Все наши завтра

      После достаточно откровенного разговора с Дилюком у Кэйи на языке остаётся лишь одна сплошная горечь — вязкая и противная, как болотная тина. Вкус прошлого — только не яркий, не солнечно-жгучий, а изрядно подгнивший и покрывшийся мудачьей корочкой.       Облизав пересохшие губы, Кэйа раз за разом проматывает в своей голове все сказанные слова — свои, чужие, а они продолжают разлетаться эхом и бить звуковыми волнами. Колоть череп изнутри. Скрести.       Сделанное не исправить, снова и снова повторяет он для себя. Со сделанным нужно только смириться и принять все последствия, наваливающиеся тяжёлыми глыбами, даже если в итоге придётся сломаться на части.       Кэйа считал, что сбежать — правильно, что так будет проще для них обоих; он перестанет грузиться вечным отсутствием Дилюка, а сам Дилюк сможет с головой уйти в свои исследования и не будет больше ни на что отвлекаться. Но в итоге побег — иллюзия, сладкий пустынный мираж, на деле оказывающийся бездонной пропастью из нескончаемого холода и грызущих воспоминаний. Кэйа сиганул в чёрное ничто прямо с головой, совсем не страшась разбиться, и тонул в этой жиже добрых три года, пока треклятый Уильямс не схватил за шкирку и не вытянул на берег, изложенный битым стеклом. Или он всего лишь опустил удочку, кинул сеть, а Кэйа — попался в ловушку добровольно, как глупая рыбёшка? Горе-спасатель.       Кэйа делал ставку на то, что больше никогда в жизни не увидит Дилюка; не услышит его голос и его извечное ворчание под нос. Он считал, что Дилюк, возможно, вздохнёт спокойно, когда Кэйа призраком растворится из его жизни — продолжит со спокойной головой творить свои дела в лабораториях ИнДжена, а из-под его руки будут выходить всё новые и новые монстры древности. И что Дилюк точно не будет озабочен его поисками по всей, как оказалось, стране.       Не стоило соглашаться на сомнительное приглашение спасти учёного — и неважно, какой он светоч современной генной инженерии. А после произнесённого имени вовсе надо было попрощаться, встать и уйти. Забыть, будто этого никогда не было, и пусть Дилюком занимаются другие люди. Но Кэйа дал своё согласие раньше, чем всё тщательно обдумал. Вопиющая поспешность, стоившая одной жизни и бесчисленного числа потраченных нервов.       Кэйа говорит, что три года — это огромный срок.       Кэйа говорит, что он здесь лишь из-за внушительной суммы денег, которые так сильно нужны.       Но Кэйа за эти же годы столько раз вспоминал Дилюка — нежно перебирал в своём уме всплывающие картинки воспоминаний, проигрывал их раз за разом, как заевшая кассета. С новой страницы — под вымышленным именем, конечно — он заходил на страницу Дилюка на фейсбуке, смотрел обрывки скомканных новостей, но этого всегда было чертовски мало, чтобы сложить полную картину чужой жизни. Его нестерпимо тянуло обратно, лишь гордость, сжимающая горло до хрипов, не позволила ни написать, ни позвонить, ни приехать. В конце концов, Кэйа пытался поговорить — возможно, немного неуклюже и неумело, но пытался.       И теперь оказывается, что Дилюк искал его, протягивал красные нити, но натыкался на высокие тупики из сожжённых мостов. Подумать только! Раздражение колется под рёбрами, превращается в залп злости, вынуждающей до боли сжать зубы. Она яркая, как огненный хлыст, огревший по спине до алых полос. Абсурдность всей ситуации, в которой они с Дилюком оказываются, поражает. А стоило лишь единожды сесть рядом и всё обсудить — может, даже набить друг другу лица, выпустив скопившийся в душе пар.       Сейчас слишком поздно о чём-то говорить. У них обоих давно уже свои жизни, не имеющие ни одного пересечения. Миры разошлись — планеты, некогда столкнувшиеся, разлетелись по разным сторонам космического пространства. Нужно перестать гонять в голове одно и то же, словно неожиданно где-то всплывёт новый знаменатель и перевернёт ситуацию вверх дном.       Так почему тогда в груди так сильно тянет?       Тихий смех застревает в горле хриплым кашлем; Мигель вздрагивает от звука, внезапно громыхнувшего за спиной.       — Всего лишь я, — подаёт голос Кэйа, несильно ударяя себя ладонью по груди.       Ответом служит громкий и прерывистый выдох облегчения. Мигель передёргивает плечами.       — Ты меня напугал. Не подкрадывайся так больше, богом прошу.       Время сейчас, судя по всему, медленно близится к рассвету. На улице ещё должно быть темно, может только-только начинают из-за антрацитовых туч проглядываться первые солнечные лучи, растворяющие темноту кровавой яркостью. Самый час, чтобы спать и видеть десятый сон, набираться сил перед очередным трудным днём — Кэйа даже предположить боится, что их сегодня может ждать, но морда тираннозавра до сих пор стоит перед закрытыми веками.       Отсюда, из этого ветхого здания, где сквозняк заставляет старое железо петь, нужно поскорее выбираться.       Кэйа тоже пытался если не уснуть, то хотя бы задремать. Наверное, получилось бы, если не рой жужжащих мыслей обо всём и ни о чём сразу; если бы не страх, рождённый жаждой спасения днём, и если бы не бесконечность сожаления. Не злость, ткущая сотни острых вопросов, предназначенных, чтобы ножами торчать из спины Дилюка.       Поцелуй — мимолётное касание к чужим губам — до сих пор жжётся.       Помотав головой, он подходит к Мигелю, в чьих подрагивающих руках оказываются старые и никому ненужные документы. Его нервозность почти осязаемая, делающая воздух вокруг плотным и густым. Волнуется, но не признаётся; переживает, но молчит. Смуглое лицо омрачено тенью страха — того, что прилипает прямо коже и сдирается тоже только с ней.       — Решил-таки покорить учёные дебри? — спрашивает Кэйа, опершись поясницей на жалобно скрипнувший стол. — Интересно?       Мигель неопределённо разводит руками.       — По покорению учёных дебрей у нас, как оказалось, ты, — фыркает он. — Уж не знаю, что именно у вас с доктором произошло, но... — задумывается, — но даже слепой заметит, как он на тебя смотрит. Начинаю понимать, почему Розария ехидно смеялась. А бумажки интересные, — согласно кивает, не позволяя Кэйе и рта раскрыть, чтобы возразить: ничего у них с Дилюком не произошло. Почти. — Тут абсолютно всё про динозавров: где найдены трупы и кто как умер — от старости, болезни или из-за хищников... — Мигель делает многозначительную паузу, не сводя внимательного взгляда с документов, разложенных перед ним веером. Кэйа хмыкает: это и понятно, Сорна — всё же не дикая природа, а созданная искусственно. Учёным необходимо по возможности контролировать такие процессы.       Пожалуй, Розария — единственный человек, который знает, что случилось. Впервые они встретились в баре спустя пару недель после того, как Кэйа оказался в Сан-Хосе c жалкими двумя тысячами долларов в кармане. Кажется, тогда она сделала ловкое замечание, что его испанский оставляет желать лучшего — и что выглядит, как побитая собака. Под градусом текилы и ядрёного коктейля, в который только бог знает, что намешали, Кэйа выложил всё лежащее на душе тяжким грузом — и о своём внезапном переезде, и о Дилюке.       Кэйа мотает головой, сосредотачиваясь лишь на старых бумажках.       — Ещё бы они не выясняли это. Представь, какой для них трагедией было, если бы по острову прошлась какая-нибудь эпидемия. Хрен же знает, чем динозавры могут болеть. Особенно в условиях современного мира. И как это может передаваться человеку. Было бы грустно вдруг вымереть от какой-то многомиллионной болячки.       — Твоя правда, — вяло посмеивается Мигель, взъерошив пятернёй тёмные кудри. — Но тут ещё и куча просто наблюдений. Как они, например, расселяются, какие виды в каких зонах... — он сокрушённо вздыхает. — Моего английского не хватает, чтобы понять абсолютно всё. Вообще я подумал, что, может, среди всего этого, — взглядом обводит кипы документов, — найдётся нужный ответ. И мы сможем сообразить, куда двигать дальше.       Кэйа задумчиво мычит. А в этом может быть толк — учёные ведь записывали абсолютно все свои наблюдения. Где-то должно хотя бы проскочить молнией упоминание того, в какой стороне выход — или какой-нибудь ориентир, по которому получится понять своё незавидное расположение. Сейчас точно ясно одно: если продолжать вслепую тыкаться по доисторическому лесу, то никто долго не проживёт. В этот раз от голодного тираннозавра спас только этот наблюдательный пункт, без него — уже бы куковали в мясистом брюхе. А от раптора — или кто это был на самом деле — удалось скрыться только, судя по всему, благодаря жертве Отто. Тварюга наверняка погналась за ним, отставшим и перепуганным.       Вина колет под рёбра.       — Давай помогу, — Кэйа тянется за новой стопкой шуршащих заметок. — Благо мой английский даст возможность понять всё, кроме заумных терминов. Для их расшифровки придётся будить доктора.       — И слушать новую лекцию? — смеётся Мигель.       Кэйа наигранно передёргивает плечами, словно ему жутко холодно.       — Мороз по коже. Пусть лучше дальше спит и слюни на подушку пускает.       Дилюку, как и всем им, нужно хорошо отдохнуть. А ещё Кэйа совсем не хочет с ним сейчас пересекаться — ни в эту минуту и ни в этот час, пока в голове фраза за фразой прокручивается весь их разговор, а на языке снова появляется противная горечь. Вязкая.       Три года назад, когда он сбегал, то не думал, что ещё хоть однажды придётся встретиться с последствиями своего решения — и что они влепят ему же горящую пощёчину.       Кэйа до боли прикусывает губу и сдирает тонкую, только подзажившую кожицу. Щиплет.       Идея Мигеля о поиске подсказки среди заметок прошлого, несомненно, хорошая. Проблема лишь в том, что записей, хранящихся здесь, огромное множество. Слева, около погасшего пузатого монитора, стоят несколько коробок, полных разных папок. За пару часов всё перечитать нереально, если только они не останутся внутри здания ещё на сутки-двое. Но тут, в жестяной коробке, душно — настолько, что к взмокшей спине прилипает футболка, а от виска скатывается очередная капля пота. Притока свежего воздуха никакого — пара тонких струй, просачивающихся через забитые вентиляционные шахты. Кислород попадал сюда за счёт полуоткрытой двери, но сейчас она плотно захлопнута, не пропуская внутрь ни крохи. Имеющегося точно недостаточно, чтобы четыре взрослых человека дышали полной грудью. Еды и воды тоже целое ничего. Уильямс, распоряжаясь их снабжением, явно не подумал насчёт подобных непредвиденных ситуаций.       В целом, Уильямс в принципе ни о чём толком не думал. Иначе он выдал бы нормальное оружие, которым можно отбиваться не от мелкоты и от современных зверей, а от динозавров. Пули для ти-рекса как обжигающие укусы. Сюда бы дробовик... вот с ним можно было бы и поговорить с древними монстрами с глазу на глаз. А пистолеты их только больше злят.       У Мигеля под глазами тёмные круги от плохого сна. Ему бы сейчас сидеть в Сан-Хосе, а не думать, как бы выжить. Вина комом ворочается в животе и напоминает об Отто — о человеке, который точно не заслужил подобную гибель; о человеке, которого дома ждёт семья.       Кэйа громко вздыхает, слегка смяв в ладони очередную заметку.       — Я не должен был вас в это втягивать, — признаётся тихим шёпотом, искренностью, сжавшую грудь тисками.       Полутьма, прогоняемая двумя включёнными фонариками, обнимает холодом со спины. Мигель со сложным выражением лица поворачивается на него — непомерно уставший и всё ещё напуганный, но до сих пор не тыкающий в Кэйю пальцем. А стоит. И в Дилюка тоже — в конце концов, если бы ему не ударило непонятно что в голову, то продолжил бы сидеть на безопасном Нубларе. На Сорну полезет только настоящий безумец!       — Мы ведь все отлично знали, куда направляемся, — возражает Мигель. — И что это может быть дорога в один конец.       — И всё же, — настаивает Кэйа. — Мне нужно было поехать с людьми Уильямса, — он делает долгую паузу, лёгшую на плечи тяжёлыми булыжниками. Буквы, растягивающиеся по бумажкам, становятся нечитаемой вязью символов — расплывчатых и нескладывающихся между собой. Он не замечает, как не моргает, но перед открытыми глазами возникает образ хохочущего Отто. — Я постоянно о нём думаю.       Мигель издаёт полузадушенный звук. И несильно бьёт Кэйю рукой по плечу, словно пытается ободрить.       — Я тоже, — признаётся. — Мне его не хватает. И его дурацких шуток тоже... — Мигель ломано усмехается. — Хорошо, что хоть деньги всё равно будут выплачены, пусть и семье Отто. Я очень хочу верить, что он жив. Что, знаешь... — облизывает пересохшие губы, — что он до сих пор сидит где-нибудь в лесу и ждёт, пока мы за ним придём, — его голос садится, как разряженная батарея, становится совсем тусклым. — Но потом я понимаю, что доктор Рагнвиндр был прав. Каковы шансы раненому выжить среди тираннозавров? — и смеётся, но смех этот — рвущиеся узлы нервов.       Кэйа сглатывает ком, вставший поперёк горла. Он тоже понимает, что Дилюк был прав, пусть и хотелось за подобные слова прописать кулаком в лицо. Отправиться назад — то же самое, что и искать бесплотного призрака. Им всем необходимо сжать зубы и двигаться вперёд — скорбеть тогда, когда получится выбраться наконец с острова.       — Спутниковая звонилка же в норме? — уточняет Кэйа.       — Ага. Но вертушка подлетит только в определённое место. В этом всём меня успокаивает мысль, что в случае, если вдруг умру, сестра тоже получит полную сумму.       — Она ещё, кстати, не определилась, куда будет поступать?       Мигель прерывисто выдыхает.       — Куда позволит бюджет, — пожимает плечами. — Но я знаю, что Адриа мечтает о UCR. Услышал, когда она трещала об этом с подружками. Я знаю, что после гибели родителей мы с ней стали цапаться, как кошка с собакой, и что воспитатель из меня такой себе. И, наверно, лучшее, что я могу для неё сделать — попытаться оплатить универ.       Мигель зря на себя наговаривает. Сложно видеть как человек, всегда заряжённый позитивом, выпускает из себя реку внутренних переживаний — она течёт смердящей жижей и пачкает слизью разложения всё вокруг.       Кажется, если Кэйе не изменяет память, их родители погибли в автокатастрофе около восьми лет назад, как раз, когда Мигелю только-только исполнилось восемнадцать. Его сестре на тот момент должно было быть всего пять или шесть лет — немудрено, что он, ещё не успев толком выпорхнуть из гнезда, не знал, как правильно взять на себя ответственность за такой небольшой возраст. И как превратить сестру в нормального человека. Кэйа пересекался с Адриа пару раз, когда она заносила им на работу забытые Мигелем ланч-боксы и когда они всей рабочей компанией устраивали небольшие корпоративы у кого-то дома. Кэйа, конечно, не эксперт, но уверенно считает, что Мигель хорошо справился.       — В любом случае лёгких денег не бывает, — пожимает плечами Мигель, но выглядит это так, словно он пытается успокоить сам себя. Его всегда мягкий голос становится тише. Уязвлённее. — Но тем не менее они всем нам нужны. Тебе расплатиться с долгами, — Кэйа морщится от неприятного напоминания, а Мигель, задумчиво пожевав внутреннюю сторону щеки, продолжает медленно говорить. — У меня и Отто цели схожи, а вот Диего чего сюда поплёлся — ума не приложу. Он же только недавно получил огромное наследство от почившего деда. Случаем ничего не знаешь?       — Случаем ничего не знаю, — стоит стеной Кэйа, а затем с тихо плещущейся хитрецой косится на задумавшегося Мигеля. — Но ты не думал, что он ввязался в это для того, чтобы за тобой присмотреть?       Ответом служит шумный вздох — не то раздражённый, не то смущённый.       — Конечно, — Мигель закатывает глаза, — как же добрый дядюшка Диего останется в стороне. Я же не ребёнок, чтобы за мной присматривать. Да и зачем ему вдруг рисковать задницей ради этого? Прикрыть спину на работе — одно, но ехать на остров с дикими динозаврами — другое. Он же умный чёрт, тоже прекрасно знает, какие последствия могут быть.       Кэйа посмеивается — тихо, вяжуще.       — Присматривают не только за детьми.       — Ага, — меланхолично фыркает Мигель. — Ещё за стариками, инвалидами и сумасшедшими. Даже боюсь спросить в какой категории я.       — В категории дурачков, — беззлобно отвечает Кэйа. — Диего хороший парень, — скрещивает руки на груди, — и пытается о тебе заботиться.       Мигель затихает, опустив голову. Тёмный локон падает ему на лицо, кончиком щекоча по носу. Наблюдательный пункт снова погружается в тишину, окутывающую духотой и тихим воем металлических конструкций. Снаружи, скорее всего, несильно поднимается ветер. Кэйа бросает тоскливый взгляд на погасшие экраны мониторов. Сейчас они как рыбы в консервной банке — растерянные и непонимающие, что происходит за пределами жестяных стен. Неизвестность постепенно начинает давить на прутья нервов — сгибать их и оставлять зазубрины.       — Я знаю, — спустя затянувшуюся паузу всё же оживает Мигель. Он бросает сложный взгляд на чернеющий дверной проём, за которым забываются сном Диего и Дилюк, а затем шумно выдыхает через рот. — Он неплохой. Даже если в свои тридцать делает вид, будто познал всю жизнь. И даже если кряхтит, как древний старик. Диего... — Мигель кусает нижнюю губу, — Диего мне нравится. Правда. Я не хочу его лишний раз отталкивать, но, — передёргивает плечами, — не умею я получать эту вашу заботу. Отдавать — пожалуйста. А иначе чувствую себя некомфортно. И я не хочу, чтобы он рисковал собой ради меня.       — Но поехать за тобой — его решение, — пожимает плечами Кэйа.       Мигель морщится.       Кэйа тоже усмехается: забавно говорить о подобном, учитывая, что когда-то давно он сам отправился на Нублар только из-за Дилюка, а сейчас — из-за него же, но уже на Сорну. Глупые и сердечные решения всегда принимаются быстрее, чем целиком и полностью осмысливаются. Только Кэйа тоже знает — если бы он не поехал спасать Дилюка, застрявшего на проклятом острове, то не простил бы это самому себе. Жить где-то вдалеке, но знать, что этот твердолобый человек в безопасности — одно, а жить где-то вдалеке и не знать, жив Дилюк или нет, — другое.       Горечь.       Кэйа двигает заметки учёных ближе к себе.       Вскоре, когда биологические часы будильником отбивают начало утра или обеда, в основное помещение вплывает сначала Диего, жалующийся на затёкшую спину, а после — Дилюк, почёсывающий взлохмаченную голову. Одним глазом он ещё спит — и почти клюёт носом, когда крохотными, шаркающими шажками всё же добирается до массивного стола.       — Доброе утро, — здоровается он скорее по привычке, выработанной годами, чем искренне считает это утро добрым. Кэйа тихо хмыкает, но от чужого и недовольного взгляда это не укрывается. Может, по Дилюку нельзя такого сказать, но он всегда был тем ещё любителем подольше понежиться в постели — и всегда ходил с хмурой миной, если вдруг не высыпался.       — Ради своих любимцев надо даже сном жертвовать, — вслух комментирует Кэйа, но его острая шпилька остаётся пропущенной мимо ушей.       Снаружи солнце явно начинает очень сильно припекать, а коробка, в которой они запираются, медленно нагревается от лучей. Кэйа даже боится представить, какое пекло творится на улице — с одной стороны, там, конечно, свежий воздух и слабый ветер, но с другой — обычно они особо ситуацию не спасают. Всё равно сойдёт с десять потов.       Диего сладко потягивается и наспех собирает светлые волосы в пучок.       У Кэйи в глазах, прямо под веками, скрипит призрачный песок. Частички перетираются друг с другом, трут и рвут капилляры, наливающиеся кровью. Ночью сна не было ни в одном глазу, зато сейчас, когда нужно выбираться отсюда и двигаться дальше, он умирает от желания упасть лицом хоть куда-нибудь и забыться на несколько часов. Ущипнув себя за руку до алеющего пятна, Кэйа продолжает стойко держаться. Мигель подаёт Дилюку и Диего скудные пайки, а бутылку воды они решают разделить между собой — если каждый будет хлебать как не в себя, то устанут искать ручьи.       Кэйа вздыхает. Он лишь надеется, что в воде действительно нет ничего такого... опасного. И что максимум, что можно получить, — расстройство желудка. Во всяком случае прыгать с голой задницей от папоротника к папоротнику куда проще, чем мучительная смерть от отравления.       — Мы тут перебрали бумажки, пока вы спали, — вводит в курс дела Мигель.       — Да оно и видно, — присвистывает Диего, покосившись на почти распотрошённую коробку с папками.       Мигель неодобрительно на него косится.       — Учёные много где писали про разные места, которые находятся недалеко от нашего наблюдательного пункта. Мы подумали, что это плюс-минус поможет сузить направление. А ещё мы наткнулись на целую папку, посвящённую только растениям, — чешет в затылке, бегая взглядом от записи к записи.       — Мы работаем не только над воссозданием динозавров, — поясняет хрипловатым голосом Дилюк, — но и над флорой. Воспроизвести ДНК растений куда проще, чем животного, но труднее заселить ими землю. На острове своя биосфера, состоящая из современных видов. Но нам повезло — многие растения, существовавшие ещё в Юре, дожили до наших дней.       — Вандалы, — фыркает Кэйа. — Не только вымершему не даёте спокойно лежать в могиле, так ещё и живое умертвить пытаетесь.       Дилюк ничего ему не отвечает, словно усердно делает вид, что Кэйи в этом помещении нет. И что его голос — лишь сквозняк, пробирающийся с улицы. Но только стоит отвернуться, как чувствуется на спине чужой взгляд — цепкий и внимательный, такой, что по позвоночнику скатывается огненная волна. Там нет злости, скорее нескончаемая вязкость обиды и чего-то ещё, но Кэйа не берётся копаться в дебрях его души. Под рёбрами снова тянет, вырываясь раздражённым цыканьем.       Вот уж точно: Дилюк не даёт мёртвому спокойно лежать в могиле, потому что всё, что должно уже три года как покоиться вечным сном, сейчас вылезает из своих гробов — просачивается между щелей и уродливой жижей выливается на свет.       — В общем, — качнув головой, Кэйа помогает Мигелю раскрыть карту с немного потёртыми уголками, — очень приблизительно, но мы сейчас находимся вот тут, — указательным пальцем очерчивает чёрную точку, поставленную маркером. — Где-то южнее, но недалеко отсюда, должна быть какая-то то ли равнина, то ли луг, то ли что-то подобное. В записях, во всяком случае, говорится, что динозавры приходят туда пить.       Лицо Дилюка удивлённо вытягивается. Он щурится, вглядываясь в линии на карте, словно возводит всю модель острова в голове, как мощный компьютер.       — Я знаю, куда нам надо, — задумчиво тянет он. — Дойдём до равнины, а там — на запад, где должен быть ещё один наблюдательный пункт. От него недалеко есть вертолётная площадка.       Закидывая в рот последний кусочек печенья, Диего отряхивает руки от крошек.       — Это если наш лётчик согласится там приземлиться. А если нет, то придётся топать к изначальному месту. Можно ли будет как-то добраться до вашей лаборатории?       Дилюк невнятно мычит себе под нос. Он косится на Кэйю, тоже ждущего ответ, и снова упирается взглядом в карту.       — Можно... в теории, — чешет щёку. — Но это нужно делать большой крюк по лесу, я не уверен, сколько времени придётся потратить.       — Разве тут нет каких-то троп от лаборатории к лаборатории? — вопросительно вскидывает брови Мигель.       Дилюк отрицательно качает головой.       — Мы ведём всё общение по внутренней сети компании. Пункты разведения находятся далековато друг от друга и каждый огорожен своим забором. Между ними — практически дикая местность. Если что-то нужно было перевезти, что было редкостью, то вызывали вертолёт.       Кэйа в который уже раз убеждается, что здесь паршивейшая система безопасности. Даже, если выразиться более прямо, её и нет толком. А то, что есть, — остатки от старой, когда остров ещё не был в таком печальном запустении. Конечно, весь бюджет уходит на Нублар, но тогда резонно прикрыть Сорну. Однако людей сюда по-прежнему вербуют. Наверное, страховка у них огромная, иначе Кэйа не может найти смысл рисковать буквально своей головой.       Если хорошо потрудиться и вложить определённую сумму, то и из этого проклятого острова можно сделать что-то более приемлемое для долгосрочного проживания и работы. Только сомневается Кэйа, что кто-то действительно будет этим заниматься: финансирование Сорны явно ограничено и направлено в основном на генные лаборатории. Случившаяся диверсия — лишь очевидное следствие. Всё всегда крутится вокруг денег, браконьерство — довольно лёгкий путь. На Нубларе ещё помнят трагедию, случившуюся около двадцати лет назад. Теперь же нужно действительно вывернуться наизнанку, чтобы что-то вывезти с острова.       