк, отражая его действия. (Нет причин бояться. Их здесь нет. Все так же боятся, как и ты. Им стоит бояться, ведь Бог вездесущ, а прощение — лишь оазис.) — Да, — пискляво выдавливает Джейк, — мне только исполнилось восемнадцать и.. И от того, как мужчина смотрит на него, вся кровь в его теле устремляется вниз. Он смотрит на Джейка так, будто знает больше, чем тот показывает. (Все боятся так же, как и ты. Ложные боги и обманы пропитывают землю. Время покаяния настало. Встань на колени и умоляй, чтобы я признал твою ценность.) Но в его взгляде нет осуждения, и Джейк ловит себя на мысли, что хочет, чтобы эти глаза смотрели на него всегда. Он всегда мечтал просто умереть. Быть призраком было бы проще — не привязанным к земле, невидимым для большинства. Но всё же — ощутимым. Может, его больше не тяготит тяжесть мира, но планета продолжает вращаться, не став ни на грамм легче. Нет никакой разницы. И не будет. Ничто не имеет значения, но, возможно, Джейк хочет начать. — ...и я хотел сделать это для себя. Мужчина кивает, не задавая вопросов. Он похлопывает по креслу напротив, приглашая Джейка сесть, а затем занимает своё место. — Значит, ты пришёл по адресу, — говорит он, и в его улыбке что-то обнадёживающее. Джейк только вздрагивает от собственного вдоха, садясь и потирая руки. Здесь так холодно. Воздух ледяной, и всё же Джейк находит в этом какое-то утешение. Будто его тело уже смирилось с мыслью, что он умрёт здесь, застывший во времени, а свидетелями будут лишь этот человек и Бог. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. Он знал эти слова ещё до того, как осознал собственное имя —Бог всегда на первом месте. Только Его имя имеет значение, ибо мы живём через Него— и Джейку говорили, что это означает порядок и предназначение. Что всё было создано правильно с первого раза. Что душа может принять лишь две формы, а всё остальное — ошибка. (И всё же Джейк в своём эгоизме верил, что Бог встанет позади человека лишь в день Страшного суда — человек перед Богом, бесполезные мольбы, срывающиеся с отягощённых губ, процессия грешников, опоздавших с покаянием, их тела дрожат не от надежды, а от тяжести слишком долгого ожидания. Бог позади них, наблюдая, как они вслух называют свои грехи, каждое слово тяжелее предыдущего. Бог давно простил бы их — они даже не знают, какой благодарностью обязаны ему. Лишь слепое следование, слепое почитание, эгоизм и пустые извинения. И всё же Бог прощает. Бог стоит рядом с ними, рука на сердце, говоря: Приди, дитя, Я ждал тебя всю твою жизнь. А когда в молитве они устанут, Бог не накажет, а лишь мягко улыбнётся. Уснуть в колыбели Отцовских объятий — высшее утешение: Приди, дитя, отдохни теперь.) Джейк провёл жизнь, колеблясь между этими формами — никогда не совсем мальчик, никогда не совсем девочка, вечно ноющий в промежутке. Так по какому же образу он создан? Он задаётся вопросом, включает ли образ Божий дрожащие руки и мягкие бёдра. Может ли святость жить в бёдрах, дёргающихся под давлением. Может ли рот, стонавший, всё ещё слагать молитвы. Возможно, это богохульство. Может, перерождение. А может, и то, и другое. А мужчина напротив, неподвижный и безмолвный, не произносит ни слова осуждения. Не называет его неправильным. Он просто смотрит — этими глубокими глазами, с этим сильным телом — и под этим взглядом Джейк чувствует себя реальнее, чем когда-либо в церкви. Ледяной воздух прилипает к коже, как лён при крещении. Холод, что рассекает стоячую воду, разбивает зеркало, раскалывая его отражение на новые осколки. Джейк вздрагивает, делая прерывистый вдох. — Итак, твоя первая татуировка, — продолжает мужчина, его голос прорезает воздух, — что ты себе представляешь? Момент настал. Джейк размышлял об этом днями напролёт. Перед сном. В душе. За завтраком, пока родители ворчали на него за рассеянность — как всегда. В автобусе по дороге сюда. Но теперь, лицом к лицу с Дьяволом — красивым, осязаемым, настоящим — ему нужно исповедаться в греховных мыслях, и он понимает: никакое покаяние уже не спасёт его бедную душу. — Эм..., — Джейк запинается, — я не... Мужчина снова смотрит на него, будто Джейк реален, а его слова что-то значат. Нет осуждения, но в его взгляде — всё то же ожидание. Ты больше их. Ты достаточен сам по себе. — Вообще.. Я подумывал о тату на лобке? Джейк почти шепчет, и жар, заливающий его лицо, невозможно скрыть. Он наполовину ожидает, что мужчина рассмеётся, усмехнётся. Спросит, не шутит ли он. Но тот лишь медленно приподнимает бровь, будто приятно удивлён. — Ты уверен, что готов к такому? — спрашивает он, тон осторожный, но под ним тлеет что-то. Что-то медленное и опасное. Будто может вспыхнуть от малейшего прикосновения. Джейк сглатывает. Его ладони влажные. — Думаю, да. Мужчина откидывается на спинку кресла, складывая пальцы под подбородком, и изучает Джейка, как головоломку, которую уже наполовину решил. — Это чувствительное место, — говорит он. — Будет больнее. Дольше. И тебе придётся сидеть смирно. Неподвижно. Его голос опускается до томного шёпота, будто пытаясь спрятать смысл. Джейк впивается в этот тон, находя в нём что-то обнадёживающе знакомое, и кивает слишком быстро, слишком жадно: — Я справлюсь. Уголок губ мужчины дёргается, будто всё идёт точно по плану: — Правда? Правда. И Джейку становится жарко. Обжигающий жар растекается по животу. Этот проницательный взгляд прожигает его насквозь. Ад замерзает, и Джейк понимает — это конец его прежнего мира. — Давай подготовим тебя, — мужчина медленно, внушительно встает и жестом указывает на дальнюю часть салона. Джейк поднимает взгляд. В глазах мужчины нет бликов. Только стоячая вода — та, что не просто отражает, а прячет. Что поглощает свет и никому не рассказывает, что забрала. И Джейку странным образом хочется ринуться в неё. Быть поглощённым. Утонуть. В безопасности. Он отгоняет мысль, но она липнет к нему, и каждый шаг за мужчиной даётся тяжелее предыдущего. Задняя комната меньше, темнее. Место, где живут секреты. Где кожа может заплакать, а тишина станет исповедью. Джейк чувствует, как его тело напрягается, затем обмякает — словно пружина, разжимающаяся под давлением. Здесь