Корона зимы / Winter's Crown

Дети Леса смотрели на короля, а король — на них. Серебристая нить клятвы тянулась к рощице, к ним и к их клинкам. Он не боялся смерти; она уже была рядом, чистая, острая, совершенная, всего в одном шаге за тонкой чертой. Там — тишина и сияющий серебряный покой, которого он был достоин: завершённость, исполненные обеты. Но глядя на них, на их клинки — лишь очередная стая алчных, медленно разлагающихся созданий, — он вдруг с жуткой ясностью понял: они не собираются отправить его за ту черту. Они хотят потянуть его назад. Разрушить. Сорвать с него корону и превратить снова в жалкого, ничтожного смертного. И от этого в нём вспыхнула свежая зимняя ярость, подступила тошнота. Он втянул в себя воздух, хотя ему уже не нужно было дышать, чтобы произнести одно-единственное слово — холодный, яростный вопрос: — Зачем? — Пусть каждый человек чести выйдет вперёд и откликнется на зов, — сказал голос за его спиной, и король резко обернулся — и с возмущением увидел последнего из своих слуг, того самого, кто когда-то выпросил себе место при нём, тот, кто предал. Тот теперь сидел верхом у края поляны, совсем близко, с мечом и осколком обсидиана в руках. — Это были твои слова, — сказал цареубийца. — Забавно, как легко перестаёшь быть человеком чести, правда? Вот ты сам уже придумываешь себе оправдания, чтобы не войти в эту рощу. Хочешь, помогу? Я в этом мастер. Миру твоя жертва не нужна. Им — тоже, — он кивнул в сторону Детей. — Это они с тобой такое сделали. Со всеми королями Севера, кто отзывался на зов. Они даже не вышли с тобой против мертвецов. Прятались тут, на Севере. А твои храбрые, верные всадники — кажется, все тебя бросили. Все эти герои, которых ты сам возвёл. Остался один только я — и... — Он пожал плечами, широко раскинув руки. — Мы все ничтожны, да? Предатели. Трусы. Бездельники. Ни одного достойного. Так почему ты должен сдерживать клятву? Я близко к истине? — добавил он насмешливо. Король метнул в него взгляд, белый от ярости — слышать такие мысли из его уст, свои же мысли. А тот ответил кривой, горькой усмешкой и произнёс тихо: — Какие хорошие оправдания, правда? Только вот на один вопрос тебе придётся ответить самому: с чего ты взял, что имеешь право? — Голос его стал почти шёпотом. — С чего ты взял, что можешь презирать меня за то, что я не человек чести — если сам им не станешь? Сейчас, когда это действительно имеет значение? Он почти прошипел эти слова — и король выхватил меч. Ярость — яркая, чистая — заполнила его до краёв, и он бросился вперёд. Но цареубийца не стал принимать удар. Он отклонил клинок скользящим движением и ударил обсидиановым кинжалом в ответ. Потом откинулся назад от встречного взмаха, перекатился в сторону — и всадил клинок прямо в глаз его коня. Животное рухнуло. Король успел соскочить прежде, чем тело достигло земли, и метнул взгляд на второго коня: тот взвился на дыбы, сбросил всадника и умчался в темноту. Цареубийца перекатился, поднялся и снова бросился в атаку. Король стоял неподвижно, холодно дожидаясь, пока тот подойдёт достаточно близко, — чтобы схватить его за горло и выжать из него воздух... Но тот снова подошёл почти вплотную — и вдруг рухнул вниз, перекатился за спину короля и полоснул его обсидиановым лезвием. Королю пришлось отскочить — и в тот миг его пронзила резкая, обжигающая боль в ноге. Он резко опустил взгляд и увидел, что земля у его ног усеяна железными шипами — крошечными кольями с заострёнными вверх кусочками обсидиана. Цареубийца уже вскочил и снова шёл в атаку. И снова не встретил меч короля напрямую. Он лишь отклонил удар и нанёс резкий укол, промахнувшись, затем снова ушёл назад. Король ринулся за ним, но уже с осторожностью. Тот отступал — в гущу вековых деревьев, юрко скользя между стволами. Он водил короля за собой в бесконечном, изматывающем танце — ни разу не вступая в поединок по-настоящему, атакуя то с одной стороны, то с другой, всегда чуть-чуть не доставая. И всё это время насмешливо говорил: — Мне вот интересно: зачем ты вообще вернулся на Север? — бросил он. — Если не собирался сдерживать клятву — зачем приходил? Мог бы остаться за Стеной и убить всех сейчас, а не ждать тысячу лет, чтобы это сделать. Ярость полоснула короля, как нож: он должен был это сделать. Он должен был удержать зиму в мире, пока всё живое не уйдёт в неподвижную тишину — даже, в конце концов, Дети Леса и их древние деревья. Пока не останется никого, кто мог бы хранить клятву — и тогда он тоже смог бы уйти: в сияющую серебряную завершённость, чистую, безупречную, истинную. Он сделает это, при первой же возможности. Теперь он понял, хоть и слишком поздно, зачем король до него ушёл на юг. — Ты с самого начала собирался так поступить? — сказал цареубийца, ускользнув в сторону в последний момент — и король снова шагнул прямо на участок земли, усыпанный обсидиановыми шипами. Острая боль пронзила его ноги, прокатилась по груди, как струи гнилого жара, разлившись по телу. — Немного жалко, не находишь? — добавил цареубийца. — Пройти весь путь — и остановиться у последнего барьера. Неужели смерть и правда так пугает? Король только взглянул на него холодно, вышел с шипов и пошёл вперёд, не останавливаясь. Здесь, внутри стены, он не имел силы сокрушить разум цареубийцы — но он и не падёт. Он не отступит. А тот никогда не сможет его убить — ни обсидианом, ни даже драконьей сталью. Он не был истинен. Он оставался лишь гниющим телом, вцепившимся в остатки жизни — и он неизбежно оступится. Но долго ещё цареубийца извивался среди деревьев — ловкий, быстрый, сильный в своей краденой силе. — Или это корона, которую ты не хочешь отдавать? — бросил он, ускользая. — Власть ведь сладка, правда? Может, стоило пожалеть беднягу Роберта. Какой король сам откажется от трона, даже если появился другой — сильнее? Это было слишком близко. Гнев снова вскипел в короле — на этот раз не совсем холодный. Он сам не будет истинным, если не сдержит клятву. Но и сдержать её — значит стать ложным. Ловушка. Хитрая, злая. Хуже самой Стены. Из неё не выбраться. Король вновь бросился в погоню — и с удовлетворением заметил: цареубийца начинает уставать. Его удары становились слабее. Он пятился от одного редкого пятна снега к другому, петляя вокруг поляны, прячась, пока, наконец, король не приблизился, поймал его клинок и выбил из руки. Даже пока тот летел, он рассыпался — простая сталь распалась в тысячу жалящих осколков, исчезнувших в снегу. Сжимая лишь обсидиановый кинжал, цареубийца попятился к поляне — будто надеясь, что Дети Леса помогут ему, как будто они не такие же трусы, как и он. Но те тут же рассыпались в стороны, когда король вышел на открытую землю, преследуя цареубийцу. Тот отступал к самому великому из деревьев, вжимаясь к его корням, тяжело дыша, глядя на него как трус, смотрящий в лицо смерти. И всё же он осмелился распрямиться, поднять голову и даже ухмыльнуться с показным презрением. — Ты, знаешь, не так уж и плох, Старк, — сказал цареубийца. — Но я лучше. Король смотрел на него с презрением и шёл вперёд. Он не испытывал любопытства, ему было всё равно, зачем тот сказал такую глупость. Он поднял меч — для последнего, сокрушающего удара. И тут цареубийца кивнул за своей спиной: — Хочешь увидеть, как встаёт солнце? И король обернулся — в спазме внезапного страха, слишком поздно — и увидел, как в верхушках деревьев с восточной стороны поляны загораются алые листья, когда солнце поднялось над ними и ударило ему прямо в лицо. # В тот самый миг, когда солнце коснулось его лица, Робб рухнул вперёд на руки и колени и тут же начал рвать — тело судорожно содрогалось, изо рта хлынула кровь: горячая, густая, парящая, хлестала фонтанами, вперемешку с обрывками изуродованной плоти. Джейме сам рухнул на колени, его тоже вырвало, он задыхался от ужаса, когда всё это поднималось изнутри, каждая капля, каждый гнилой клочок плоти и крови — хотя он и съел всего полплода. Когда всё вышло, он, всё ещё задыхаясь, ползя на четвереньках, дополз до