Доверься

— Ты… идиот… Голос Баста больше напоминал скрежет камня по металлу, чем человеческую речь. Он лежал на спине, впиваясь пальцами в землю, а его раны — глубокая рваная дыра в боку, из которой сочилась тёмная кровь, и ожог на плече, пахнущий горелой кожей — пульсировали адским огнём. Над ним склонился силуэт с тёмными дредами, перехваченными синей тесьмой, и тревожными серо-зелёными глазами, сузившимися от напряжения. Теб не ответил. Он лишь стиснул зубы — челюсть резко выдвинулась вперёд, обнажив шрам от старого ожога на подбородке, — и резко дёрнул вверх, перекидывая тело Баста через плечо. Тот застонал, звук, больше похожий на рычание раненого зверя, но сил сопротивляться не было — только слабый удар кулаком в спину: — Оставь… меня… — Замолчи, — впервые за всё время Теб сказал резко, почти зло, и в его обычно мягком голосе прозвучали нотки, заставившие Баста на секунду замолчать. — Или я привяжу тебя к шесту, как тушу Широкоста. Он понёс его прочь от поля боя, где ещё слышались крики воинов и треск горящих деревьев, туда, где дым костров уже смешивался с вечерним туманом, покрывая землю сизой пеленой. Баста терял сознание, но запомнил одно: тепло рук Теба, шершавых от работы, но удерживающих его с осторожностью, будто он был хрупким артефактом Древних. Неожиданно нежных для парня, который только что говорил, как закалённый воин.

***

Наконец-то Теб донёс ворчащее тело Баста до хижины. Дымчатый свет масляной лампы бросал дрожащие тени на стены, увешанные сушёными травами и пучками кореньев. Запах горькой полыни и старой крови висел в воздухе, смешиваясь с дымом очага. Он осторожно положил его на кровать, устеленную шкурами кабанов — грубовато, но чисто, и тут же принялся за работу, сорвав с пояса кожаную сумочку с инструментами. — Ты должен был оставить меня там, — хрипел Баст, впиваясь пальцами в шкуру под собой. — Я должен был умереть как герой, сражавшийся с культистами Затмения… Теб работал молча. Острым ножом разрезал ткань на груди Баста, обнажив рану — края её были неровными, будто разорваны клыками машины. Вытер грязь тряпкой, смоченной в едкой настойке, залил раны жидкостью, от которой по хижине разнёсся резкий запах спирта и чего-то горького. Тело Баста вздрогнуло в судорогах, но он не закричал — лишь издал сдавленный стон, закусив губу до крови. — Ты… идиот… — выплюнул он, наконец, снова, глаза блестящие от ярости и боли. — Да, да, конечно, — Теб даже не поднял глаз, затягивая шовный материал. — А ты — герой, который чуть не отдал Матери-Земле кишки. Замолчи и не дыши так часто. Баст хотел ответить колкостью, что-то про «трясущиеся руки слабака», но вдруг заметил: руки Теба дрожат. Не от страха. От усталости. Он тащил его через пол леса. Чувствовал, как кровь Баста сочится сквозь ткань на его плече. Слышал, как где-то рядом рыщут Широкосты. Рисковал быть пойманным. Нарушал закон. И теперь иголка в его пальцах делала аккуратные стежки, будто он шил не кожу, а шёлк для ритуальной одежды.

***

Теб отложил иглу, кровавую от работы, и потянулся за рулоном чистого полотна. Баст резко приподнялся на локте, лицо искажённое не столько от боли, сколько от тревоги. — Хватит. Остальное сам сделаю. Глаза его бегали по углам хижины, избегая встречи со взглядом Теба – словно искали выход, которого не было. Теб не дрогнул. Взял мисочку с тёплой водой, куда капнул масла чахокора – оно должно было смягчить жжение. — Ложись. Или привяжу. Баст замер, будто решая, стоит ли спорить. Но тело предательски дрогнуло от слабости – он рухнул обратно на шкуры, стиснув зубы так, что скулы выступили, как каменные гребни. Теб размотал остатки окровавленной повязки – и замер. Тело Баста было изрезано шрамами. Старые, белесые – от когтей Рейзера. Свежие, розовые – от последней битвы. Но больше всего Теб увидел то, чего не ожидал – глубокий ожог на рёбрах, кривой, как молния. Знак культистов Затмения. — Это… — Ничего, – Баст резко отвернулся, но Теб уловил дрожь в его голосе. Не от боли. От стыда. Теб не стал спрашивать. Вместо этого окунул тряпицу в воду и провёл по ожогу – медленно, будто стирая пыль с древней фрески. Баст вздрогнул, но не отстранился. — Больно? — Заткнись. — Держи, – сказал он, протянув Басту кусок кожи. — Кусай, если больно. Тот усмехнулся, но взял. Но когда Теб дотронулся до самого страшного шрама – того, что пересекал живот, Баст неожиданно схватил его за запястье. — Хватит. Глаза горят, но в них нет злости. Только уязвимость, которую он никогда никому не показывал. Теб не одёрнул руку. — Доверься. Тишина. И вдруг – Баст разжал пальцы. Теб продолжил перевязку в молчании, но теперь его движения стали ещё осторожнее. Пальцы скользили по коже, будто запоминая каждую неровность, каждый шрам. А Баст смотрел в потолок, но дыхание его постепенно выравнивалось. Когда работа была закончена, Теб отодвинулся. — Готово. Баст не сказал «спасибо». Он лишь кивнул, глаза по-прежнему избегали встречи. Но когда Теб встал, чтобы уйти, Баст неожиданно пробормотал: — …Завтра принесу тебе новые иглы. — Зачем? — Потому что эти – кривые. И впервые за вечер – уголок его рта дрогнул. Почти что улыбка. Тишину в хижине нарушал только треск огня в очаге, напоминающий щелчки маленькой машины-разведчика, да тяжелое, но уже ровное дыхание Баста. Дым от лампы вился причудливыми узорами, отбрасывая танцующие тени на стены, где среди пучков трав висели странные металлические инструменты — наследие древних, которое Теб умудрился приспособить для своих нужд. В углу стоял странный механизм, собранный из деталей машин, тихо потрескивавший синими искрами. — Почему? — внезапно спросил Баст, глядя куда-то в стену, где среди сушеных растений болталась сломанная стрела с его личной меткой — двумя синими полосками у оперения. Теб замер на мгновение, его пальцы, запачканные смесью травяной мази и крови, застыли над глиняной чашей. В воздухе витал резкий запах чахокора, смешанный с дымом священных трав, которые Матери использовали для очищения. — Что «почему»? — он не поднял глаз, тщательно вытирая окровавленные руки куском грубой ткани. Его пальцы, обычно такие ловкие, сейчас двигались медленно, будто налитые свинцом от усталости. На тыльной стороне ладони виднелся свежий ожог — след от случайной искры того самого древнего механизма. — Не оставил меня там. Капля воды с потолка упала в металлический таз с характерным звоном, заставив обоих вздрогнуть. Теб провел языком по потрескавшимся губам, оставив на них солоноватый привкус пота и крови. — Потому что глупо умирать, когда можно выжить, — его голос звучал хрипло, совсем не так, как обычно на собраниях племени. Он разминал затекшую шею, и в свете очага стало видно, как по его вискам стекают струйки пота, оставляя следы на синей ритуальной краске. Баст фыркнул, но что-то в его взгляде дрогнуло, когда он попытался потянуться к своему поясу, где обычно висел охотничий нож с рукоятью из клыка Широкоста, но нашел лишь кровавые лохмотья одежды. Его пальцы сжали край шкуры, оставляя на ней темные пятна от засохшей крови. — Ты... — голос сорвался неожиданно, заставив Баста резко отвернуться к стене. Его плечи напряглись под остатками разорванной безрукавки, обнажая старый шрам от когтей — память о первой неудачной охоте. — Ты рисковал собой. Из-за... — он не договорил, сглотнув ком в горле. Теб молча поднялся, подошел к полке со склянками и начал переставлять их с привычной аккуратностью. Его спина, напряженная и прямая, была повернута к Басту. — Когда мне было пятнадцать лет, — вдруг сказал он тихо, — машины загнали меня на утес. Я не удержался и упал. В тот момент я думал, что умру… машины просто затопчут меня. — Его пальцы замерли на склянке с синей жидкостью. — А потом появилась она. Рыжая изгнанница. Рискнула собой ради меня. В углу хижины что-то щелкнуло — то ли остывающее дерево в очаге, то ли один из странных механизмов Теба. Баст замер, его дыхание стало тише. — Так что не благодари, — Теб обернулся, и в его глазах мелькнула редкая для него жесткость. — Просто не заставляй меня жалеть о своем решении. Они замолчали. Где-то за стенами хижины завыл ветер, играя в листьях священного дерева. Баст закрыл глаза, его пальцы разжались, оставив на шкуре четыре ровных полумесяца от ногтей. — Эти иглы… — пробормотал он наконец, — …я принесу завтра. И… — он сделал паузу, будто слова застревали в горле, — …и бальзам для рук. У матери остался. Теб, уже склонившийся над своим столом, замер. В углу его рта дрогнуло что-то, что могло бы стать улыбкой в другом месте, в другое время. — Они не кривые, — только и сказал он, но в его голосе появилась знакомая Басту мягкость. Снаружи заскрипела ветка — может быть, зверь, может быть, просто старый ствол под напором ветра. Но оба на мгновение напряглись, прислушиваясь. В мире Норы ничто не могло быть просто так. Тень от лампы качнулась, и на мгновение их силуэты на стене слились в один. — Ладно, до утра оставайся тут, а там видно будет. Я пойду помогать другим раненым. Баст лишь кивнул, его глаза уже закрывались от усталости, но пальцы все еще сжимали край шкуры, как будто боясь, что утро все изменит. А снаружи, в священной роще Нора, ветер шевелил листья, напоминая шепот Матери-Земли.