его собственное тело может его предать. И всё же хранитель всё ещё будет, преданно, рядом с ним— Каждое помышление сердца человеческого было только злом во всякое время. Джейк вспоминает потоп из детских проповедей. Он слышал это ребёнком, сидя слишком прямо на церковной скамье, где не было места даже для дыхания. Та мысль гнила в нём, как зараза: сердце лживо. А мальчики вроде него, которые хотят того, о чём нельзя и говорить, — одна из причин, по которым мир нужно было затопить. Юное сердце, нараспашку, не знавшее лучшего. Не тогда. Не сейчас. Никогда. Сначала пришла ярость, затем — скорбь, обвиваясь вокруг его костей и сокрушая душу. Мир был угрюм и жаден, и Джейк годами строил плотину внутри себя. Сдерживая свой голод. Говоря себе, что удовольствие — это то, что нужно заслужить, только через боль и покаяние. Что ему не из-за чего плакать в жизни. Горе, друг и враг вселенной, пролилось на мир — посылая потопы, забивая стоки — и Джейк топил себя тысячу раз с тех пор. Но вот этот человек, неподвижный, глубокий и нечитаемый, который не выглядит спасением, но все равно ощущается таковым. Хранитель этого места, который шепчет грех в уши Джейка и говорит ему: Желание — это не наказание. Желание — это покаяние. Каждое помышление сердца, каким бы темным или дрожащим оно ни было, всё равно является формой стремления. Всё ещё молитва. Всё ещё вера, умоляющая о шансе на прощение— — Меня, кстати, зовут Хисын. Проходит мгновение, прежде чем Джейк осознаёт, что мужчина назвал своё имя. Джейк не социопат. Просто время здесь течёт медленнее. Оно не остановилось — скорее, растянулось, тонкое и дрожащее, будто сам момент затаил дыхание. Каждый звук приглушён, каждое движение замедлено, будто мир наклонился вбок и решил, что ничего, кроме этого, не имеет значения. Джейк не знает, сколько прошло — секунды, минуты, вечность, вечность, — и понимает, что, наверное, выглядит глупо, но знает и другое: он больше не думает о том, чтобы уйти. Возможно, он вообще перестал думать. Хисын открылся ему. Имя. Его имя. Джейк переворачивает его снова и снова, пробует на язык, ощущает его в дёснах, как чернила на коже. Он проглатывает его, провожая взглядом широкую, надежную спину Хисына, прежде чем ответить тем же: — Меня зовут Джеюн. Хисын гудит в раздумье — или чтобы запомнить: — Джеюн. Хорошо. Джейк не знает, как это воспринять. Он кивает, хоть Хисын этого и не видит, и продолжает идти за ним, пока они не останавливаются, и Джейк неожиданно натыкается на тупик. Но он не падает, не оказывается на полу. — Снимай футболку, — спокойно говорит Хисын, натягивая черные нитриловые перчатки и раскладывая инструменты на подносе. — И штаны тоже. Трусы пока можешь оставить. Всё это — формальность. Джейк лучше кого бы то ни было знает, как соблюдать её. Он всё ещё стоит, а Хисын ведёт себя так, будто ничего не произошло. Джейк подчиняется неуверенными руками. Воздух обжигает кожу — холодный, стерильный. «Уязвимый» — это даже не начало. Дело не в наготе, не в ровном гуле машинки, не в белом свете ламп. Это то, что он ощущает себя вывернутым наизнанку. Будто все слои, которые он годами наращивал на своём теле, внезапно сорваны тихим голосом и спокойным взглядом незнакомца. Его рёбра кажутся слишком тонкими. Горло — слишком открытым. Он не просто раздет — он беззащитен. И самое страшное — не боязнь прикосновений, а страх быть увиденным. Увиденным во всех своих противоречиях: он застенчив, но жаждет внимания, напуган, но отчаянно хочет чувствовать что-то, что принадлежит только ему. В голове слабо звучат голоса родителей — строгие, отрывистые, неодобрительные. Уважай себя. Прикройся. Сиди смирно. Будь хорошим. Джейк знает, что значит «хороший». Его учили этому синяками и злобой. И он годами заглатывал себя целиком, чтобы им было комфортнее. Чтобы быть хорошим. Но здесь, раздетый и неподвижный, с тёплым дыханием Хисына у бедра и звуком натягивающихся перчаток, Джейк понимает: он никогда по-настоящему не был один в своей собственной коже. И никогда не будет. На мгновение он снова хочет стать призраком. Но призраки не дрожат под чужими руками. Призраки не чувствуют, как жар стекает в те места, о которых они годами старались не думать. Нет, он всё ещё здесь. Всё ещё настоящий. Хисын бросает взгляд, медленно и намеренно скользя глазами по его телу. Не пялится, но и не невинно. Но это всё по-настоящему. Хисын смотрит на него, и он реален. — Всё еще нервничаешь? — спрашивает он, голос теперь мягче, почти добрый. Так сильно отличается от отрывистого тона его родителей. Такой всепрощающий. Почти нереальный. Джейк снова кивает, чтобы отогнать мысль. — Немного. Хисын делает шаг ближе. — И правильно. Такая боль проникает под кожу. Наступает долгая пауза, в которой никто из них не говорит. Джейк дышит неглубоко, грудь поднимается и опускается. Наконец Хисын касается пальцами — легко, профессионально — его бедра, поправляя положение. — Скажи, если нужно остановиться, — бормочет Хисын. — Но что-то подсказывает мне, что ты не захочешь. Джейк вздрагивает, и рука Хисына задерживается на секунду дольше, чем нужно. Хисын опускает кресло, механический гул заполняет пространство, словно предупреждение. Джейк садится на край, скованный и неуверенный, скрестив руки на животе в слабой попытке защититься. Его кожа бледнеет под светом ламп, почти светится, мурашки бегут по рукам и бёдрам. — Можно? — Хисын касается резинки трусов Джейка. Тот резко вдыхает и содрогается. Кивает, едва заметно. Это скорее инстинкт, чем решение — горло сжато слишком сильно, чтобы говорить. Пальцы Хисына скользят под резинку с привычной аккуратностью, оттягивая её ровно настолько, чтобы обнажить кожу для трафарета. Первым приходит ощущение воздуха — холодного, безликого, но всё в этом кажется слишком интимным. Джейк зажмуривается. — Дыши, — Хисын говорит тихо, спокойно, будто уже проходил это раньше. Будто Джейк не дрожит под его руками. Джейк пытается, но его лёгкие едва слушаются. Каждый вдох застревает в груди. Он не хотел вздрогнуть, когда рука Хисына коснулась его внутренней стороны бедра, чтобы поправить его, но он это делает. Ноги напрягаются, пальцы