Все наши завтра

      Сердце грохочет в глотке. Оно остервенело бухает — и так сильно, что слышно только рокот собственной крови в ушах и оглушающе звенящую мысль: «выжить». Кэйа не замечает, как дыхания перестаёт хватать; как тело начинает двигаться само, подгоняемое сумасшедшим выбросом адреналина. Сухие ветки ломаются под грубой подошвой ботинок, втаптываются в землю, оставаясь кривыми линиями.       Бежать.       Бежать как можно быстрее, не смотреть на усталость.       Спастись.       И спасти.       Тираннозавр — огромная туша — не отступает, затерявшись среди папоротников и высоких деревьев. Тварь голодно раскрывает пасть, обнажает ряды огромных и острых зубов. Попасться хотя бы на один такой — сразу же погибнуть, оказаться в пасти и стать перемолотой мясной кашей. Страх сжимает горло в тисках, превращается в шипастую цепь — холодную, больно впивающуюся в плоть и оставляющую алые следы. Ужас вырывается из самых глубин души, распространяется по венам, как страшная болезнь, как чума, от которой нет лекарства.       Кэйа хватает ртом недостающий воздух, а пересохшее горло начинает жечь кислородом. Рядом бежит Диего, перепрыгивая через поваленную и наполовину сгнившую корягу, немного поодаль от него мелькает яркая макушка Дилюка, тоже от них не отстающего. Забавно, наверное, быть сожранным своим же дорогим творением. Кэйа усмехается мимолётной мысли. Отчаянно хочется съязвить, метнуть очередную шпильку, но не время — не сейчас. Сначала нужно выжить. Выбраться сухими из воды, старающейся утянуть на дно, изложенное обглоданными костями.       Древняя тварюга расталкивает густые заросли массивной мордой. Из её глотки вырывается ещё один глухой звук — гудит сломанным клаксоном, облетает юрким эхом округу и пугливо прячется за деревья — карабкается по ним, зашевелив богатую растительность. А затем падает с высоты и врезается прямо в грудную клетку, оставляя на рёбрах трещины-зазубрины.       Кэйе кажется, что он задыхается. Лёгкие печёт, выжигает будто бы изнутри, как пламя, пущенное аккурат по сосудам-венам; ещё мгновение — и внутри останется только обугленность, осыпающаяся маркой чёрной крошкой. Как человеку тягаться с тем, что жило миллионы и миллионы лет назад?       Мигель резко останавливается, едва не поскользнувшись на рыхлой земле, и вскидывает руку с крепко зажатым в ней пистолетом. Глаза Кэйи широко распахиваются, а рот сам собой открывается, но с языка не срывается ни звука, только свистящее дыхание. Время замирает, становится расплавленной резиной — такой же тягучей и дурно пахнущей. Будто они — часть фильма, и съёмку специально замедляют, дотошно разглядывая каждый получающийся кадр.       Только они, увы, не в кино. Не в книге. Смерть здесь — значит смерть везде.       Петля, сотканная страхом, сильнее сжимается на шее, будто хочет сломать позвонки. Раскрошить.       Пистолет оглушительно громко ревёт, выпуска из своего нутра огненный всплеск. Пули врезаются тираннозавру в бедро — слегка дырявят толстую шкуру, по которой начинает тонкими струями течь кровь. Тварь на несколько мгновений замирает, не понимая, откуда поднимается жалящая боль. Но не отступает, не останавливается, только раскрывает пасть шире — и цепко смотрит прямо на замершего Мигеля.       — Беги, чёрт тебя дери! — орёт Кэйа, раздирая сухое горло звуками.       Эти пушки не могут убить даже раптора, который в несколько раз меньше. Годятся лишь для того, чтобы разозлить сильнее. Им бы сюда какую-нибудь тачку и какое-нибудь подобие дороги и, может быть, есть шансы оторваться от погони. Тираннозавр не может разогнаться до очень большой скорости, но и человек на своих двух тоже. Идеальная добыча, которую нужно всего лишь загнать в тупик, где удобно схватить, разрезая тело зубами-пилами на куски.       Смуглое лицо Мигеля искажается паникой.       — Беги! — снова орёт Кэйа, резко поворачивая в сторону. Его голос тонет в какофонии звуков — в глухом рыке твари, в судорожном дыхании, в птичьем крике и в шуме листвы. Сердце останавливается, сжавшееся до крохотной точки, но начинает колотиться снова — быстро, испуганно, загнанно, как дикий зверь, запертый в клетке. Мигель делает несколько шагов назад, отступая, и срывается на бег снова. Кэйа наконец к нему приближается, игнорируя взгляды Диего и Дилюка, оказавшихся немного впереди.       Мигель бледный, но он держится — лихорадочно шарит взглядом по округе, выискивая хоть какое-нибудь укрытие, где можно переждать напасть. Правильное решение, отмечает Кэйа, на ходу хлопая его по плечу. Только черти и Дилюк знают, сколько тираннозавр может ходить за ними по пятам и выдерживать погоню. Человеческое тело — хрупкая оболочка, готовая треснуть и надломиться. Остановиться значит умереть, но бесконечно бежать тоже не выйдет. Нужно где-то спрятаться.       Кэйа перепрыгивает толстые корни, выглядывающие из-под земли. Она дрожит от мощных шагов — и дрожь её превращается в вибрации, молнией прошивающие насквозь. Напряжение завязывается узлами в венах, лопается детскими хлопушками и рассыпается жалящей едкостью.       За спиной клацают огромные челюсти. Кэйа чувствует горячую волну дыхания, пронёсшуюся по загривку, и резко уходит в сторону. Он не знает, куда они бегут, и насколько это безопасно. Огораживающим забором рядом не пахнет — и только сейчас по мозгу скользит, как рыба, мысль, что стоило рвать когти в сторону пункта разведения. Пусть металлическая сеть сейчас и не под напряжением, но она всё равно способна задержать такую зверюгу, если вовсе не остановить — если та решит не таранить, а, наткнувшись на препятствие, отступить.       Жаль, что умные мысли приходят слишком поздно.       Они ступают по узкой грани — по шаткому канату, натянутому над глубокой пропастью. Одно неверное движение закончится полётом в никуда, в черноту, где даже дна не видно — только чернеющую бездну.       Мигель следует примеру Кэйи, вильнув в сторону и уйдя от проворной пасти, уже раскрывшейся над головой. Усталость пытается свалить с ног, мышцы воют под кожей, и Кэйа толком не замечает, как всё равно начинает замедляться. Адреналин по-прежнему наполняет всё тело, словно накачанное наркотой, но этого мало. Не хватает. Он хочет выругаться, но изо рта вырываются только сиплые, посвистывающие выдохи.       Вокруг сплошной лес, смыкающийся вокруг кольцом — ловушкой, в которую они так глупо угодили.       — Сюда! — зовёт Диего, махнув рукой. Позади него будто из ниоткуда вырастает небольшое бетонное здание, открытая дверь зияет тёмной пустотой — холодной и неприветливой. Но лучше броситься в холодный океан, чем заживо сгореть в огне. Ноги сами несут в сторону неизвестной постройки, а тираннозавр, не думая сдаваться, тоже сворачивает налево. Продолжает преследовать. Пытается схватить.       В дверном проёме показывается растрёпанная голова Дилюка, послушно отступающего, чтобы все смогли заскочить внутрь. Всё превращается в сплошной цветастый калейдоскоп, вертящийся неразборчивыми и перемолотыми друг с другом силуэтами перед глазами. Голова вдруг становится до поразительного пустой, словно весь рой неустанно жужжащих мыслей тоже испуганно затихает, ожидая безопасности, чтобы снова вылезти из нор.       Кэйа пропускает вперёд себя Мигеля и Диего, заскакивая в душное зданьице последним. Дилюк, сжав зубы, толкает тяжёлую металлическую дверь, запечатывая единственный вход. На противоположной стене висит открытый электрический щиток. Лампочки-индикаторы серые и безжизненные, а дверная конструкция явно плотно запирается только при помощи электричества. Чёрт!       Морда тираннозавра врезается в жалобно заскрежетавший металл. Штукатурка осыпается с потолка белой пылью прямо Кэйе на голову, а коридор сотрясается от мощного толчка. Он, пусть и небольшой, но достаточно узкий, чтобы пропустить внутрь только людей. Нет никакой гарантии, что махина не разнесёт хлипенькую постройку, а они — не окажутся мошками, похороненными под бетонными блоками.       С тираннозавром нужно что-то решать. Только что? Вряд ли тут хранится оружие, способное или прикончить, или просто временно вырубить монстра. С голыми руками на такую тушу точно не пойдёшь.       — Настырная тварь, — шипит Диего, тыльной стороной ладони утирая со лба пот.       — Вы её разозлили выстрелами, — хмыкает Дилюк, всем собой наваливаясь на дверь. Не сдержавшись, Кэйа закатывает глаза. Они разозлили, послушать только! Раздражённо дёрнув уголком губ, он с силой приваливается спиной к двери и упирается скользящими ногами в пол. Напряжённые мышцы начинают ныть сильнее, бугрясь под кожей, словно готовы в любой миг порваться на лоскуты.       — Что-то я не заметил, — пыхтит он, сталкиваясь своим плечом с плечом Дилюка, — что она до этого была особо добра и приветлива. Чёрт, — ругается сквозь крепко сжатые зубы, съезжает вглубь коридора из-за ещё одного мощного толчка. Единственное, что помогает — тяжёлая и толстая дверь, вставшая намертво, любая другая бы уже разлетелась на щепки.       — Это же не зона людей, — вопрошает дрогнувшим голосом Мигель, — откуда тут здание выросло?       Дилюк открывает рот, чтобы что-то сказать, но Кэйа, уцепившись пальцами в округлую перекладину, опережает. Постройка, можно сказать, на отшибе. В дикой местности, куда точно не будут тянуть кабели с электричеством, но оно тут когда-то совершенно точно присутствовало.       — Здесь должен быть свой генератор. Поищи!       Мигель хлопает глазами, словно не верит в тот бред, который говорит Кэйа.       — Но вы-       — Быстрее, — напряжённо цедит Диего, упираясь руками в шатающуюся конструкцию. — Дверь сейчас заклинило, судя по всему, но ти-рексу ничего не стоит всё здесь разнести, — на его бледном, как только выпавший снег, лице, живо отражается ужас, смешивающийся с жаждой спасения.       Фонарики у них есть — всё в небольших рюкзаках, темнота не станет проблемой. Если Кэйа прав, то треклятый генератор обязан быть здесь. Здание не сказать, что большое — так, коморка, инородностью выросшая посреди доисторического леса и обросшая от времени растительностью. Явно заброшенная. Лишь бы в генераторе осталось топливо.       Мигель кивает, не моргая, и на негнущихся ногах бредёт в самую тьму, постепенно в ней исчезая, словно тоже сожранный страшными чудовищами. По виску катится крупная бисерина пота — очерчивает острую скулу, щекочет, и падает с линии челюсти на воротник футболки. Одежда липнет к взмокшему телу, но чувствуется отнюдь не удушающая духота тропиков, а колючая изморозь, ползущая вверх по позвоночнику, натянутому струной.       Толчки прекращаются, позволяя сделать мимолётную передышку. Но тираннозавр не уходит, не отвлекается на что-то другое — земля продолжает подрагивать от его тяжёлой поступи, дробящей почву на множество разрозненных плит, продолжают подскакивать мелкие камушки. Кэйа чувствует себя запертым в клетке. Вдруг голову стрелой насквозь пронзает мысль: если Мигель всё же найдёт генератор, то бензина в нём может хватить только на то, чтобы запечатать грёбаный вход, а они останутся здесь, снова и снова погребённые. Без шанса выйти. Такую конструкцию не выломать даже с помощью лома — делали-то явно на совесть.       Кончики пальцев становятся ледяными.       Нужно думать. Нельзя тут просто похоронить заживо и себя самого, и остальных.       Всё вокруг резко затихает. Не слышно ни шагов, ни других звуков — только бешеные дыхания, смешивающиеся в узковатом коридоре. Дверь не закрыта полностью, проём достаточно широкий, чтобы в него пролез целый человек. Высокая трава, колыхаясь на слабом ветру, колосками залезает на порог. Ломается от случайных, неосторожных движений, остаётся помятыми и изломанными пиками, истекающими соками. Как кровью.       Кэйа усмехается, но быстро замирает, когда солнечный свет оказывается перекрыт.       Диего отпрыгивает к противоположной стороне, чтобы его только не было видно, и вжимается всем телом в холодную стену. Внутрь коридора аккуратно пролезает самый кончик носа тираннозавра. Дилюк рядом вздрагивает, словно ужаленный током, и тоже не шевелится, взглядом уперевшись в наглую морду. Тварь приоткрывает пасть, словно нарочито демонстрирует огромные, чуть желтоватые зубы. Ноздри сужаются, шумно втягивая сладкий запах страха и свежего мяса, загнанного в тупик. Тихий рык, больше похожий на утробное урчание, вспарывает нутро крохотными стежками-надрезами.       В воздухе чувствуется смрадное дыхание.       Тираннозавр принюхивается ещё раз, плавно исчезая из поля зрения. Но не уходит, будто ждёт. Бдит.       Дилюк, до этого момента не дышавший, судорожно хватает воздух ртом. Кэйа низко, нервно посмеивается.       — Какой-то ты больно испуганный, — язвит он. — Неужели не рад стать обедом для своего же любимого детища?       Диего отлипает от стены — тоже бледный и охваченный страхом, но не отступающий и готовый в любой момент подстраховать. В глубине постройки слышится шорох и шум, скрежет, словно сдвигается что-то тяжёлое, оставляя на полу царапины.       Дилюк закатывает глаза и тихо шикает.       — Нужно пойти за Мигелем, — говорит он. — Дверь заклинило, а внутрь ти-рекс не пролезет.       — Да, — мрачно хмыкает Кэйа. — Только вот разнести всё к чертям собачьим — очень даже сумеет. Не горю желанием разгребать потом завалы. Если вообще жив останусь.       — Ты драматизируешь.       — Ни капли. Посмотри, Дилюк, треклятыми динозаврами прошу. Этому зданию сто лет в обед.       — Не сто, а всего двадцать четыре.       — О, — цыкает Кэйа, — это, конечно, меняет всё дело. А двадцать четыре, прости за любопытство, с момента эксплуатации или с момента, когда о нём все забыли?       Дилюк стреляет по нему сложным взглядом. Но, прикусив губу, всё же отвечает:       — С момента, когда им перестали пользоваться.       Диего, не влезающий в спор, тоже хмыкает. Двадцать четыре года! И оно совершенно точно давно заброшено! Удивительно, как от первого же толчка по кирпичу не рассыпалось. Всё же, здесь — тропическая влажность, и плесень — очень частый друг, как и разные коррозии. Дилюк, быть может, хорош в генетике и науке, но Кэйа хорошо знает все структуры безопасности. Многие он разрабатывал самостоятельно ещё на Нубларе. Здания нуждаются в регулярном обслуживании, иначе что-то обязательно где-нибудь да полетит.       — Мигель уже ищет генератор, — отмахивается Кэйа. — Нам нужно продержаться или до момента, пока нет света, или пока он не вернётся.       Тираннозавр толкает дверь. Металл оглушающе громко скрежещет по полу, медленно, но верно сдаваясь под напором. Страх хватает за глотку. Если ничего не предпринять, то они точно все сдохнут. В целом, можно выскочить наружу. Или попытаться хоть как-то отвлечь тварюгу на себя, чтобы спаслись остальные. Выиграть им немного времени. Кэйа сглатывает ком, завязавшийся в горле. Ладони влажнеют от поднявшейся тревоги, от чудовищных мыслей, вихрами начавших крутиться в голове.       Штукатурка снова сыплется на голову.       В конце концов, Мигель и Диего здесь из-за него. А Дилюк... а Дилюк просто должен выжить.       Кэйа бросает на него долгий взгляд, словно пытается выжечь чужой и совсем не изменившийся образ у себя под веками. На подкорке. Прямые, чёткие линии; светлая, почти молочная кожа из-за вечной нехватки солнца, и рыжие всполохи волос, в которые всегда было умопомрачительно зарываться ладонью; хмурый взгляд и мягкий тембр голоса.       Под рёбрами противно тянет. Мерзко. Что-то, что всё ещё не сдохло и не обратилось в пыль, продолжает шевелиться, тихо-тихо скуля. Будь проклят этот Дилюк.       Выйти на улицу — то же самое, что и самоубиться. Кэйа это знает. И отлично понимает. Но Мигеля всё ещё нет — только откуда-то снизу доносятся приглушённые звуки. Да, он явно не прячется и не сидит на месте в попытке переждать бурю, но чёртово время не стоит на месте, а продолжает утекать, как песок сквозь пальцы, и его остаётся невозможно мало. Чтобы выжить и чтобы выбраться из передряги, нужно хватать скользкие хвосты секунд, пока ещё есть такая возможность. Пока они живы.       И Отто, в конце-то концов, погиб тоже по вине Кэйи.       Кэйа совсем не герой и таковым себя никогда не считал. Ему не чужды плохие черты, и он не тот, кто первым положит голову на плаху ради мира во всём мире. Однако спасти всех сейчас — своего рода искупление за то, что затащил их сюда.       Из горла вырывается смех. Хриплый и самую каплю нервный. Дилюк неодобрительно на него косится, но есть там, на мареновом дне, что-то ещё — нечто вязкое, как горячая карамель, тягучая и обжигающая.       Тираннозавр снова толкает мордой дверь, а одна из металлических перекладин больно ударяет в спину.       Есть всего один шанс. Кэйа прикрывает глаза, делая несколько глубоких вдохов-выдохов, а голова становится до головокружительного пустой. Ватной.       Диего непонятливо хлопает глазами, а Дилюк щурится, понимая, что он явно успевает что-то задумать. Но, не позволив никому удариться в размышления, Кэйа срывается со своего места. В груди тянет ещё сильнее — ворочается полусгнившим змеиным комом, пытающимся выползти из-под руин, их прижавших. Он подлетает к Дилюку и, не дав ему опомниться, хватает за грудки, рывком потянув на себя. Впивается кусачим, отчаянным поцелуем, ощущая, как разлетается на куски — как взрывается, сдаётся неумолимой силе сердечной тяги. Чужие губы по-прежнему слегка покусаны, но они привычно-забыто мягкие.       Дилюк превращается в каменную статую — такой же напряжённый, сжавшийся, переставший дышать. Кэйа снова хрипло посмеивается и медленно отстраняется, а в глазах напротив — целое бушующее море. Тёмное, необъятное, топящее корабли и хоронящее их на своём зыбучем дне.       В оставшемся проёме мелькает длинный, мясистый хвост. У Кэйи звенит в ушах так сильно, что он не слышит ни того, что говорит Диего, ни сиплого дыхания почти вплотную стоящего Дилюка, оседающего на своём же лице. Он не слышит ничего, кроме рокота крови — её пульсации в висках, в теле.       Если он выйдет сейчас, то, вполне вероятно, больше не вернётся, оставшись лишь костями на прожорливом острове. Дилюк беззвучно произносит: «мудак», но вызывает это лишь широкую, глупую улыбку.       Кэйа быстрым взглядом стреляет по проёму. И, ещё раз наклоняясь к Дилюку ближе, говорит шёпотом-ветром:       — Мне жаль.       Кажется, Диего что-то говорит в спину. Его чуть ведёт в сторону, а руки дрожат из-за адреналина, мощной струёй бьющего прямо в голову, как пули пробивают плоть и дробят хрупкие кости. Тираннозавр виднеется на улице — смотрит пытливо, внимательно, как будто действительно что-то понимает и может рассуждать, а не только следует инстинктам. Тело бьёт крупная дрожь, когда Кэйа наконец смело шагает к открытой бреши, сквозь которую так легко и просто проскользнуть. Солнечный свет, ярко полившийся на лицо, больно врезается в глаза.       Но Дилюк, придя в себя, ловко хватает его за шкирку и дёргает обратно в тень постройки, как непослушного пса. Плотный воротник футболки больно врезается в горло, пережимает — кашель подбирается к глотке, выталкивается изнутри лающим хрипом, раздирает пересохшую от страха слизистую. Чужая рука не исчезает, но слегка ослабляет хватку.       — У тебя хоть одна извилина в башке осталась? — гневно шипит Дилюк.       — Я-       — Заткнись, — выплёвывает в лицо. — Я нашёл тебя, сраного мудака, не для того, чтобы ты пошёл и на моих же глазах сдох.       Пощёчина. Не ладонью, словами, но такая же хлёсткая, обжигающая и оставляющая на щеке фантомный красный след. Кэйа оторопело смотрит на чужое лицо, словно впервые видит, и глупо усмехается. Дилюк выглядит нахохлившейся птицей.       — Смотрите! — прорезается взволнованный голос Диего, указательным пальцем тыкающего на лампочку-индикатор, вдруг замерцавшую сначала красным, а затем неохотно зажёгшуюся приятной, но пыльной зеленью. Снизу начинает раздаваться громкое жужжание, расходящееся по опустевшим помещениям гулким эхом, словно рык ещё одной древней твари, пробуждённой от долгого сна. В самом конце коридора мигает лампочка, некогда служившая для освещения тёмного пространства. — У него, мать вашу, получилось.       С улицы по ушам лязгает глухой гул тираннозавра, снова врезающегося мордой в металлическую конструкцию. Дилюк подскакивает на месте от неожиданности, когда наконец запитанная электричеством дверь начинает заунывно скрипеть несмазанными, проржавевшими петлями, но сдвигается с мёртвой точки, как оживший мертвец, выбирающийся из могилы. Солнечного света становится всё меньше и меньше; Диего шумно сглатывает от сковывающего ощущения погребённости.       — И правда как похоронили заживо, — тихо шмыгает он носом, когда просвет окончательно смыкается, а постройка в очередной раз сотрясается от толчка.       Неловкость густится в воздухе, оседая на открытых участках кожи ощутимым покалыванием. Изморозью. Бросив выразительный и долгий взгляд на Дилюка, Кэйа шумно прокашливается в кулак, словно это действительно способно помочь стереть его идиотский поступок пару минут назад. Петля из страха, затянувшаяся на шее до невозможности сделать вдох, немного разжимается, позволив наконец голове начать думать в обычном режиме. Осознание — кипящая магма, верно подбирающаяся всё ближе и ближе, расплавляя всё на своём пути. Не спрятаться. Не убежать. Только вжаться в какой-нибудь угол, ожидая, когда же настигнет.       Губы тоже всё ещё покалывает.       Тело прошибает крупная дрожь.       Хочется как следует врезать самому себе, но, прикусив до боли кончик языка, Кэйа старается как можно быстрее перевести тему:       — Давайте найдём Мигеля. Сейчас, может, тварюга поймёт, что ловить ей нечего и свалит восвояси.       Дилюк тихо хмыкает. Ничего не говорит, задумчиво впиваясь в его спину. Явно хочет что-то сказать, но, к счастью, выбирает продолжить молчать — и так же немо оторваться от своего места, мягко отталкиваясь ладонями от нагретого металла. Не спорит, обманчиво покорный; извержение проснувшегося вулкана — тихая опасность, крадущаяся следом.       Диего в пару шагов нагоняет Кэйю, быстрым шагом вырвавшегося вперёд — сильно хлопает ладонью по плечу, высекая из шлепка глухой звук. Шаги, отскакивая от ботинок, отражаются эхом, бьющим по ушам до слабого, но противного писка. Ожившая лампочка-индикатор, висящая до этого мгновения мёртвым глазом, продолжает неторопливо мигать, словно отчаянно цепляется руками-проводками за крохи электричества, как изголодавшийся зверь, пытающийся напиться из тонкого, как спичка, ручья.       Чёрные канаты проводов змеятся по стенам ровными рядами, покрытыми толстым слоем грязи. Пыль кружится в воздухе, медленно вальсирует — и падает обратно вниз, оседает, чтобы снова взмыть под самый потолок вместе с порывом воздуха. Дилюк закашливается. И продолжает молчать, к огромному облегчению Кэйи, продолжающего вести всех за собой — зачёсывает отросшие волосы, обычно всегда аккуратно уложенные, назад, но пара назойливых прядей всё равно падает обратно, кончиками защекотав скулу.       Ещё один толчок сотрясает всю опасно заскрежетавшую постройку, которая совершенно точно способна сложиться, как карточный домик. Тираннозавр явно не теряет надежды, но его поведение кажется не совсем типичным. Для его динозаврьего вида, во всяком случае. Кэйа ни разу не эксперт, но на Нубларе начитался и наслушался всякого — там от хотя бы базовых знаний о древних тварях никак не спрячешься, даже если наденешь на глаза шоры, а уши заткнёшь берушами. И он не помнит, чтобы хоть где-то динозавры преследовали свою добычу настолько настырно. Особенно особо крупные представители.       С другой стороны, тут и динозавры не совсем динозавры. Химеры, собранные из разных, но подходящих друг к другу ДНК. Одни черти и Дилюк знают, что там намешано — и на какие поведенческие привычки влияет.       Забавно, что учёные хотели вывести древних зверей, но в итоге всего лишь надругались над природой, создав новых монстров в шкуре старых. Вымершее должно оставаться вымершим. Это на первый взгляд ожившие создания будоражат сознание, неспособное до конца поверить тому, что видят глаза, но если копнуть глубже, то всё спрятанное вываливается, как мясо из распотрошённой туши. Ничего хоть мало-мальски привлекательного.       Умом учёных не понять. Сердцем, впрочем, тоже.       — Глядите-ка, — облегчённо выдыхает Диего, кивком головы указывая на силуэт впереди, слегка спрятанный за пологом темноты. — Эй, Мигель! — слабо прикрикивает, а темнота дёргается, расходясь выцветающей рябью. Замершая фигура оживает, словно в неё словами вдыхают крохи жизни, и начинает двигаться — ломано, дёргано, нервно. К потолку крепятся четыре продолговатых лампы — тускловато горят только две, находящиеся рядом друг с другом. Третья редко мигает, словно играется с вечной тьмой, а четвёртая шатко висит на одном проводе. Под ногами скрежещут осколки — ломаются сильнее под весом, расходятся паутинами тонких трещин, раскалываются на крохотные части.       Кэйа присвистывает. Надёжностью не пахнет. Тут всё под корень сносить нужно.       Под глазами Мигеля залегают тёмные круги.       — Генератор был в подвале, — он кусает губы. — Это вон та дверь, — пальцем тыкает себе за спину, где в конце просторной, но заваленной разным хламом комнаты виднеется прямоугольная фигура, впаянная в стену. — Чёрного выхода тут правда нет, что, кстати, очень странно.       — Мы уже выяснили, что на Сорне безопасность — лишь пустое слово, — фыркает Кэйа. — Это место, — крутится вокруг, — напоминает больше бункер.       — Это временный пункт, — ровным голосом вмешивается Дилюк.       — Заброшенный, — поправляет Кэйа.       — Заброшенный, — соглашается. — Много лет назад не было дронов, с помощью которых можно было немного следить за округой и поведением животных. Строили такие здания, чтобы люди, отправившись в глубины леса, могли укрыться, отдохнуть и просто заночевать. Потом технологии шагнули вперёд, — поясницей опирается на жалобно скрипнувший стол, — а такие пункты оказались брошены. Поэтому, — он переводит ещё один выразительный взгляд на Кэйю, — никто не заморачивался, чтобы поддерживать их в нормальном состоянии. Разрушение неизбежно, время просто берёт своё.       Вжикает молния на рюкзаке и щёлкает небольшой фонарик, полившись кругляшком света. Промычав себе под нос, Диего с пристальной любопытностью начинает осматриваться — долго глядит на электрический щиток, все тумблеры в котором оказываются включены, отходит к дальней стене, где стоит старый диван, а затем возвращается к середине комнаты. Некогда белая столешница превращается в серую; пыль ровным слоем покрывает и гладкую поверхность, и накиданные, уже давно никому ненужные бумажки, как положенное одеяло. За подушечкой пальца тянется чистая линия.       Мигель любопытно заглядывает Диего через плечо и, не долго думая, дует на запылённость. Сизые крохи попадают в нос; Кэйа чихает, ощущая, как слезятся глаза, собираясь влагой в самых уголках. Антрацитовые крохи превращаются в литую стену — в неожиданно разразившуюся песчаную бурю, сквозь которую ничего невозможно разглядеть. Только кругляшок от фонарика пронырливо разрезает полотно, делая в нём дыру и подсвечивая грязные, явно порядком отсыревшие бумажки. Затхлость сжимает грудную клетку. Окон тут тоже нет — и все внутренности постройки уходят немного под землю. В бункер даже огромная туша если и пробьётся, то с трудом, а обычную постройку разнесёт на раз-два. Видимо, такая планировка тоже сделана в целях... в целях безопасности, усмехается Кэйа. Удивительно, как здесь до сих пор всё не развалилось. Особенно с тем остервенением, с которым ломился внутрь тираннозавр.       — Здесь бы проветрить помещения, — морщится Мигель.       — Раньше в таких пунктах была хорошая система вентиляции, — Дилюк подвигает к себе несколько исписанных листов. — Воздух свободно циркулировал. Сейчас шахты наверняка все забились.       Тревога ворочается в животе. На столе нет ничего особенно интересного — только какие-то документы, датируемые нулевыми, и клочки проводимых исследований, записанные от руки. Мигель морщится сильнее, стараясь вчитаться в чужие английские каракули и тихо ругается под нос, плохо понимая, о чём идёт речь. Кэйа вытягивает шею, заглядывая в бумажку, которую он так старательно исследует и, сощурившись, бегло скользит по знакомым словам.       — Это что-то вроде дневника, — резюмирует он. — Скупые записи о том, что видели в этот день, — пальцем тыкает в расплывшуюся дату, стоящую в верхнем правом углу.       — Это не просто дневник, — серьёзнеет Дилюк, словно они нашли не старый мусор, а разгадку на давно искомую тайну. — Это ценные наблюдения за диким миром. В отличие от нас, предыдущее поколение могло видеть всё не через монитор, а воочию.       — Да, — кивает Кэйа, поддакивая, но сарказм каплей слетает с языка. — Но ты что-то не рвёшься в чащу по стопам своих старших коллег.       — Все смотрительные пункты заброшены, — напоминает Дилюк.       Кэйа пару раз кивает, словно верит ему на слово. Вредный и упёртый — никогда не признает, что был где-то не прав, а продолжит гнуть свою линию. С незнакомцем, который Дилюка толком не знает, может, и прокатило бы.       Они встречаются взглядами, пересекаются, как скрещивают тающие в воздухе клинки. Дрожь пробирает изнутри, ложась на губы отпечатком недавнего поцелуя. Сумбурного, лишённого романтики, но чувственного до крошащихся костей. А всё до сих пор не мёртвое едва трепыхается в груди — тянется к жизни, к свету, прочно запечатанное в холодной темноте. Тоже настырное и никак не желающее с концами подохнуть. Не терзать.       Сложно представить, о чём сейчас думает сам Дилюк. Как и прежде, хочется влезть в его голову и прочитать каждую скрытую мысль, которая не может просочиться тенью на немного осунувшееся лицо. В тусклом, слабом свете заострившиеся черты видны лучше — клинки, о которые легко порезаться; ссадина на скуле покрывается грубоватой корочкой.       Кэйа мотает головой. Не стоит зацикливаться на своих же глупых и импульсивных поступках — в тот момент он искренне прощался со всеми, не зная, выживет ли после задуманной авантюры. Возможно, это всего лишь отмазка. Отговорка — как угодно. Люди, находящиеся в шаге от смерти, могут сделать что угодно, в конце-то концов. И он не исключение. Дилюк ничего не говорит — и ладно, стоит просто забыть.       Тряхнув головой, Кэйа переключает внимание на Мигеля, с интересом исследующего старые бумажки. Диего стоит стеной за его плечом, помогая переводить непонятные закорючки букв с английского на родной испанский — в ответ он получает протяжное мычание и кивки. Оба растрёпанные, как птенцы, выпавшие из гнезда — или просто как потрёпанные хищником птицы.       — Эй, Мигель, — зовёт Кэйа, склонив голову набок, — ты как?       Он поджимает губы, неподвижно замерев, словно белая мраморная скульптура, неспособная на движение. Выцветшая улыбка, переплетённая с вырывающейся из нутра нервозностью, дёргано расползается на его лице. Диего ободряюще кладёт руку на плечо Мигеля и, не встречая привычного воинственного прищура, легонько похлопывает.       — Хотел бы я сказать, что нормально, — раскрывает пересохшие губы, — но совру. Mierda! Когда мы отправлялись сюда, то динозавры всё равно казались какой-то сказкой. Никак не могу переварить, что они настоящие. Ну, — усмехается, — не роботы в парке развлечений, а прям... прям живые.       — Ага, — поддакивает Диего. — И что они уже дважды пытались нас сожрать.       — Спрашивали вообще-то меня.       — Да ты слова вон забываешь, — отмахивается Диего, но в его хрипловатом голосе звенит цветущая обеспокоенность.       — А добрый дядюшка Диего, конечно же, решил помочь? — мрачно хмыкает Мигель, а затем шумно вздыхает, наконец отрывая пустой взгляд от записей прошлого. На бумагах, покрытых всё той же мохнатой пылью, словно речные камни мхом, теперь виднеются проплешины, оставшиеся от пальцев. — А ещё я никак не могу смириться, что Отто... ну... — морщится, на мгновение зажмурившись до болезненной рези в глазах. — С тем, что Отто мёртв. Возможно, мёртв.       Виснет тишина. Слышно тихие скрежеты ржавых металлических конструкций — как их трогает любопытный сквозняк, заползающий в мелкие трещины времени, как они продолжают едва слышно дышать и рокотать. Тяжесть осознания снова наваливается на плечи, завязывается вокруг шеи грубой верёвкой, к которой привязан булыжник. Голова кружится, будто Кэйа опасно балансирует на шатающейся доске. Он вот-вот свалится в воду, начав медленно уходить ко дну — и потянет за собой тело, неспособное самостоятельно выбраться. Как казнь — за неосмотрительность, за глупые и поспешные решения. Достойное наказание.       Отто был их хорошим коллегой и другом. И точно не заслуживал подобной судьбы. Кэйа сжимает руки в кулаки, совсем не замечая, как короткие ногти больно впиваются в ладони до ярких полумесяцев. Надежды на то, что Отто до сих пор жив, растворяются, как дым в воздухе. Развеиваются, превращаясь в ядовитый осадок, забивающий нос до жжения.       Вина бьёт под дых. От раптора Отто, возможно, убежал, но, оставшись в одиночестве, не смог скрыться от более грозного хищника. Вряд ли следы, обрывающиеся в том же месте, где был тираннозавр — простое совпадение. Кэйа не верит. Эти твари хорошие охотники, человек для них — диковинная, глупая дичь. Ничего не стоит загнать в тупик и так растерянное и испуганное существо, где любое промедление — неминуемая гибель в пасти.       Разумеется, остаётся ещё один процент, что Отто сумел вырваться из ловушки и где-то скрыться. Да, он, может, ранен, но не мёртв — и ждёт сейчас, пока его наконец отыщут, как иголку в стоге сена. Отчаянное желание верить — надеяться на хороший исход — давит на грудь. Поверить можно во что угодно, но это — несбыточные мечты, и когда они наконец разобьются, то осколки непременно вонзятся глубоко в плоть. Протаранят всё то нежное, врастут лезвиями в покорёженное сердце, горько рыдая кровавой терпкостью.       — Мне жаль, — тихо говорит Дилюк.       Мигель закусывает нижнюю губу, сжав в пальцах старый, зашуршавший лист. Бело-серые края мнутся, оставаясь заломами на некогда прямой поверхности. Трещинами.       — Но может... — он подбирает слова, забегав взглядом по столу, — может, мы всё же ошибаемся, и Отто жив. По одному ти-рексу рано делать выводы, — пытается уверить он себя, а Диего скрещивает руки на груди и отрицательно покачивает головой. Всё пока что говорит об обратном. — Отто мог скрыться с того места задолго до прихода динозавра. Как вообще возможно, чтобы такие хищники обитали настолько друг с другом рядом? — Мигель возмущается вслух, шлёпнув ладонью по задребезжавшему столу.       Кэйа задумчиво молчит, несильно толкнув Дилюка локтем.       — Твой звёздный час, доктор.       Ответом служит дурацкая рожица.       — Скорее всего, это территория небольшой стаи, — прокашлявшись, находит рациональное объяснение Дилюк. — Ти-рексы редко, но перемещаются группами по несколько особей. Все, кого мы сегодня встретили, подростки из одной кладки. Это нормально, что они держатся друг с другом на расстоянии, в дикой природе весьма распространены межвидовые драки. До смерти. Повзрослеют — станут вести более обособленную жизнь. Но где-то рядом должна быть взрослая самка, — он задумывается. — Миллионы лет назад половозрелые особи занимали отдельную территорию, занимающую несколько сотен квадратных километров, где они жили и охотились. Сорна не располагает такими масштабами, здесь их владения куда меньше, но не стоит про это забывать.       Кэйа присвистывает. Перед глазами снова всплывает, как утопленник, ещё совсем свежее воспоминание об огромной туше, готовой смести всё на своём пути — о громадной пасти, в которой так просто сгинуть. Он вздрагивает. Если это — всего лишь подросток, то он знать не хочет, что такое взрослая тварюга. На Нубларе он видел их воочию издалека.       Покивав, Мигель зябко ведёт плечами, но здесь, вокруг, настоящая жаркая удушливость. Подавляемые эмоции рвутся наружу тонкой изморозью, покрывающей позвоночник; мурашками, жалящими кожу — надеждой, что ещё не всё потеряно.       — Даже если это их территория, то Отто мог где-то спрятаться. Так же, как мы, например.       — Он был ранен, — с сожалением, лёгшим на лицо отпечатком, напоминает Дилюк.       — И что, что ранен? — настаивает Мигель, не замечая, как Диего снова кладёт руку ему на плечо и коротко сжимает. — Я уже говорил: ранен — не значит мёртв.       — Мы видели только одну сытую самку, — морщится Дилюк, явно начиная говорить через силу. Кэйа сжимает зубы до лёгкой боли. — Для остальных, голодных, раненая добыча — самая желанная и лёгкая. В нашей зоне есть только два временных пункта: этот и ещё один, находящийся отсюда в нескольких километрах, около равнины с гербиворами.       — Герби... — повторяет Диего. — С кем?..       — С травоядными, — переводит на понятный язык Кэйа.       Дилюк благодарно ему кивает.       — Оба пункта давно заброшены. Больше в лесу нет таких надёжных мест, чтобы спрятаться.       — Мы скрылись в старом дереве, — настаивает Мигель.       — От нас не разило кровью, — поясняет Дилюк, а голос его становится тише. Ниже. — У тираннозавров очень острое обоняние, превосходящее даже собачье. Они улавливают запах, находясь на удалении нескольких километров. И не брезгуют падалью.       — А ещё есть те пернатые ублюдки, — безрадостно присвистывает Диего.       — А ещё рапторы, — соглашается Дилюк. — Но вид, который на нас напал в лаборатории, немного отличается от того, с кем вы их спутали. Дейнонихов вывели лет десять назад, когда палеонтология шагнула вперёд и предоставила новые исследования. Ближние родственники велоцирапторов, только покрупнее. Я не стал сразу вас поправлять.       Кэйа мрачнеет сильнее. Ему совершенно без разницы, какого вида существо, желающее их сожрать в лаборатории и загнавшее в лес — и от новых уточнений, звучащих громом, легче не становится.       Нужно выбираться с чёртового острова, даёт Кэйа сам себе ещё одну пощёчину. Сначала вывезти отсюда всех, спасти, а только потом придаваться горю.

***

      Заброшенный пункт становится неплохим местом для ночлега. Возможно, они всего лишь напрасно тянут время, но выходить наружу без хоть какого-то предварительного плана — тоже очень смахивает на самоубийство. Благо тираннозавр, их преследовавший, явно потерял к глухой постройке всякий интерес и, судя по всему, уже давно ушёл.       Раньше, когда это место ещё работало, за окружением следить было куда проще: снаружи висит несколько камер, а здесь, в самом углу, четыре пухлых компьютерных монитора, куда транслировались изображения в реальном времени. Хорошая мера, чтобы не делать окна — потенциальную брешь, а оставаться за глухими стенами.       К сожалению, сейчас худо-бедно работает только одна камера, направленная на восточную сторону здания. Разглядеть, конечно, ничего не выходит из-за окончательно сдохшего ящика. Кэйа пытался реанимировать хоть что-то, умело орудуя кабелями, но всё, чего удалось добиться — помехи. Вскоре Диего разумно предложил вырубить генератор — топлива там явно мало и оно тоже уже изрядно испортилось, до утра такими темпами будет сожжено совсем всё до последней капли. Хоронить себя в этой консервной банке хочется меньше всего. Дверь по-прежнему герметично закрыта. Кэйа лишь надеется, что генератор не испустит последний рык, а включится повторно — постройка откроет плотно сомкнутую пасть, изрыгивая их на улицу.       Если верить биологическим часам, сейчас ночь должна стремительно наползать на землю, а тени — сгущаться под нежностью серебряного света. Диего успевает утащить Мигеля, явно решившего перечитать все документы двадцатилетней давности, в соседнюю комнатушку с раскладывающимся диваном и плесенью, въевшуюся глубоко в ткань. Место явно не рассчитано на большое количество людей одновременно.       В основной комнате, где некогда проходили все исследования, остаются только они с Дилюком, усевшиеся на холодный пол. Темнота щедро льётся на голову, заскакав перед глазами цветастыми, шипящими мушками. Спасает только фонарик, откопанный в недрах рюкзака. Светлый кругляшок немигающим глазом остаётся на противоположной стене, как выцветшее пятно на бетонной поверхности.       События минувшего дня кажутся затяжным сном. Они лениво продираются сквозь затуманенную голову, становясь иллюзорно далёкими и будто пришедшими из других миров и другой реальности. Тревога смешивается с виной, не ослабляя петли на шее, и Кэйе некоторыми минутами кажется, словно он задыхается. Воздух едва продирается внутрь, неохотно наполняя изголодавшееся по кислороду тело. Попытки себя ущипнуть, к сожалению, не заканчиваются пробуждением в Сан-Хосе. Всё остаётся на своих прежних местах — и заброшенное здание, стоящее до сих пор только с божьей помощью, и погибший Отто, и Мигель с Диего в соседней комнатушке, и... и Дилюк.       Кэйа хрипло посмеивается от абсурдности сложившейся ситуации. Человек, от которого он три года назад сбежал в другую страну, прямо сейчас сидит рядом и сверлит тяжёлым взглядом, так и спрашивающим, не тронулся ли Кэйа умом. А он, судя по всему, точно да.       До чего же иногда интересны и безумны судьбоносные витки.       Неловкость между ними завязывается нитями на пальцах и густится вокруг, заворачивая в плотный и душный кокон. Кэйа не знает, чем думал днём, когда присосался к Дилюку, как клещ — наверное, считал, что раз точно с минуты на минуту помрёт, то можно творить всё, что вздумается. Это не было взвешенным решением. Спонтанность, рождённая на эмоциях. Или Кэйа всего лишь пытается в очередной раз себя в этом убедить.       Дилюк приваливается затылком к прохладной стене. С самого момента приземления на Сорне они не оставались друг с другом наедине — и это тоже неловко. Как незнакомцы, но знающие друг о друге всё и имеющие ворох общих воспоминаний, покрывающихся такой же временной пылью. Будто бы ненужные, но продолжающие время от времени противно всплывать на поверхность разума.       Кэйа мотает головой.       — Могу тебя кое о чём спросить? — вдруг задаёт вопрос Дилюк, начав щёлкать пальцами.       — Разве ты уже не спрашиваешь? — со смешком отвечает Кэйа. Сна ни в одном глазу. Скоротать хоть немного времени за беседой, пусть собеседник — Дилюк, не такая уж плохая идея. — Спрашивай, конечно, — вздыхает. — Кто ж запретит.       — Хватит ёрничать, — цыкает Дилюк, на мгновение замявшись. Короткая пауза кажется стремительно увеличивающейся пропастью, чёрной, как сама бездна, прожорливой и страшной до дрогнувшего сердца. Он обдумывает каждое слово, готовое родиться и облачиться в форму голоса, ворочает подвижные мысли на языке, отделяя, что сказать можно, а что стоит проглотить и навек похоронить. — Мне просто интересно, почему ты приехал.       Кэйа вопросительно вздёргивает бровь и наконец поворачивается к нему лицом, устремляя взгляд, продирающийся сквозь темноту, на чужой выточенный профиль.       — Потому что-       — Потому что Уильямс? — перебивает Дилюк, заканчивая за Кэйю первоначальную мысль. — Я не об этом. Почему ты согласился приехать? Уильямс может быть настойчивым и даже местами назойливым, но и ты не из тех, на чьё мнение можно повлиять. Он не стал бы давить в случае отказа и нашёл бы других людей.       Кэйа глухо хмыкает. Если быть до конца откровенным хотя бы с самим собой, то он не знает, почему сорвался, толком даже не раздумывая. У него не было особо много времени, чтобы уединиться со своими мыслями и отыскать нужный ответ или хотя бы его тень. Или, возможно, Кэйа отлично понимает все причины и следствия, но не хочет в этом сознаваться ни себе, ни тем более кому-то ещё, продолжая жить внутри расколотой скорлупы.       Почему он сорвался, когда узнал, что Дилюк в опасности?       Почему не оставил всё на других, посторонних людей, а сам не продолжил жить спокойную жизнь?       Деньги не главная причина, скорее приятный бонус.       В груди снова что-то ворочается — покорёженное годами, помятое и порванное своими же руками. Тянет.       Тишина становится вязкой, как глубокое болото.       — Да кто ж тебя, кроме меня, ещё способен вытерпеть, — уклоняется от прямого ответа Кэйа, пожав плечами для пущего безразличия.       — Коллеги и другие люди ко мне всегда относятся с уважением. Вообще-то.       — Коллеги и другие люди не скажут тебе правду из вежливости. Вообще-то, — передразнивает он Дилюка, закатывающего глаза. — Но вы, учёные, все на голову немного... немного того, — едва подбирает слова Кэйа, слыша рядом с собой недовольное фырканье. — Считай, что я не мог позволить, чтобы светоч генной инженерии так по-идиотски помер.       — Герой из тебя, как из курицы тираннозавр.       — А разве они не дальние-дальние родственники? — посмеивается Кэйа.       Дилюк скрещивает руки на груди.       — Родство между ними как таковое не доказано. У них просто довольно много сходств как по общей структуре ДНК, так и по экспрессии некоторых генов, — Кэйа, внимательно слушая, в очередной раз хмыкает. О чём он и говорит: дай Дилюку волю — заболтает до смерти. И глаза у него загораются, как лампочки. — Тем более, обратная инженерия усиленно над этим работает. Метод CRISPR-Cas9 вполне помогает активировать гены, отвечающие за рост зубов и хвостовых позвонков у птичьих эмбрионов.       — Звучит, как насилие над птицами.       — Звучит, как наука, — поправляет Дилюк. — Только с помощью опытов мы можем реконструировать ранние стадии их анатомической эволюции. И с динозаврами есть очень большие сходства. Если бы генетики со всего мира не экспериментировали подобным образом, то мы бы сейчас и не добились таких успехов.       Наверное, если бы тираннозавр, их сюда загнавший, кукарекал, то было бы не так жутко. Эволюция тоже ужасно забавная штука. Дилюк ещё что-то бубнит про гены — про собственные опыты и свою работу, над которой так усердно трудится, порой забывая вылезать из лаборатории, но Кэйа слушает его вполуха, лишь изредка согласно кивая и мыча себе под нос. А воспоминания снова лезут наружу, как мертвецы из могил; призраки ушедшего прошлого, которое отчасти хочется поймать за хвост, но оно — фантомная вуаль, сквозь которую проходят пальцы и ловят только холодную пустоту.       — Ты душнишь, — отпускает беззлобную шпильку Кэйа.       — Технически это асфиксия, — Дилюк поправляет на носу воображаемые очки, — спровоцированная тем, что воздух перестал попадать в сосуды. Но ты, гляди, вполне себе здоровый. Не катаешься по полу и не хрипишь.       Туман в голове превращается в тягучую жижу, в горячую карамель. Только не сладкая она совсем, а горькая и смердящая. Кэйа сглатывает вязкую слюну, собирающуюся в ком, вставший поперёк горла, и тихо посмеивается, не сумев сдержать накал бушующих эмоций. Живых, трепещущих, тянущих.       — А под успехами ты подразумеваешь, так понимаю, оживление того, что давно вымерло? — со вздохом возвращается к прежней теме.       — А разве тебе это никогда не было интересно? — вопросительно вздёргивает бровь Дилюк.       — Явно куда в меньшей степени, чем тебе.       — Но ты поехал работать на Нублар. Бок о бок с динозаврами, считай, там даже сидя в коробке окунёшься во всю палеонтологическую составляющую.       В соседней комнате раздаётся слабый шорох, но он быстро затихает. Диего и Мигель уже должны спать, видя десятый сон, и хорошо, если оно так. Кэйа бросает внимательный, пристальный взгляд на немного разбухшую от влажности дверь, оставленную приоткрытой специально, чтобы никто не задохнулся. Дышать здесь и так тяжеловато — воздух слишком застоявшийся. Однако он ни капли не удивится, если кое-кто сейчас активно греет уши. Но если Мигелю хочется послушать чужие дрязги — пусть так. Кэйа не жадный.       Все они за сегодня вымотались — морально, в первую очередь. Нужно отдохнуть и многое устаканить в голове, переварить и смириться. Научиться с этим грузом жить — понять, что Отто мёртв, а тело они никогда не сумеют найти; что от него остался лишь обрывок ткани, повисший на ветке, и гниющий в тропической духоте палец.       Мелкая дрожь ползёт по спине. Царапает.       Если они не выберутся с острова как можно быстрее, то станут следующими. Здесь за каждым деревом поджидает один Дилюк знает что, а испытывать судьбу Кэйа желанием не горит. Риск, конечно, хорошо, но тогда, когда он уместен.       Прерывистый выдох рвётся из груди. Он хочет снова разозлиться на Дилюка — за прошлое и за то, во что всех втянул, но прежнего гнева нет, словно всю раздражительность смывает мощной волной, как вода тушит пламя. Остаётся только тонкая струйка дыма, отчаянно тянущаяся вверх. Ядовитая и разъедающая свою же плоть.       — Я поехал на Нублар из-за тебя, — вдруг говорит Кэйа, едва слышным полушёпотом вонзаясь в густое полотно тишины. Искренность впервые за многие годы вырывается наружу толчком, как переливается вода из переполненной чаши; капли падают вниз, превращаясь в ледяные сгустки. Разбиваются, устилая округу осколками.       Дилюк мелко вздрагивает, как от звонкой пощёчины, но ничего не говорит, тоже заворочав тяжёлые булыжники мыслей. А они падают прямо на спину, придавливают и кости дробят в мелкую крошку — в пыль, которую подхватывает разбушевавшийся ветер. Напряжение покусывает кожу на ладонях и зализывает невидимым языком свежую ссадину, растянувшуюся разломом у большого пальца.       Кэйа не помнит, чтобы испытывал огромный интерес к вымершим тварям. Даже в далёком детстве он больше интересовался астрономией, воображая, как станет космонавтом, когда повзрослеет. Но Дилюк нежно пронёс своё детское увлечение сквозь годы, лишь наращивая и наращивая любовь, как прочный панцирь, внутри которого бьётся горячее сердце. Это замечательно, когда есть дело всей жизни — когда горишь настолько, что глаза ослепительно искрятся.       У Кэйи же была хорошая работа в охранном агентстве Сан-Диего, на которую никогда не приходилось жаловаться: платили вовремя, не очень далеко от дома и коллектив, от которого не дёргается глаз. Да, были несколько кадров, которых хотелось пристрелить, но идиоты, считает Кэйа, есть везде. У них с Дилюком изначально были два разных мира, которые однажды глупо столкнулись на какой-то важной научной конференции — тяжело было не заметить дарование, выступающее с заумным докладом, пусть Кэйа в тот день оказался там сугубо по работе. Он уже толком не помнит, как всё завертелось; кажется, на выходе из конференц-центра Дилюка здорово окатил из лужи проезжающий мимо автомобиль, а сам Кэйа по зову доброго сердца вызвался помочь.       Но Дилюк, будь он трижды проклят, действительно гениальный генный инженер. Работал он тогда в палеонтологической лаборатории университета Калифорнии, где его заметил кто-то из ИнДжена — быстро переманили, а потом уже и предложили уехать на один из островов, чтобы воссоздавать своими руками древних гигантов. Обрывать чужую мечту равносильно вырвать крылья, оставив на спине кровоточащие борозды.       Факт остаётся фактом — поехал Кэйа на Нублар из-за Дилюка, который подсобил, чтобы его взяли в охранную службу острова. Наверное, с того момента всё и пошло через зад. Или это было предначертано с самого первого дня знакомства, просто оба предпочли в упор игнорировать очевидное.       Дилюк говорит, что Кэйа его никогда не понимал. Но он, вопреки этой колкой фразы, старался — возможно, не всегда умело, но пытался понять чужую душу и искренне был рад за успехи на генетическом поприще; готов был слушать долгие научные монологи, в которых совершенно ничего не смыслит, поддерживал, как мог; радовался победам и огорчался неудачам.       Возможно, они всегда были слишком разными людьми. И то, что дороги однажды разделились, — правильно. Только почему продолжает так тянуть обратно — туда, где волосы отливают насыщенной венозностью, туда, где древности превращаются в ожившие чудеса под чужими руками? Почему никак не выходит с концами забыть, выбросить прочь мусором и наконец сделать глубокий вдох полной грудью?       — А потом ты уехал, — поджимает губы Дилюк. — И никому ничего не сказал. Ни о том, что увольняешься, ни о том, когда вертолёт переправит тебя обратно в Сан-Диего. Ты ни слова не сказал даже мне.       Кэйа в очередной раз вздыхает.       — Что, хочешь всё прошлое переворошить? — недовольничает.       — Я наконец спустя три года могу высказать тебе в лицо всё, что думаю.       — Самое же место. Так приятно, что ты обо мне ни на секунду, оказывается, не забывал.       — Мгм, — мычит Дилюк. — Вспоминал, как свой самый страшный кошмар.       — