Корона зимы / Winter's Crown

Он не прикасался к плоду целую неделю. К её концу Джейме уже дрожал в седле от холода, даже прижавшись к шее коня, закутанный в меха. Он больше не помнил, каково это — быть в тепле. Не помнил, каков на вкус рот Робба. Дыхание вырывалось из него, будто душа — ускользая из тела и растворяясь в ночи, несмотря на плотные вуали, намотанные на лицо. Он перебил столько оживших мертвецов, что сбился со счёта. В каждом доме, куда он добирался, его уговаривали остаться, предупреждали, что он не доживёт до следующего. Пока что они ошибались. Но после особенно долгого перехода он добрался до укреплённого дома, к которому шёл, — и не нашёл ничего. Остов, выгоревший почти до фундамента. Обугленные трупы внутри. Два мертвеца выбрались на него с развалин стены — он сразил их обоих, но пальцы были настолько окоченевшие, что он едва чувствовал меч. Драконье стекло выскользнуло из руки, и ему пришлось отбиваться от второго ожившего поленом, пока он судорожно не вырыл оружие из-под снега. Он дрожал в темноте у крошечного костра, который едва удалось разжечь в единственном сухом углу. И знал: если сейчас заснёт, то уже не проснётся. Он вытащил шкатулку — пальцы не гнулись. Растопил немного снега в помятом котелке, налил в кружку. Взял клинок из драконьего стекла, проколол кожицу плода — и дал упасть одной капле. Капля растеклась по воде не как чернила — как свет. Вся кружка стала ярко-красной, почти светящейся. Он мёрз, был вымотан до отчаяния, но стоило запаху подняться — запаху горячей, вязкой крови — как он больше не хотел пить. Это было совсем не то, что пили всадники у костров по ночам. Он поднёс кружку к губам — и с трудом заставил себя их разжать. Потом влил жидкость в себя залпом, захлёбываясь, сдерживая рвотный позыв. Это была кровь. И не кровь свежей добычи — живая кровь, будто он припал губами к вскрытой вене. Она текла по языку густая, липкая, душная. Когда он допил до дна, его вырвало — вывернуло наизнанку. Всё, что он съел в последнем укреплении — хлеб, похлёбка — полетело наружу. Ни следа красного. Будто выпитое прошло другим путём, проникло в него как-то иначе. И даже стоя на коленях, отплёвываясь над дымящейся рвотой, он уже чувствовал: ему тепло. Тепло до костей. Он не слабел — наоборот. Хоть и до отвращения, до боли — но в теле была сила. Мир вокруг вдруг стал ярким, как днём, только всё было в чёрно-белом, в серых, вымерших оттенках. Он продержался ещё неделю. Потом пришлось снова. Попробовал развести в меньшем количестве воды — стало только хуже. Он едва осилил пять глотков, а потом его тошнило почти полчаса. После этого он всегда наливал полную кружку. Когда он пересёк Черноводную, ступая прямо по промёрзшей, твёрдой реке, пить приходилось каждый день — даже если был огонь. Холод становился всё глубже, всё жестче. Чем дальше на север, тем сильнее он въедался в тело. Люди, которых он встречал, почти не говорили. Они сидели у очагов, прижавшись друг к другу, зарывшись в покрывала. Он уже не встречал мертвецов. Он больше не воевал — он рубил дрова, складывал их в кучи, приносил замёрзших оленей и зайцев, найденных в пути. Даже на древних кладбищах никто не поднимался из-под земли. Похоже, они просто не могли. Земля под ногами стала каменной, ледяной, как будто навсегда забыла о солнце. Даже в великих замках всё вымерло. Стены и башни пусты. Иногда — дымок из трубы, знак, что кто-то внутри ещё жив. Но стоило подойти и закричать — никто не выходил. Если же ворота оказывались распахнутыми, он входил — и находил всех внутри: лордов, слуг, скотину, всех вместе, в зале, возле очага. В коридорах громоздились кучи угля, дров, замороженной дичи — припасы, собранные заранее, когда они поняли: мир сжимается. Они больше ничего не делали — только ждали, когда закончится эта ночь. И чем дальше он шёл, тем сильнее верил: она никогда не закончится. В сказаниях говорилось, что Долгая Ночь длилась целое поколение. Когда-то он усмехался им — как и рассказам Эддарда Старка о том, что Великая Война вернётся. Иногда он находил дома, где огонь погас давно, и никто не проснулся, чтобы зажечь его снова. Безмолвное кольцо мёртвых тел у мёртвого очага. Иногда рядом стояла полная коробка с дровами. Он не находил дорог — все они исчезли под снегом и льдом. Он шёл на север по звёздам. Целых две недели не видел ни одной живой души и начал думать, что весь мир стал могилой. Пока однажды вдалеке не заметил мерцающее оранжевое свечение — и не вышел неожиданно к постоялому двору на распутье. Там были люди: сбившиеся в кучу, укрывающиеся, но живые. В центре зала храбро трещал огонь. Он вошёл, сел за стол — и заплакал от облегчения. Хозяин встал и подал ему миску овсянки — первую еду за два месяца. Джейме съел всё, хотя знал, что утром его вырвет. Месяц спустя, всё так же идя на север, он увидел, как на фоне восходящей луны встаёт сияющий обелиск башни Рва Кайлина. Когда проезжал мимо, с Севера вырвался поток ледяного ветра и заморозил дыхание прямо у него на лице. Пришлось сорвать перчатки и отогревать повязки голыми руками. Как только освободил рот и нос, вытащил плод, откусил самый крошечный кусочек со вдавленной стороны и начал жевать плотную, живую мякоть. Слёзы текли по щекам, замерзали в лёд и звеня осыпались на землю. Этот укус нёс его ещё две недели вглубь Севера. Он направился к Винтерфеллу — в последней надежде: Тирион поможет. Придумает что-нибудь. Знает, как вытащить его из этой западни. Он наверняка там, вместе с Сансой, удерживающей крепость — островком жизни среди белизны и тьмы. Джейме шесть дней подряд убеждал себя, что дойдёт "ещё за один день", и только потом признал: он прошёл мимо. Где-то, среди пустых заснеженных равнин. Он подумал, не повернуть ли и не попробовать отыскать Винтерфелл. Но не мог. "Иди на север." Таков был приказ. Он откусил ещё кусочек и пошёл дальше. Дни слились в одно. Ни одного живого существа — только он и молчаливый конь. С каждым днём он всё чаще ловил себя на мысли, что и конь, может, давно мёртв. Порой, краем глаза, он замечал пустую глазницу, или вспышку белой кости, и тогда в панике оборачивался — и встречался с бледно-голубыми глазами. С изогнутыми рогами, как мёртвая корона. Как будто растущая прямо из черепа. Из черепа Робба. Он больше не останавливался на ночь. Как только звёзды замыкали круг, он разводил огонь, растапливал снег, пил чашу крови. Когда холод начинал пробираться сквозь мех, он откусывал ещё кусочек мякоти. Конь не возражал. Половина плода была съедена, когда на горизонте начала подниматься Стена. Через неделю он подошёл к её подножию. И там ему пришлось выбрать: направо или налево. Он не знал, где находится. Подбросил камешек с одной тёмной стороной и пошёл на восток — тьма осталась внизу. Через день он добрался до Щита Дуба — замка к востоку от Чёрного. Значит, ошибся. Он не заплакал. Хотя мог бы. Замок был пуст. Все, кто остался на Стене, ушли в Чёрный Замок — держать последний рубеж. Тирион говорил ему об этом… тысячу лет назад. Джейме до боли хотел повернуть назад. Пойти вдоль стены, к Чёрному Замку. Кто-то из дозорных, должно быть, ещё держится там. Он почти убедил себя, что ему просто нужны указания — как найти рощу. Но не смог. "Иди на север." Когда взошла луна, он начал подъём. По лестницам, по скользким переходам. Коня он оставил внизу. Взял с собой только шкатулку. Поднимался весь путь — медленно, через пронизывающий ветер. Наверху снова пришлось откусить: без этого он бы замёрз. Но в ярком лунном свете он увидел, как за Стеной тянется снеговая равнина — мёртвая белизна, бескрайние земли за границей мира. Почти гладкое снежное поле, нарушаемое лишь древними чёрными верхушками деревьев. И далеко на севере он заметил рощу — единственную, что не укрыл снег. В лунном свете её листья светились кроваво-красным. Единственный цвет во всём этом вымершем мире. Джейме зажмурился. В Чёрный Замок идти было уже не зачем. Спускаться он не хотел. И не хотел идти туда — в терпеливо ждущую рощу. Не хотел готовиться к убийству своего блистающего короля. Своего дикого любовника. Своей невинной жертвы. Того мальчишки, которого он обрёк на медленную смерть вместо отца — потому что тогда струсил и не отпустил Эддарда Старка. Он не мог вынести взгляда Робба — чтобы тот смотрел на него снизу, умирая от клинка своего Дома. Но он и не мог видеть, как Робб уходит всё дальше на север, чтобы провести тысячу лет, превращаясь в ледяное чудовище, запертое под толщей льда. Лучше броситься вниз. Он даже не знал, что делать. Как можно победить Короля Севера? Короля Ночи. Своего короля — короля безжалостной чести. Почти чудовище. Единственное, что способна победить лишь сама честь. Он медленно вдохнул и отступил от края. Повернулся. И замер. Он стоял на вершине Стены, глядя на юг. И далеко, на самом краю обозримого мира, восточное небо посветлело. Узкая розово-оранжевая полоса едва касалась изгиба горизонта. # Когда король добрался до моря, он задержался там ненадолго — истребляя последних гниющих мертвецов. Пока, наконец, не дошла до него глубокая тишина зимы, и больше никто не восстал. Тогда дело было завершено, и все клятвы исполнены — кроме одной. Последняя — тонкая, как серебряная нить — всё ещё опутывала его. И когда от него не осталось больше ничего — он повернулся и пошёл за этой нитью обратно, на север. Но этот путь наполнил его холодной яростью. Каждая миля, что он проезжал, сдавалась солнцу и всему тёплому, трусливому, гнилому, что сочилось из нор в его след. Всё возвращалось — плоть, жадность, разложение. Мир, который он очистил, снова наполнялся жизнью — той жизнью, от которой он ушёл. Каждое утро он хотел развернуться и выжечь всё обратно. Но клятва тянула его вперёд. Даже его всадники начали отступать. Те, что были верны — стали предателями. Они просили позволения уйти — и он давал его с презрением. Он не держал рядом никого, кроме истинных. Они спешивались, уходили к солнцу, и вместе с этим уходом из них уходила зима. Их смертная плоть сбрасывала серебряную силу. Они падали на колени в смраде собственной бренности, в слезах. А он ехал дальше, не оборачиваясь. Но трое остались. Трое, которых он знал: они не покинут его. Они ехали рядом — верные до самой сути. Но даже это доверие было в конце концов предано — низкой, смертной жадностью. Когда он снова приблизился к великой крепости Севера, с ним было лишь несколько всадников. Из-за стен вышли четверо детей — серебряные, сияющие, с четырьмя огромными волками у ног. Он узнал их. Он был бы рад видеть их рядом. Но они не хотели ехать с ним. Вместо этого они протянули руки к его вернейшим спутникам. Звали их по именам: отец, Джон… А за ними вышла женщина, закутанная в меха, с бледным, иссохшим лицом. Она хотела коснуться его — но король отшатнулся от этой плоти с отвращением. Он велел ей уйти. Она