впиваются в край кресла, а сердце колотится так, словно пытается вырваться наружу. — Я не буду трогать больше, чем нужно, — говорит Хисын. В нём нет ни капли фальши. Он говорит так, будто в мире нет катастроф, несущих хаос, будто ничто не угрожает покою. Джейк никогда не видел мир за пределами синих и чёрных небес, за облаками. За притчами и бабушкиными сказками. Почти грустно быть таким чистым — для кого он себя бережёт? От чего защищается? От Бога? Хисын разговаривает с ним так, будто Бог слеп. Или глух. Или и то, и другое. (А может, если повезёт, Бог сегодня решил его покинуть.) Джейк снова кивает, голос сдавленный, вырывающийся хриплым шёпотом: — Хорошо. Хисын прижимает трафарет аккуратно, пальцы твёрдые, но не блуждающие. Джейк дёргается под этим нажимом — не от боли, не от страха, а от осознания. Каждая нервная клетка будто вспыхивает. Прикосновение Хисына профессиональное, осторожное, но для Джейка оно — как раскалённый металл. — Ты очень чувствительный, да? — почти шёпотом говорит Хисын, заглушённый звуком машинки, которая начинает гудеть за спиной. Джейк выдавливает смешок: — Я не знаю. Хисын поднимает взгляд, глаза полуприкрыты, взгляд не читается. Он смотрит на Джейка, как на хрупкого; Джейк всё время чувствует себя стеклянным. Голоса родителей звенят в голове, и каждый день он трескается ещё немного. Под пальцами Хисына он дрожит, но тот проводит по нему, как будто раны его ничто. Джейк не знает, что все это значит, но то, как Хисын смотрит на него, почти благоговейно, снова заставляет его затаить дыхание. Он никогда не ненавидел своё тело, не совсем. Но он и никогда не жил в нём так, как сейчас. Джейк не хочет быть стеклом — хрупким, прозрачным, разбивающимся в тишине. Но если ему суждено треснуть, он хочет, чтобы это что-то значило. Он хочет, чтобы в трещинах осталась кровь Хисына — доказательство, что кто-то видел, как он ломается, и не отвернулся. Джейк напрягается, уже готовясь. Но Хисын пока не двигается. Просто смотрит на него. — Ты готов? — спрашивает он. Джейк облизывает губы, проглатывая дрожь в голосе. Нет. Не совсем. Он не готов к тому, что может значить быть помеченным. Быть прикоснувшимся и пронзенным, будто он что-то значит, будто он настоящий, а его кожа — не более чем оболочка. — Да, — он содрогается, — я готов. Хисын сначала не отвечает. Вместо этого он садится рядом с подносом, подкатывая стул так, что их колени почти соприкасаются. Его взгляд спокойный, но тяжёлый. Он тянется к машинке, но пока не направляет её на Джейка. Вместо этого Хисын изучает его лицо. Невинное, но напуганное. Все боятся так же, как ты, ведь всё свято. Это происходит со всеми. Родиться — значит грешить. Глупо пытаться быть хорошим, когда нет добра, если есть разделение на священное и адское. — Ты точно делаешь это ради себя? — спрашивает Хисын, приподнимая бровь. — Не ради друзей. Не ради родителей. Ради себя. Джейк моргает, затем отводит взгляд. Губы дёргаются, будто он хочет что-то сказать, но не говорит. Хисын наклоняется чуть ближе, пальцы впиваются в плоть бедра. — Джеюн. Джейк вздрагивает, услышав своё имя, произнесённое таким тоном. Хисын говорит его ровно, спокойно, властно — и от этого оно кажется весомее, чем обычно. Чужим. Будто это имя принадлежит кому-то другому. Джейк едва кивает. — Я хочу этого. — Для контроля? — спрашивает Хисын, проводя большим пальцем чуть ниже пупка Джейка, словно проверяя, как далеко он может зайти. — Или чтобы отказаться от него? Дыхание Джейка прерывается. Хисын не убирает руку — даже не надавливает сильнее. Он просто оставляет её там. Близко, но не касаясь края резинки. Пока нет. — Я... я не знаю, — голос Джейка дрожит, взгляд опускается вниз. — Это важно? Хисын наклоняет голову, взгляд пустой и одновременно наполненный. — Только если ты хочешь, чтобы это было важно. Тишина затягивается. Бёдра Джейка сжимаются, напряжение сковывает живот. Хисын наконец сдается, верит словам Джейка такими, какие они есть. — Ложись. Джейк подчиняется, медленно, скованно, прижимая руки к бокам, будто боится, что они его предадут, если он позволит им двигаться. Как только он ложится, Хисын прикладывает иглу к его коже — холодную, острую. Джейк резко вдыхает. — Нормально? Джеюн быстро кивает, сдавленно: — Да... Просто холодно и странно. — М-м, — хмыкает Хисын, без удивления. — Холод и странность — это ещё легко. Он снова тянется вниз, на этот раз поправляя бёдра Джейка. Пальцы уверенные, но не грубые. Джейк вздрагивает, но не отстраняется. — У тебя такой вид, — легко, невзначай говорит Хисын, — как будто хочешь исчезнуть. Джейк замирает, дыхание срывается. — ...Так заметно? — Нетрудно разглядеть, — рука Хисына всё ещё покоится на бедре Джейка, большой палец лениво выводит круги на коже. — Но исчезновение не всегда помогает. Джейк сглатывает. Ресницы дрожат, и он кивает — так слабо, что это едва движение. Хисын смотрит на него ещё какое-то время. Джейк знает — он всё понял. Знает, что Хисын его видит. Но молчание его — как милость. Сладкая благодать Господа. Дьявол тоже был прекрасен. И это молчание говорит Джейку: чтобы быть увиденным, не обязательно быть особенным. — Боль утихнет со временем. — тихо говорит он, — Не держи всё в себе. Ты только усугубишь. Голос Джейка дрожит, он пытается не придать моменту слишком большого значения: — Я постараюсь. Жужжание становится всё громче, но оно всегда было здесь. Под толстыми слоями кожи — ждало, жаждало быть пронзённым. Залитым чернилами. Израненным, а потом зажившим. И вот игла по-настоящему вонзается в кожу. И грохот в груди не останавливается. Джейк смутно осознаёт дрожь в ногах. Смутно замечает, как бледна его кожа под флуоресцентными лампами. Он знает, как выглядит — обнажённый, покрытый пятнами, раскрытый — и никогда ещё не хотел так сильно стать прозрачным. Пропускать сквозь себя свет. Исчезнуть в чистоте. Но пелена перед глазами не рассеивается, и мозг снова шепчет: может, это была плохая идея. Но он уже сказал «да». Он здесь. Его кожа помечена. Джейк многое понял в жизни, но так и не узнал, достаточно ли этого, чтобы доверять. Это непредсказуемое, неукротимое пламя. Звериное. Коварное. И всё же рука Хисына тверда и сосредоточена. Его ладонь, вжимающаяся в бедро Джейка, держит его достаточно крепко, чтобы тот не сорвался с края. Иногда Джейк чувствует себя вне — будто парит, зависнув на пару сантиметров выше кресла, выше мира, наблюдая, как его тело реагирует без его разрешения. И всё же это его тело. Оно всегда было его. Он гадает, чувствует ли Хисын, как под кожей пульсирует кровь, как поверхностно бьётся пульс под костью. Хотел ли он когда-нибудь вонзиться так глубоко, чтобы вызвать кровь. Сморщился бы при виде её. Или собрал бы её, держал как доказательство, что Джейк такой же реальный, как и все. Слизал бы её, словно говоря: Мы все истекаем одной кровью. Мы все умрём одинаково. Ты и я — одно, и я люблю тебя, как себя. В ресницах Джейка теперь скапливаются слёзы — он перегружен всем и ничем одновременно: холодным воздухом, механическим гулом, острым жжением иглы. Тяжёлым, невыносимым жаром, клубящимся внизу живота. Это стыдно и восхитительно. Он чувствует, будто его разбирают по частям — с благоговением. Он содрогается от ужаса при мысли: а чувствует ли Хисын его сладость? Приторный запах влаги, стыда, плохо скрытой капитуляции. Поймёт ли он, что происходит, по тому, как Джейк сжимается вокруг пустоты. Скривится ли от отвращения, вытрет ли руки. Но Хисын не отстраняется. Не комментирует. Он просто поднимает взгляд. Джейк не замечает, как его дыхание срывается, будто он пытается заглушить стон. Как его глаза застланы влажной дымкой, а губы покусанные, красные, дрожат от напряжения. Хисын видит это. Видит слишком хорошо. Он знает, что как тату-мастер, должен предложить перерыв. Воду. Время, чтобы прийти в себя. Но Джейк слишком прекрасен вот такой — ломающийся, но не сдающийся. Боль уже не просто боль. Она цветёт, как синяк, проступающий сквозь кожу. Джейк не понимает, где её начало и конец, но теперь он хочет её. Хочет сильнее. Глубже. Хочет чувствовать каждый укол, каждый жгучий след, потому что внутри что-то шепчет: Если ты это выдержишь, ты снова станешь чистым. Боль — это крещение. Жар — исповедь. И если он развалится на части — если расплачется, если прошепчет богохульство, — может, это докажет, что он был настоящим всё это время. (Неудивительно, что Бог оставил его. Его тело воюет само с собой. Его уста отрекаются от грешников, но парадокс в том, что он сам и есть грех. Он и молитва, и наказание. Рана и оружие. Грех и жертва. Бог не ненавидит. Было бы проще, если бы ненавидел. Бог любит слишком сильно, и в этом трагедия. В этом боль. Бог видит всё — и всё равно уходит. Позволяет быть. Бог, когда-то потопивший мир, чтобы спасти его. Что-то лучше, чем ничего, — Джейк это знает. Но Бог знает, когда сдаться. И Он сдался.) Жужжание машинки ровное, но тело Джейка — совсем нет. Рука Хисына по-прежнему твёрдо держит его за бедро, заземляя, но ощущение — игла, пробивающая кожу, гул, проходящий сквозь слои чувствительных нервов — пускает по Джейку искры, к которым он не был готов. Дыхание Джейка сбивается слишком быстро. Хисын замечает. — Всё нормально? — Просто... не думал, что будет так, — Джейк кивает, но голос дрожит. Хисын не смеётся. Он просто двигается, чуть меняет положение руки, прижимая Джейка крепче к креслу. — Всё в порядке. Ты хорошо справляешься. Если нужно — не держи в себе. Это разрешение ломает в Джейке что-то. Горло сжимается. Он резко вдыхает, и тут же снова задыхается, когда игла скользит по особенно чувствительному месту. Это не просто боль — это что-то, запутавшееся в жаре, стыде, в каком-то обнажённом чувстве уязвимости, к которому он не был готов. Его бёдра дёргаются непроизвольно. — Щекотно? — Хисын смотрит вверх. Джейк кивает, покраснев. — Ты не первый, — говорит Хисын. — Но... дёргаешься больше других. Джейк зажмуривает глаза. Он чувствует себя слишком открытым — как будто кожа стала прозрачной, как будто кости звенят под тяжестью того, что его видят. Каждое движение иглы, каждое крохотное дрожание наполняет его незнакомым жаром, который разливается по позвоночнику и стекает вниз, между ног. Его губит не боль — а всё, что с ней связано. Близость. Неподвижность. Ужасающая тишина внутри, где раньше звенел стыд. Это унизительно. И всё же, Хисын не отводит глаз. Это просто формальность, пытается убедить себя Джейк. Рутина. Процедура. Он пришёл сюда за чернилами, за чем-то постоянным, за правом сказать "это моё" без слов. Он должен думать о жжении, о бунте. О том, что так делают все — оставляют на себе отметины и уходят сильнее. Он не призрак. Никогда им не был. Но иногда жить так было проще — невидимым, неуязвимым, скользящим по коридорам, разговорам, семейным ужинам, не занимая места. Проще было верить, что ему не нужно ничего чувствовать. Но пальцы Хисына впиваются в его бедро глубже — якорящие, намеренные — и стопа Джейка дёргается, будто знает то, что его рот боится признать. Всё тело вздрагивает, дыхание застревает, как давно сдерживаемая исповедь. Жар растекается внизу живота — густой, золотой, который невозможно игнорировать. Как мёд, тающий на святой земле. Как кощунство. Он всегда знал — всегда — что внутри него есть вещи, которые ни молитва, ни наказание, ни безупречное поведение не смогут стереть. Но неведение было проще. Слаще. Как вино на причастии — глоток, чтобы забыть, во что можно верить, не расплачиваясь. А теперь каждый нерв ощущает эту расплату. Каждая клетка пробуждается к предательству блаженства. Хисын касается его так, будто тело — храм, а не проблема. Будто в желании нет опасности. В мягкости — проклятия. Джейк не знает, грех это или спасение. Его тело реагирует раньше, чем успевает сознание. Резкий толчок — спина выгибается, отрываясь от кресла — и он всхлипывает, высоко, прерывисто. Джейк не узнаёт звук, вырывающийся из его губ, но он пронзает его, как пророчество. Дыхание разламывается, и жар — так много жара — скапливается, нарастает, прорывается. Его тело больше не молчит. Оно бурлит, кричит, изливается. Это неконтролируемо. Неприлично. Не то, что святые назвали бы без стыда. И это льётся из него, как половодье — бурное, дикое, несущееся сквозь всё на пути, будто сдерживалось поколениями запертых молитв и никогда не должно было оставаться внутри. Это потоп — но не грязи, а завершённости. Тот самый, что Бог ниспослал не для уничтожения, а для обновления. Божественное вмешательство, второй шанс, милость. В писании говорится, что воды пришли, когда сердца людей стали слишком порочны. Но потоп Джейка приходит не от порочности. Он приходит от желания, горя. От страстного желания быть познанным и от неспособности осмелиться спросить. Он приходит не как наказание, а как очищение. Как катарсис. И подобно водам, что скрыли горы и сорвали города с лица земли, его тело говорит на единственном языке, что у него остался. Он слышит это прежде, чем чувствует полностью — влажность между ногами, прилив чего-то густого и живого к ладони Хисына. Это заставляет его задыхаться, конечности дергаются, бедра дрожат от остаточных толчков. Звук непристойный, но в комнате нет осуждения. Нет отвращения. Только жужжание машинки, шепот дыхания и горячий пульс всего, что было похоронено, поднимающегося на поверхность. Хисын молчит, но Джейк замечает, как кадык вздрагивает — будто он пытается сдержать слова, или они застревают в горле, которые он не может — или не хочет — произнести. (Он более выражен, чем у большинства, и Джейк думает, что Хисын мудр. Молчание может убивать, но оно всегда мудро. И Хисын знает это, потому что только его руки говорят свободно, а тело Джейка — тому доказательство). Его руки уверенные, неторопливые и безжалостные. Каждое прикосновение целенаправленно. Каждое движение его пальцев посылает дрожь вверх по бедрам Джейка, каждое нажатие тащит его ближе к чему-то острому, чему-то неизбежному. И тогда он чувствует это наконец. Жар, влажность. Не просто пот. Он замирает. — О, — срывается с его губ, крошечным голосом. — о боже.. Нет, подождите, я не.. Лицо пылает. Всё тело коченеет от ужаса. Воздух такой ледяной, что почти обжигает. Ад замерзает, и Джейк понимает — это конец его прежнего мира. Рука Хисына не покидает его бедра. Он останавливает машинку — тихо, спокойно. — Всё нормально, — говорит он, низко и ровно. — Джеюн, дыши. Это просто реакция твоего тела. Такое бывает. Губа Джейка дрожит. — Я не хотел... Я даже не знал, что так могу... — Первый раз? — спрашивает Хисын, без осуждения. Джейк резко кивает, сам не зная, утверждает ли он это. Между возбуждением и стыдом он видит лицо Хисына — красивое, блестящее в свете лампы. Как будто Джейк — не грязное пятно. — Ты чувствительный, — говорит Хисын, — и не привык к такому прикосновению. В этом нет ничего постыдного. Это просто... честно. Джейк отворачивается, зарывается лицом в сгиб руки, старается выровнять дыхание. Его бёдра всё ещё дрожат. Хисын не давит. Просто ждёт. Боль, покаяние. Благоговение, раскаяние. Хисын не наказывал его. Он был свидетелем. Он смотрел, как Джейк раскрывается — такой, какой он есть. Он прикасался к нему уверенно и не отворачивался, даже когда тот тек, дрожал и был на грани, чтобы пролиться весь. Он предложил ему передышку. Предложил принять это. — Меня раньше никто там не трогал, — говорит Джейк тихо. — Я не знал, что это может ощущаться... Хисын чуть приподнимает бровь, но не перебивает. — ...как что-то, кроме предательства моего тела.— Джейк заканчивает шёпотом. — Нет. Ты просто настоящий, — голос Хисына мягкий. Джейк не знает, сколько времени проводит вот так — свернувшись калачиком,  с дрожащим дыханием, тело всё ещё пульсирует от пережитого. Ему кажется, что оно предало его самым интимным, самым унизительным способом. Но Хисын не уходит. И не говорит ничего. Он просто ждёт. В конце концов Джейк поднимает голову, глаза стеклянные и распахнутые. — Я не хотел, чтобы это случилось, — снова шепчет он, как будто повторение может сделать это менее реальным. — Ты уже это сказал, — отвечает Хисын, но в его голосе нет холода, — Но твоё тело сказало другое. — Это нечестно, — бормочет Джейк, а щеки вспыхивают ещё ярче. — Дело не в честности. — Хисын наклоняется вперед, локти на коленях, взгляд ровный. — Дело в том, чтобы узнать себя. А ты едва начал. Джейк с трудом сглатывает. Слова Хисына проникают в него, как тепло под кожу. Он не знает, что с ними делать — не знает, как переварить эту мягкость, с которой на него смотрят. (Лицо Хисына всё ещё влажное, мягкое под резким светом, как будто он был благословлён и прощён. Омыт от греха и рожден заново. Хисын вытирает кончик носа и подносит палец к губам, медленно обводит его языком, прежде чем извлечь с отчётливым, гулким чмоком. Он не вытирает руку. В этом нет нужды. Он уже очищен.) — Я думал, татуировка заставит меня чувствовать себя сильнее, — тихо говорит Джейк. — Менее похожим на... это. — Ты думал, боль вытеснит мягкость? — глаза Хисына чуть сужаются, задумчиво. Джейк пожимает плечами. Хисын медленно качает головой: — Так не работает. Боль просто обнажает. Иногда она делает мягкие части ещё заметнее. Дыхание Джейка снова срывается. — Но это не значит, что ты слаб, — говорит Хисын. — Это значит, что ты настоящий. И это нормально. Грудная клетка Джейка сжимается. Он не знает, от чего сильнее — от слов, от того, как их произносит Хисын, или от жара, всё ещё пульсирующего под кожей, — но он чувствует себя увиденным. По-настоящему. И, возможно, это страшнее, чем прикосновения. Он смотрит на Хисына и понимает: тот хочет что-то сказать. Джейк хочет, как никогда раньше, быть причастным. Быть в свете, хоть раз в жизни. Быть таким же ярким, как кто-то ещё в комнате. Он уже смирился с тем, что его место — в темноте, что ему легче меркнуть, чем гореть, — но Хисын не такой. Хисын кусается. Хисын оставляет следы. Джейк знает Хисына всего час, плюс-минус, но уже понимает достаточно: этот мир умрёт во тьме. — Разве ты не позволишь мне показать тебе? — шепчет Хисын. Губы Джейка приоткрываются. Его первое побуждение — отстраниться. Спрятаться в складках сомнений. Утонуть в собственной жалости. Но затем... Он чувствует влагу, всё ещё цепляющуюся за его бёдра. Всё ещё подсвечивающую высокие скулы Хисына. Гул под кожей. Странное, мощное цветение того, чему он не знает названия — как будто стыд и желание слились в нечто большее. — Позволю, — шепчет он в ответ. Хисын смотрит на него еще мгновение, затем кивает. Он берет чистую, теплую и влажную салфетку и безмолвно очищает внутреннюю сторону бедра Джейка. Джейк вздрагивает от прикосновения — не от дискомфорта, а от его интимности. Хисын останавливается: — Всё еще чувствительный? — Да. Очень... очень чувствительный, — Джейк издает тихий, сдавленный смешок. Тень улыбки мелькает на губах Хисына. Не дразнящая. Просто одобрительная. — Ничего страшного, — говорит он. — Мы не будем торопиться, но в этот раз не сдерживайся. Джейк смотрит на него ошеломленно. Он чувствует горячее дыхание, обдувающее влажную ткань, щекочущее складки, скрытые за ней. Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Чёрт, он не уверен, что вообще что-то чувствовал до сегодняшнего дня. Хисын внимательно наблюдает за Джейком, пока снимает одежду, оставляя его полностью обнаженным. Без слов он приподнимает бедра Джейка, подкладывая свернутое полотенце, придавая ему еще более открытую позу. Воздух обдувает его прохладную, липкую кожу, вызывая покалывание, и он чувствует себя слишком уязвимым в таком положении. Хисын насвистывает, тихо и удивленно: — Она... ...И комната будто превращается в вакуум. У Джейка кружится голова от ожидания следующих слов. Красивая. Некрасивая. Священная. Греховная. Тысячи вариантов, как Хисын может описать его вагину, и Джейк уверен — он не выдержит ни одного из них. — ...меньше, чем я думал. Но пухленькая. Джейк содрогается от смущенного вздоха. Хисын умиляется, приподнимая руку в перчатке, чтобы легонько шлёпнуть Джейка по влажным половым губам: — Какая милая. "Меньше, чем я думал" — вот как большинство воспринимает его: более незначительным, чем готовы признать. Он привык занимать меньше места, чем требует его тело — его присутствие всегда слегка неуместно, слишком громкое или недостаточно тихое. Известный больше как разочарование, чем как Джеюн, а уж тем более Джейк. Пылинка в огромной вселенной, мерцающая между формой и небытием. Но, возможно, хуже — быть увиденным и всё равно отброшенным. Иметь вес, но оставаться незначительным. И всё же Джейк не чувствует стыда от слов Хисына. Он чувствует себя увиденным, ощущаемым, раскрытым. Слишком реальным. Но теперь единственный, от кого он хочет скрыться — это он сам. Не мир. Не Бог. Только он сам и зеркало собственной капитуляции. Он издаёт стон, когда Хисын снова касается его. Это непривычно, да, но не невыносимо. На самом деле, это почти слишком терпимо. Слишком мягко. Он трогал себя раньше — однажды, несколько раз; неумело, торопливо, испуганно — Но не так. Никогда так. Никогда руками, которые знали, что искать. Никогда так, будто в этом было что-то безобидное или даже священное. — Х-Хисын... — голос Джейка дрожит, почти ломаясь под собственным весом. Хисын сразу поднимает взгляд, сладкая улыбка на лице. В ней, возможно, есть гордость. (Или похоть, жадность, среди прочего, что он не станет называть. Но он всё равно чувствует, как это проникает в грудь, как помилование.) Джейк открывает рот, чтобы что-то сказать — умолять, предупредить, молиться — но слова рассыпаются, когда его рот раскрывается в стоне громче, чем он планировал. Хисын погружает толстый палец в перчатке между его складками — медленно, осознанно, как священнодействие. Тело Джейка предает его мгновенно — бедра дёргаются, дыхание срывается, сознание трещит по швам от нахлынувших ощущений. И хранитель усмехается. Бог не спасёт тебя теперь. Он думает о том, как его голос не отражается эхом, как обычно бывает в исповедальне — не отскакивает от мраморных стен, словно наказание, насмехаясь с каждым вздохом. Здесь он не отзывается эхом — он резонирует. Он занимает пространство, и звучит как освященная симфония. Как нечто желанное, а не осуждённое. Проявление — греха, голода. Божественности вопреки всему. Или, возможно, это не Джейку решать. Всё, что он знает — его тело больше не воюет само с собой. Впервые он не умоляет, чтобы его увидели и простили — его ощущают. Касаются, как священного текста. Обращаются с ним, как с реликвией. Пальцы Хисына извлекают из него музыку, а не стыд. И каждый стон, каждый вздох, каждый дрожащий всхлип — будто псалом, переписываемый в реальном времени. Здесь нет священника, нет алтаря, нет осуждения. Только это — жар, дыхание, пальцы, скользящие глубже. И Джейк, с солью на языке и молитвой, застрявшей в горле, наконец понимает, что значит сдаться. Он думает: Бог будет наблюдать. Как и всегда. Он видел, как я лгу. Видел, как я грешу. Он уже видел, как я рассыпаюсь на части. Отдать себя Дьяволу — не станет исключением. Бог отверг меня, как и я давно отверг Бога. Но Хисын — нет. Хисын здесь. И Хисын входит глубже, медленнее, сильнее. Его пальцы изгибаются, как молитва. Касается так, будто знает писание на ощупь — не по книгам, а по инстинкту. Касается так, будто вдыхает в священные тексты жизнь. Ему не нужно говорить, чтобы вызвать магию. Не нужно просить разрешения. Он просто движется. Ему не нужно произносить "Да будет свет" — он приносит его с собой. Свет вспыхивает в груди Джейка, за веками, между бёдер. Каждый нерв — искра. Джейк больше не ждёт спасения. Он не стоит на коленях. Он светится, жидкая молния бурлит в животе, жаждая ударить. Хисын проводит пальцами в перчатке по уже собравшейся влаге, наблюдая, как напрягается живот Джейка от этого движения. Он надавливает основанием ладони — ровно настолько, чтобы Джейк ахнул — и начинает медленные круги прямо над его клитором. Ноги Джейка дёргаются, словно тучи, расступающиеся перед ударом молнии. Он думает, отстранённо, что именно так, наверное, чувствовала себя земля перед дождём — небо клубится, воздух тяжёл, всё ждёт ливня, который положит конец и пересоздаст всё разом. Хисын одобрительно мычит. — Какой чувствительный, — бормочет он, и слова скользят по коже Джейка, как тёплое дыхание. Он оставляет нежные поцелуи вдоль кожи, будто благословляя её, нарекая священной. — Ты весь горишь. Дыхание Джейка перехватывает, когда Хисын сгибает пальцы, натыкаясь на пучок нервов, от которого в глазах вспыхивает белый свет. Его глаза широкие, затуманенные. Ему кажется, что вот-вот он увидит Бога, и Он так же прекрасен, как и уродлив. Так же совершенен, как и несовершенен. — Я... Я, кажется, сейчас.. Хисын лишь улыбается, и с его губ срывается лёгкий, безобидный смешок. — Нет. Ещё нет. Он отстраняется ровно настолько, чтобы Джейк застонал — отчаянно, дрожа, изнывая. Джейк вскрикивает, но это тихий, священный звук. Хисын целует внутреннюю сторону бедра Джейка, прижимает ладонь к его животу, словно благословляя, и шепчет: — Давай умрём вместе, Джеюн. Мурашки пробегают по спине, сухие и трескающиеся от холода. Джейк смотрит в глаза Хисына, и Хисын ловит этот взгляд. (Как и всегда. Наверное, ловил много, много раз. Наверное, делал это даже тогда, когда падал впервые.) Руки Хисына заняты тем, что расстёгивают его собственные брюки, освобождая член. Он шипит, чувствуя, как слишком холодный воздух обволакивает его, и Джейк думает, что, наверное, так выглядит Ад: горячий, твёрдый, покрасневший, но замерзающий под давлением. Челюсть Джейка расслаблена, слюна капает с подбородка маленькими отчаянными каплями. Хисын большой во всех смыслах — включая то, что сейчас в его руке. На мгновение Джейку кажется, что Хисын не шутил, предлагая умереть вместе: этим его действительно можно проткнуть насквозь — прямо в загробный мир. От этой мысли, слишком реальной и возможной, его охватывает головокружительное желание. Сколько раз Джейк молился о свободе, о том, чтобы его душа освободилась от тела. Сколько греховных желаний ему пришлось подавлять всю жизнь. Но Ад больше не замерзает. Ад теперь тёплый и манящий, и Джейк думает только о том, чтобы погрузиться в этот удушающий, дурманящий жар. Потерять себя в нём. Забыть своё имя — и имя Хисына тоже — потому что в смерти ничто из этого не имеет значения. (Мы все истекаем одной кровью. Мы все умрём одинаково. Ты и я — одно и то же, ведь на небесах нет различий в именах и телах, а уж в Аду и подавно. Можешь отмываться хоть тысячу раз — в итоге останешься тем же. Чище, чем был, но всё тем же.) Хисын тихо стонет, обхватывая себя, и Джейк замирает, глядя на это. Пальцы Хисына не смыкаются до конца — между ними остаётся пространство, будто даже его собственное тело не может его вместить. Джейк заворожённо следит за движением, за каплей, блестящей на головке, за тем, как Хисын проводит по ней большим пальцем. И Хисын стонет — томно, возбуждающе, будто в незнании нет ничего плохого. Будто всё знание за пределами его тела — всего лишь знание, и можно оставаться в темноте, потому что некоторые вещи одним понять не дано. Джейк думает: Я слишком мал для этого. Слишком мал, чтобы принять его. Слишком мал, чтобы иметь значение. Слишком мал, чтобы пережить это. И всё же он хочет попробовать. Хочет, чтобы его наполнили до тех пор, пока все части его, которые он пытался утопить, не перестанут всплывать. Хисын смотрит на него — медленно, неподвижно. Его грудь вздымается едва заметно, будто он изо всех сил сдерживается. — Дыши, — шепчет он, и Джейк подчиняется. Всё его тело содрогается от дыхания и желания. (Джейк знает, что такое «хороший». Он хорош в том, чтобы быть хорошим. Хорош в том, чтобы заставлять других верить в это — чтобы избежать наказания.) Хисын ещё раз проводит рукой по своему члену — медленно, размеренно, почти благоговейно — затем придвигается ближе, держа его в руке, горячий и тяжёлый. Он освобождает одну руку, чтобы провести круги по внутренней стороне бедра Джейка, и Джейк так легко раздвигает ноги шире, притягивая Хисына ближе. Хисын берёт Джейка за лодыжку и перекидывает его ногу через своё плечо. Джейк лишь заворожённо наблюдает, весь нуждающийся, с влажными губами, как Хисын медленно надрачивает себе. Затем, он прикасается головкой к клитору Джейка, отчего тот взвизгивает капризно. И он — с широкими глазами, мокрый, дрожащий — не может перестать трястись от этого всепоглощающего желания, бегущего по его венам. Так что выражает это единственным известным ему способом — беспомощными стонами и мольбами «Пожалуйста, возьми меня». Извиваясь и подрагивая, жаждая плода, которого ему нельзя касаться. Хисын прижимает ладонь к его груди, прямо над сердцем. — Всё ещё жив, — бормочет он. — Но ненадолго. Джейк издаёт беспомощный звук. Стон или рыдание — неважно. Он промок насквозь, задыхается и мягкий — такой мягкий. Не тот мягкий, что поддаётся, а тот, что может сломаться под давлением. Тот, от которого когда-то Бог пытался очистить мир. Но Хисын не очищает. Он поглощает. И Джейк — дёргающийся, плачущий, с раздвинутыми ногами, словно поднесённый в дар — позволяет ему. Хисын подаётся вперёд, умостив себя между дрожащих бёдер Джейка, и всё замирает. Веки Джейка трепещут, закрываются — но он снова заставляет их открыться. Он хочет видеть, как это произойдёт. Хочет знать тот момент, когда он перестанет быть нетронутым. Хисын проводит по себе раз, другой, затем прижимает головку ниже, скользя вдоль складок Джейка — покрываясь его влагой, исследуя каждый нерв, будто запоминая каждую деталь. Джейк дёргается от прикосновения, слегка выгибая спину, дыхание застревает в горле, как во все те разы, когда он молился, не зная, о чём просит. — Ты в порядке? — шепчет Хисын. Его голос низкий и нереальный. Как гром, услышанный сквозь витражное стекло. Джейк кивает — но это слишком порывисто. Слишком отчаянно. А Хисын ждёт. Поэтому он говорит вслух, хрупко и уверенно одновременно: — Да. Пожалуйста. И этого достаточно. Хисын входит медленно — так медленно, что Джейку кажется, будто он сойдёт с ума в промежутках между секундами. Сначала — лишь головка, и это похоже на раскол чего-то древнего. Джейк теряет голос во что-то среднее между стоном и вздохом, сдавленное, нечленораздельное. Его руки вцепляются в полотенце под ним, костяшки белеют. Рот снова приоткрывается, но звука нет — ни молитвы, ни слова, ни мольбы. Только дыхание. Дрожащее, неровное, переполненное всем, что ему годами приходилось держать в себе. А затем — глубже. Бёдра Хисына подаются вперёд, и Джейк чувствует, как его взяли. Хисын стонет над ним, челюсть напряжена, сдерживаясь — слишком много, слишком большой, слишком горячо — и Джейк рыдает, сам не осознавая этого. Вот оно. Конец. Или, может быть, начало. Джейк уже не видит разницы. Его наполняют за грань слов, за грань стыда. Есть только растяжение, жар и Боже, да. Руки Хисына легко находят шею Джейка, он прижимает лоб к его лбу, губы едва касаются — осмеливаются слиться. Когда Джейк не закрывает глаза, а вместо этого смотрит вперёд, видя, как глаза Хисына залиты светом, и купается в нём, Хисын захлопывает дверь. Они соприкасаются носами, и когда Джейк приподнимает подбородок, чтобы встретиться губами с Хисыном, тот повторяет его движение — наконец скрепляя их поцелуем. Будто бы запечатывая невысказанные, но понятые слова, будто заключая договор. Когда Хисын касается языком его рта, и их языки скользят друг по другу, это чувствуется настолько осознанно, что кажется, будто Хисын выводит буквы прямо на языке Джейка. И после любое их слово будет нести в себе шёпот этой связи. Когда они отстраняются, нить слюны между ними не рвётся — и это подтверждает существование Джейка так же, как и реальность происходящего. Не разговаривай с незнакомцами. А то можешь влюбиться. Но Джейку не нужно разговаривать, чтобы влюбиться. Это священный ритуал, в котором они участвуют вместе, чтобы создать что-то новое. Чтобы дать друг другу новую жизнь, новый свет. Чтобы дать Джейку опору, которая принадлежит только ему. И он плачет — кульминация перед тем, как рухнуть перед Богом. — О, боже... Хисын, я близко, я так близко... — лепечет Джейк, слова спотыкаются. Хисын приподнимает его голову, обнажая кадык — тот самый запретный плод — и впивается в него зубами, а затем зализывает следы, будто пытаясь замести улики. Бог всё видит, но Хисын никогда и не скрывался по-настоящему. Это вызов — Смотри на меня. Я согрешил, так что смотри. Тебе это нравится так же, как и не нравится — попробуй наказать меня вечным адским пламенем. Ты слишком слаб. — Мм... — Хисын впивается зубами в плечо Джейка, вырывая у него короткий вздох. — Какой же ты громкий, Джеюн. — Ты хочешь, чтобы они смотрели, да? Да. — Боже, нет— пожалуйста.. — Джейк всхлипывает. — Не останавливайся. Бог слаб, но и Хисын тоже. Джейк — лжец, но всё это выливается в порочный круг, из которого, возможно, никто никогда не сможет вырваться. Бог лишь угрожает наказанием, Джейк прячется — только чтобы угодить. (Судьба больше, чем Бог, ведь даже Бог обречён на свою судьбу — быть слишком прощающим.) Он говорит «нет», но его тело кричит «да, сильнее, быстрее». Сознание Джейка затягивает туманом, и Хисын ускоряется, входит резче — именно так, как велит ему тело, будто по воле самого Бога. И когда он вгоняет в него себя до предела, молния прожигает Джейка насквозь. Мысли проясняются, и всё, что он может видеть, думать, чувствовать — это то, что он создан для того, чтобы на нём оставляли метки. Создан, чтобы его кусали, брали, оскверняли. Создан, чтобы быть в центре света. Стул скрипит под их весом, будто новый завет, рождающийся на глазах. Молить о жизни естественно; Джейк всегда считал себя странным, потому что лишь мечтал умереть. Но Хисын слышит его. Хисын позволяет ему. В самой глубине живота Джейка вспыхивает огонь, от которого язык становится тяжёлым. Язык Хисына — тоже, и он приникает к губам Джейка, запутывается в его языке, чувствует, как сам заходит всё дальше. Хисын бывал здесь и раньше, но всё, что он знал в жизни — это оставаться натянутым, как струна, и высыхать. Он видел дразнящий свет сквозь щели Небесных Врат много раз, но всегда, всегда оступался на последнем шаге. Он падал так часто, что научился сжиматься внутри, готовясь к удару. Научился ловить себя — уже в полёте. Но Джейк держится. Их тела дрожат от обещания завтрашнего дня — очищенного и готового быть запятнанным снова. Язык Джейка напрягается против Хисына, и снова Бог насылает потоп, обрушивая его на учащённые удары. Сквирт Джейка обволакивает член Хисына с такой силой, что тот легко выскальзывает наружу, и Хисын теперь покрыт этой святой водой. Он снова входит в него, сжимая бёдра Джейка, оставляя на коже следы. Ты нашёл свою опору. И я тоже. Хисын толкается, и толкается, и толкается, пока особое сжатие вокруг его члена не отправляет его за край — и он изливается так, будто завтра не наступит. Но оно наступило. Джейк вскрикивает, голос срывается, пока Хисын проваливается в волнах оргазма. Белое, белое, белое. Всё ярко, и они оба стоят на коленях перед Небесными Вратами. Они сделали это, и Бог — их свидетель. Смерть и новая жизнь идут рука об руку, и, как и обещали, они умерли вместе. Святой дух пришёл к ним, чтобы сказать: Ты справился, дитя. Ты желал меня — так возьми мою руку... Джейк тяжело дышит, постанывая, когда Хисын выходит. Хисын наблюдает — заворожённо смотрит, как его семя медленно вытекает из него, словно патока. Тишина повисает между ними, будто они оба пытаются вновь обрести дар речи после утопления. Хисын нарушает молчание: — Ты в порядке? Горло Джейка влажное от всех слов, что он хочет сказать, но рот слишком сух, чтобы произнести их. Есть трещины и щели, куда наводнение не добралось — укромные уголки, где Джейк может спрятаться, оставаясь наедине с мыслями, которые знают только он и Бог. Он лишь кивает, хотя Бог уже отвернулся. Да. Нет. Спасибо. Если бы Джейк сказал то, что действительно хочет, даже стыд не улыбнулся бы от гордости.

—

Хисын вытер Джейка после. Вытер ли он себя самого — Джейк не заметил. Ему не довелось увидеть, даже если это и произошло. Джейк ушел с незаконченной татуировкой и новым сердцем — полным. Воздух стал чуть холоднее, улицы — пустыннее, чем прежде. Пока они были внутри, прошел дождь, а после дождя его город всегда выглядит призрачным. Будто Бог покинул их. Но Джейк знает: Бог не покидал. Это шанс наполнить улицы новой жизнью. Первый шаг после угрюмого ливня всегда пружинит под ногами — бодрый, опьяняющий. Джейк с нетерпением ждет, какие новые ужасы развернутся перед ним. В кармане вибрирует телефон. Сообщение от незнакомого номера: адрес, куда прийти в следующий раз, когда ему снова понадобится смерть — не бегство от Бога, а приближение к нему. Дьявол ухмыляется. Но и Отец его — тоже. В самых извращённых смыслах — возможно, они желают одного и того же.