Забавно только, что авария на Сорне в целом схожа с тем случаем. Так же вырубили электричество, но не продумали возможные последствия, в итоге — шумиха и ненужная гибель множества людей. Дилюку невероятно повезло отделаться только ушибами и синяками. А будь же он чуть менее удачлив, то, возможно, тоже остался бы лишь оторванной частью тела, валяющейся на полу.       Кэйа вздыхает. Вертолёт сможет добраться и до другого посадочного места, ради спасения светоча современной генной инженерии Уильямс обязан будет распорядиться сесть хоть на другой площадке, хоть посреди птичника, хоть тираннозавру на макушку. У его людей есть более продвинутые виртуальные макеты Сорны — и множество снимков со спутника. Задача Кэйи и остальных — просто передать координаты своего месторасположения, а потом смиренно ждать, пока за ними прилетят и увезут отсюда к чертям собачьим.       Конечно, для этого для начала вообще нужно добраться до нужной точки живыми. Ведь как бы Кэйа с Мигелем не крутили карту, как бы не ломали головы, а путь до равнины один — напрямую через территорию тираннозавров.

***

      Несказанно повезло, что генератор получилось завести ещё раз и что массивная дверь снова открылась, хоть лампочки-индикаторы, торчащие прямо над ней, мерцали ярким красным — критической ошибкой, неисправностью, которую в срочном порядке нужно исправлять. Вырубать умирающую систему они не стали, бросив всё на самотёк — остатки топлива в генераторе явно успели изрядно подпортиться. Электричество сдохнет быстро, затихнет, погружая разваливающийся наблюдательный пункт теперь уже в мёртвую тишину.       Но внутри крепких стен, не сложившихся карточным домиком от толчков тираннозавра лишь чудом, можно было немного расслабиться. Выдохнуть — и не шарить раз за разом взглядом между кустов и деревьев, чтобы только снова не пропустить чью-то голодную морду. Жара укрывает землю плотным покрывалом, а густая влажность, будто бы отталкивающаяся от почвы, оседает на тонких листьях папоротника мелкими бисеринами.       Неуютно, но красиво. Солнце, взошедшее к своему пику, отбрасывает вниз лучи — свет задерживается в густых кронах, пригревая богатую листву, а затем, как вода, соскальзывает к земле, но её не касается, истлевая на половине пути. Эхо волнами приносит звуки, изданные ожившими гигантами; они скатываются по спине вместе с каплями пота, впитывающегося в чёрную ткань футболок.       Диего, принюхавшись к вороту, говорит, что неплохо было бы сейчас принять душ. Кэйа с ним полностью согласен: грязь с тела скоро можно будет снимать коркой. Он бы предложил найти ещё какой-нибудь ручей или даже мелкую реку — этого добра на Сорне явно предостаточно, только вот насколько безопасно раздеваться и почти беззаботно плескаться посреди открытой местности?       — И помрёшь ты с голой задницей, — пророчит Мигель.       — С чистой голой задницей, — поправляет его Диего. — Но, кстати, всё ещё существует бельё. Я-то не планировал булками светить.       Мигель скептично посмеивается.       — Давай, скажи ещё, что у тебя в штанах не кисель из-за жары, — закатывает он глаза. — Почему вы вообще не рассматриваете вариант поскорее вернуться домой и освежиться в нормальных, человеческих условиях? Где никто не хочет никого сожрать.       — Как это — никто и никого не хочет сожрать? — Диего мечтательно мычит. — Я бы с удовольствием зажевал сейчас целую курицу.       — Целого тираннозавра, — хмыкает Кэйа. — Дилюк как раз недавно сказал, что они родственники.       — Я не говорил такого, — бурчит Дилюк. — Я сказал, что между современными птицами и птичьими видами динозавров довольно много сходств как по общей структуре ДНК, так и по нескольким генам отдельно. Но это их никак не роднит.       — Ну да, что и требуется доказать: дальняя родня, — Кэйа меланхолично разводит руками, а Дилюк мечет в него испепеляющий взгляд человека, готового по полкам разобрать, почему и где Кэйа не прав.       Кэйа же некстати вспоминает восхитительную олья де карне: наваристый мясной бульон, мягкие овощи и кусочки мяса, буквально тающего во рту. Живот, в котором лишь скудный сухой паёк, разделённый на несколько приёмов пищи, требовательно урчит. Господи, он готов хозяйке целовать руки! Если вернётся в Сан-Хосе живым, то непременно снова посетит крохотную забегаловку на окраине города, а лучше затащит туда и всех остальных — такую еду грех не попробовать.       Дилюк, угрюмо передвигающий ногами, вдруг запинается о старую корягу — широко распахивает глаза, чувствуя резко теряющееся равновесие. Кэйа успевает вовремя среагировать и, дёрнувшись влево, ловко подхватывает его — крепко держит, словно обнимает, и совсем не замечает, как одна ладонь приземляется Дилюку на талию. Пальцы несильно вжимаются ему в бок, а жар, поднимающийся от чужого тела, приятно обжигает.       От Дилюка пахнет гарью — кипящим вулканом, готовым извергнуться. Он в случайности утыкается носом Кэйе чуть ниже ключицы, посылая тёплое дыхание мурашками, скатывающимися к животу. Касание, которое должно стать мимолётной помощью, растягивается, как топлёная резина — тянется и никак не рвётся. Только сердце в груди снова подскакивает, закручиваясь новой бурей — страшным чёрным штормом.       — Я, конечно, неотразим, понимаю, — невпопад говорит Кэйа глупость, зудящую на языке, — но ты всё же постарайся не падать.       Поднимаясь, Дилюк ведёт носом от ярёмной впадины до шеи, а Кэйа мелко вздрагивает, будто ужаленный.       — Не думал, — усмехается Дилюк, — что когда-то застану момент, как ты сравниваешь себя с засохшим деревом.       Кэйа тихо посмеивается и медленно, словно совсем нехотя, выпускает его из кольца своих рук. Долгое касание отпечатывается ускользающим теплом и жаждой получить его ещё — хотя бы самую кроху, ощутить, как крепкие мышцы перекатываются под пальцами; почувствовать, как у Дилюка поджимается живот всякий раз, стоит только кончиками пальцев провести вдоль позвоночника. Чужой взгляд — жгущийся кармин; глубокий, как раскалённые недра планеты, испытывающий и будто пытающийся забраться прямо под кожу.       Противное чувство, снова поднявшееся из могилы, сжимает горло. Незнакомцы, знающие друг друга наизусть. Два чужих человека, продолжающих делить общие воспоминаний — ошмётки от былого, от того, что остаётся в прошлом. Кэйа задумчиво смотрит на Дилюка, неловко стряхивающего с руки призрачный песок. Солнечные лучи падают на его голову, подсвечивают рыжие локоны разгоревшимся огнём и целуют щёки, оставляя маленькие крапинки веснушек на щеках и на носу. Вылез из лаборатории потрогать траву — и даже красками налился, переставая быть белой тенью, прозябающей среди пробирок, бумажек и инкубаторов. Глядишь, подзагорит, пока они бегают по лесным дебрям.       — Спасибо, — Дилюк скомкано прокашливается в кулак, — что не дал упасть.       — Отвечаю за тебя как-никак, — отмахивается Кэйа. Прячется за улыбкой — фальшивой и натянутой, а Дилюк, судя по неодобрительно нахмуренным бровям, прекрасно это видит. Проницательный.       — Кстати, — подаёт голос Диего, — а что нам делать, если случайно заметим тираннозавра?       — Мгм, — поддакивает ему Мигель, — или ещё какую зубастую штуку.       Дилюк передёргивает плечами, закрутившись по сторонам. Кэйа поджимает губы в тонкую, напряжённую линию, но присутствия огромного хищника не чувствуется — не дрожит земля от поступи, не слышно низкого звука, вырывающегося из пасти. Только они, бредущие неизвестно куда, и какофония разных звуков. Но спокойствие — лишь мнимость, ни чуть не успокаивающая.       — Бежать, — просто отвечает Дилюк. — И ни в коем случае не останавливаться.       У Кэйи по коже ползут морозные мурашки. Они уже столько времени в пути, но до сих пор ни на кого не наткнулись. Конечно, нужно радоваться и только радоваться, но есть в этом что-то... не то. Слишком тихо бывает только перед огромной бурей — и про это, считает Кэйа, забывать никак не стоит.       Ноги гудят. Кэйа теряет счёт времени — просто бездумно бредёт вперёд, слушая тихие перепалки между Диего и Мигелем.       Дилюк же всю дорогу упрямо молчит, целиком и полностью ушедший в себя — в свои мысли, валунами перекатывающиеся в голове. Сложно сказать, о чём именно он думает. Может, о своей работе? О коллегах, которые навсегда останутся лишь бесплотными призраками в стенах любимой лаборатории? Или о самом Кэйе — об их не самом удачном и тёплом разговоре?       Сложно представить, что Дилюк искал его. Или Кэйа просто не хочет это делать, ведь в груди — всё то, что ещё трепыхается едва живое, — начинает противно тянуть. Проще было уверить самого себя, что так правильно. Что Дилюк даже не заметит его исчезновения, а если и заметит, то не предаст особого значения — пожмёт плечами и снова запрётся со своими динозаврами.       Если признаваться хотя бы самому себе, то, возможно, Кэйа был чертовски обижен. Ранен. В последние полгода он часто предлагал Дилюку поговорить, поскольку чувствовал, как всё идёт наперекосяк — о том, что его не устраивают отношения, где он бесповоротно одинок. Но Дилюк никогда не был нацелен на решение возникших проблем — и всё оно, сцепившись снежным комом, привело к тому, к чему привело.       И, вполне возможно, Кэйа всё же погорячился. Стоило оставить какую-нибудь записку. Пожалуй, он-таки готов в кое-чём признаться: Кэйа по Дилюку скучал. Даже по его ворчанию и нескончаемой болтовне про динозавров и генную инженерию. Сейчас словно та пустота, что зияла в груди, чем-то вновь наполняется — полусгнившим, конечно, но ещё трепыхающимся и болезненно пульсирующим.       Лес наконец начинает редеть и, размыкая руки-деревья, постепенно выпускает к большой равнине, залитой солнцем. Лучи слепят глаза, привыкшие к приглушённости; Мигель зажмуривается и смахивает капли влаги, выступившей в уголках. Кэйа по привычке тянется к голове, чтобы смахнуть чёрные авиаторы на лицо, но вдруг понимает, что их нет. Растерянность застывает на его лице. Неужели забыл в заброшеннрм наблюдательном пункте? Нет, вряд ли. Положить их Кэйа мог только на стол, а там кто-нибудь обязательно мог заметить и, прихватив с собой, отдать.       Он тихо ругается себе под нос. Очки наверняка свалились во время побега от тираннозавра, а там ситуация явно не особо располагала, чтобы заострять внимание на таких мелочах. Даже жаль — с ними было по-настоящему удобно. А ещё это был подарок Розарии: «крутые боссы должны выглядеть круто», сказала тем дождливым днём она, «а ещё у меня сил смотреть нет, как ты продолжаешь гробить своё никудышное зрение». Кэйа не совсем согласен со словосочетанием про никудышное, но, помнится, доктор и правда настоятельно советовал защищать глаза от излишнего ультрафиолета.       Справа раздаётся громкий, но глухой звук — разлетается эхом, вынуждая повернуть голову и, поражённо охнув, замереть. В стороне виднеются огромные динозавры — колоссы, медленно срывающие сочную зелень с верхушек деревьев. Их длинные шеи покачиваются при каждом движении, а мощные хвосты, помогающие балансировать, рассекают воздух. Диего с восхищением глядит на великанов, сотрясающих землю, на небольшое стадо более мелких травоядных рядом — у чистой воды, переливающейся драгоценными бликами.       Кэйа присвистывает. Красиво — величественно. Мозг отказывается принимать, что эти существа сейчас — не роботы, обтянутые силиконовой шкурой, а настоящие животные. Заново восставшие и обрётшие прежнюю форму, собранные по генным кускам. Живые.       — Они были одними из первых, кого люди сумели вернуть, — говорит Дилюк, а взгляд его — гордость за своё дело, любовь к древности, сверкающая искрами. Он слабо улыбается, а у Кэйи снова дыхание перехватывает: от гигантов, словно сошедших прямиком со страниц учебников, от по-настоящему счастливого Дилюка.       Длинношей ещё раз издаёт глухой и протяжный звук и вновь тянется к веткам с листвой. Равнина пышет жизнью — той, что умерла давным-давно, той, что должна навсегда сгинуть, но вот она — прямо перед глазами. Вблизи с настолько громадными динозаврами, наверное, можно совсем ощутить себя незначительной крохой пред лицом чего-то необъятного.       — Захватывают дух, да? — спрашивает Дилюк, успевший подступить совсем близко. Диего что-то невнятно бормочет себе под нос, а Мигель — вовсе не мигает. Кэйа сталкивается с Дилюком плечом, ощущая, как жжётся кожа от касания, но не спешит отстраняться.       — И правда, — Кэйа не узнаёт свой голос, севший до хрипотцы, — захватывают.       Дилюк продолжает улыбаться — на его щеках появляются маленькие, очаровательные ямочки, и Кэйе кажется, что ноги — лишь ватные облака. Такие же мягкие и неустойчивые. В горле неприятно пересыхает, когда он делает тщетную попытку сглотнуть вязкий ком из всего невысказанного, но так рвущегося наружу. Дилюк — та самая чёрная пропасть без дна, бездна, в которую так просто упасть — и пропасть, больше не находя выхода, а Кэйа балансирует на ужасно шаткой и надломившейся соломинке.       — Ты пялишься, — замечает Дилюк, стрельнувший по нему проницательной лукавостью.       Кэйа пялится. Откровенно и ни чуть не скрываясь.       — Да ни в жизнь, — отрицает Кэйа на выдохе, а свой же язык вдруг кажется совсем тяжёлым и неповоротливым. Дилюк усмехается — снисходительно, словно видит его, лжеца и беглеца, насквозь.       — Вот это я ещё понимаю, — отмирает Диего, проморгавшись. — Но зачем создавать хищников?       — Как зачем? — отвечает Дилюк, пожав плечами. — Ради науки. Такова природа — одно не может существовать без другого.       Глупо хохотнув, Кэйа взлохмачивает короткие волосы на затылке. Он бы тоже ограничился хотя бы воссозданием травоядных — безобидных, можно сказать, тварей, которые день за днём жуют траву с листьями и точно не представляют смертельной угрозы для людей, живущих с ними бок о бок. Ведь именно от зубастых детищ слегло столько человек — все, кто не погиб во время диверсионных взрывов, были просто сожраны. Похожая трагедия, произошедшая на Нубларе много лет назад, совсем никого и ничему не учит. Полегло столько людей — и всё ради науки.       Дилюк тоже это понимает. Он не варвар и куда сострадательнее самого Кэйи, чей взгляд по-прежнему скользит по чужому профилю — по синяку у глаза, по почти зажившей ссадине на скуле, по грязному пятну на кончике носа. Рука сама поднимается, чтобы стереть кляксу, но Кэйа, спохватившись, вовремя себя одёргивает и больно прикусывает кончик языка.       И всё же умом учёных не понять. Только, видимо, сердцем — тем самым, что тоже оживает, как древнее существо, и бьётся до мерзкого быстро.