плакала и подчинилась — потому что не могла иначе. Но посмотрела на одного из его всадников и сказала: — Нед… любимый… останься. И у неё было на него право: старая, тяжёлая клятва. Он опустил голову — и заплакал. — Ты не пойдёшь дальше, — сказал ему король, холодно, с разочарованием. — Нет… — всадник прошептал. — Нет, Робб… я не покину тебя… Но король уже знал: это не верность. Это всего лишь ещё одно цепляние за плоть. Не лучше руки, что тянулась к нему снизу. — Слезай, — сказал он. Это был приказ. И тот подчинился. Спешился. Слёзы текли по лицу. Король оглядел остальных. Те, кто ещё оставался. — И все вы, кто не хочет по-настоящему идти со мной на север, — сказал он. И все они один за другим начали слезать с коней — медленно, покорно. Остались только двое: его серебряно-золотой рыцарь — и его темноволосая тень. Те, кто готовы были идти за ним до конца. Но жрица вышла вперёд и сказала: — Даже они не хотят этого на самом деле. Они хотят быть рядом с тобой. Но ты заберёшь их туда, куда они не желают идти? Он разозлился. Но она не лгала. — Нет, — сказал он. Он повернулся к ним — и отпустил. Но рыцарь всё ещё держался за поводья, и глухо сказал: — Разве я не заслужила права ехать с тобой, Ваше Величество? Хотя бы — до рощи? — И я, — сказала тень. Он не хотел их. Они больше не были его. Они были лишь горьким напоминанием: весь мир сделан из грязи, и ничто серебряное не остаётся. Но они действительно заслужили. Он не ответил. Только повернул коня к северу и поехал. А они остались следом — как грязь, прилипшая к копытам. Их присутствие только усиливало его отвращение — в нём оно поднималось всё выше, холодным гневом. И даже до того, как он достиг Стены, он уже понял: это ловушка. Он остановился у врат. И увидел: всё было сделано, чтобы удержать его. Если он войдёт на ту сторону, его сила начнёт убывать. Он больше не сможет гнать солнце прочь. Теперь оно будет гнаться за ним. Он станет беглецом. Если войдёт. Он долго стоял в молчании. Не двигался. Серебряная нить тянулась сквозь врата — и клятва вела его дальше. Он дал слово. Это была ловушка. Но не ложь. Ему сказали, чего она потребует. Его предупредили, что он не захочет возвращаться. Он осознанно дал клятву. И если он нарушит её — серебро исчезнет. Он станет лживым. Нечистым. Не собой. Он тронул коня — и въехал. И сразу почувствовал, как ловушка смыкается. Как давит — чтобы выжать из него силу и волю. Он боролся. Не сдавался. И дотянул — проскочил через Стену. Вырвался обратно — в чистую, холодную, ночную темноту. Дышал резко, натужно. Но тяжесть осталась. И солнце — сразу прыгнуло за ним по пятам. Не больше — забитая дворняга. Теперь оно стало гончей. Вырвавшейся на охоту. Оно шло за ним. И он погнался вперёд — сжал колени, пришпорил коня, и поскакал дальше. Мили таяли одна за другой — он ехал, не зная остановки. Ложные слуги всё чаще отставали. Они пытались угнаться, но их кони больше не слушались с прежней охотой. К тому моменту, как снег стал стремительно спадать с холмов, открывая голую землю, и он достиг кромки великого чащоба чардрев, он уже ехал один. Он въехал в лес рысью, не сбавляя хода. Безмолвные лики деревьев хмуро глядели на него, и от них веяло свежим, поднимающимся отвращением. Другой, но в сущности тот же запах гнили густо стлался под копытами и поднимался с острых пахучих листьев, пока он не добрался до центра рощи и не остановился. Там собрались Дети Леса — десять, может быть, двадцать. Они ждали внутри круга. В руках у них были тонкие длинные ножи: клинки из цельного чёрного камня, рукояти — из бледного дерева. Готовые к резьбе.