Робба — тот всё ещё извергал наружу потоки смерти. Джейме подхватил его, приподнял, стараясь поддержать голову, чтобы тот мог хоть немного дышать сквозь судороги, пока тело отчаянно пыталось изгнать отраву. Он прижимал его к себе до самого конца, пока вокруг них не стало сплошное кровавое месиво, пропитавшее землю, залитую солнцем, и смешавшееся с упавшими кроваво-красными листьями. Очищение длилось так долго, что казалось — ещё одна Долгая Ночь. Джейме сначала даже не был уверен, помогает ли это — вдруг он просто придумал ещё один способ замучить Робба перед смертью. Но потом новое, мощное сокращение пронеслось сквозь тело Робба, вырвав наружу мерзкий поток — и после этого он схватился за Джейме одной рукой, отчаянно, мертвой хваткой, и даже когда его снова и снова рвало, он… он начал теплеть под его руками, кожа покрылась потом, сначала каплями, потом хлынула вся — и, наконец, Робб перестал блевать, всхлипнул, тяжело вдохнул, вытер рот тыльной стороной ладони и обмяк, рухнув в его объятия, в изнеможении, живой, смертный. И хрипло, дрожащим голосом, как просьбу, прошептал: — Воды. Джейме выдохнул нечто, похожее на смех — хриплый, полный облегчения. Он дотянулся до фляги, которую уронил на поляне. Робб с дрожащей поспешностью потянулся за ней, и Джейме помог ему сесть, вливая холодную, растаявшую воду в рот, пока тот полоскал его и сплёвывал, снова и снова — пока в слюне не осталось ни следа крови. Потом Робб сделал один маленький глоток и снова опустился к нему, прижавшись головой к плечу, глаза закрылись. Джейме, не веря до конца, мягко коснулся его лба — чуть ниже тех мест, где серебряная корона всё ещё прорастала сквозь кожу. Он мог бы просидеть так, просто держа Робба на руках, хоть несколько дней: дар богов — пусть даже запоздалый, неохотный, — как будто, в конце концов, он сумел сделать достаточно, чтобы искупить всю свою трусость, бесчестие и нарушенные клятвы. Он до сих пор не верил, что это сработало. Робб и его всадники всё это время оставались по ту сторону солнца, и Джейме лишь надеялся, что свет причинит ему достаточно боли, чтобы стало возможно сделать невозможное. Но он не смел надеяться, что это его — исцелит. И вот только сейчас начал в это верить, впервые выровняв дыхание… как вдруг из деревьев начали медленно выползать Дети Леса, сомкнув круг вокруг них. Первая из них, с самым длинным ножом, сказала: — Король всё ещё должен отдать свою корону. Джейме уставился на неё, крепче прижимая Робба, но тот зашевелился и выскользнул из его объятий, приподнявшись на колени. Сказал: — Да, — хрипло, но без колебаний. Он повернулся к Джейме, поднял дрожащую, будто колеблющийся лист в ветру, руку и коснулся его щеки, заставляя повернуться. Робб склонил голову — и остановился в полушаге от поцелуя, вопросом. Джейме почувствовал, как защипало в глазах; он наклонился — и ответил, поцеловав его снова, впервые — тёпло, жадно, сладко. И Робб ответил ему, до тех пор, пока не отстранился, с дорожкой собственных слёз на лице, с застывшей в чертах болью — но и с твёрдой, безошибочной решимостью. — Спасибо, — прошептал он. — Скажи… скажи моему отцу. Джону, Бриенне — — Что? Что я позволил кучке убийц-гремлинов отрубить тебе голову? — перебил Джейме с нарастающим возмущением. — Не думаю. С усилием он встал, вышел из-под Роббовой руки и схватил Лёд, меч, который Робб уронил на траву. С его клинка стекала кровь, как вода. Джейме встал между ним и Детьми Леса. Робб смотрел на него снизу вверх, всё ещё полуоглушённый то ли рвотой, то ли самопожертвованием. — Джейме... — Есть у тебя хоть малейшее желание зарыться в далёком Севере на тысячу лет и потом вернуться, чтобы поглотить мир тьмой? — спросил Джейме, и Робб замер. — Ты больше не станешь Королём Ночи. Для этого тебе не нужно было умирать. Нужно было только — пройти сквозь солнце. Умереть бы пришлось только ради одного: чтобы вернуть корону. Робб медленно потянулся рукой к короне — к той, что проросла сквозь его череп и которую нельзя было снять… разве что вместе с головой. Он взглянул на Джейме, и тот кивнул: — Значит, у тебя с самого начала был правильный вопрос. Зачем? Он обернулся к Детям. — Ну? — спросил. — Почему Король Севера должен вернуть вам корону сейчас, когда он закончил расхлёбывать вашу кашу? И он ничуть не удивился, увидев, как их лица застыли, а зелёные глаза стали холодными, жёсткими. Они молчали. И тогда Джейме медленно усмехнулся — как будто в голове наконец сложилась картина. — Старки, конечно, великолепны, — мягко сказал он. — Такие верные, такие благородные, такие храбрые. Такие наивные. Готовые броситься с обрыва в любой безнадёжный бой. Не лютоволки — лемминги, если по-честному, — добавил он, бросив хмык в сторону Робба, который в полубезумии от происходящего посмотрел на него с возмущением, будто не верил, что его сейчас дразнят. — Но, к несчастью для вас, я — не Старк. Я Ланнистер. И я прекрасно понимаю, зачем вам нужна эта корона. Не чтобы спасти Робба. Не чтобы спасти мир. А чтобы вернуть себе власть. Дети всё ещё молчали. Их рты сжались в тонкие щели — как глаза у сердцев деревьев. Робб медленно поднялся на ноги, встал рядом с Джейме, глядя сверху вниз. Лицо его стало каменным. И как только он встал — Джейме понял: сила всё ещё была в нём. Гниль и смерть ушли, та гнусная гниющая зараза, которую ему пришлось проглотить, чтобы остановить мёртвых. Но глаза его всё ещё светились изнутри — серебристо-синим сиянием. И Дети инстинктивно отступили, опустили взгляд; они не хотели встречаться с этой силой — взглядом, полным правды, чести и холодного, беспощадного суда. Джейме кивнул. — Вы должны были передать силу Королю Севера, чтобы остановить Короля Ночи, который бы истребил всё живое в Вестеросе. Включая и вас. Но с самого начала вы надеялись, что однажды найдётся Старк, который сдержит клятву — и в конце концов вернёт вам корону. А как только она снова окажется у вас — вы воспользуетесь ею, чтобы снова прийти за нами. Он на мгновение замолчал, а потом усмехнулся, коротко, устало: — Сейчас ведь и правда подходящий момент, не так ли? Пока мы ехали сюда, казалось, половина королевства уже вымерла от голода или замёрзла. И это только те, кто остался после нашествия мертвецов. Кстати, раз уж мы об этом — скажите, из любопытства: как вообще начинается Долгая Ночь? Это просто совпадение?.. Или вы… Он замолчал — ему и не нужно было, чтобы они признавались. Их лица уже всё выдали. Да и весь этот план был слишком очевиден. Если хоть немного понимать людей — обычных, эгоистичных, жадных, близоруких, со всеми их ложью и злостью, которыми они оправдывают себя и разрушают врагов. Конечно, ничто, даже стыд, не помешает им выиграть войну, которую они ведут тысячи лет. Дети Леса обменялись взглядами, и руки их сжались на эфесах ножей. — Если бы я был на вашем месте, я бы не стал этого делать, — сказал Джейме, глядя мимо Детей. — Давно пора было вам сюда добраться. Уже думал, что придётся со всеми биться одному. Дети Леса обернулись и замерли: на другом конце поляны стояли Бриенна и Джон Сноу, с обнажёнными клинками, а вокруг них скопилась вся свора из шести лютоволков, пригнувшись, скалясь и рыча. За ними выстроились три великана с булавами, утыкаными обсидиановыми шипами, лица их суровы и неодобрительны. — Нет, — сказал Сноу, лицо его исказила ярость. — Тебе этого делать не придётся. Дети Леса ещё на мгновение остались неподвижными, а потом исчезли — растворились в деревьях, скрылись среди ветвей. И едва они скрылись, вожак лютоволков, ростом с человека в плечах, устремился к ним через поляну. Робб бросился к нему, обнял за шею и уткнулся лицом в густую шерсть, цепляясь. Потом к ним присоединились Джон и Бриенна, обняли Робба, одновременно и плача, и улыбаясь — от счастья. Сначала Бриенна, а потом и Джон подняли руки к Джейме. Он сглотнул и подошёл к ним. Их объятия сомкнулись вокруг Робба — их настоящего короля, который, несмотря ни на что, мог быть и его королём, — с разбитой клятвой, лежащей в прошлом. #Конец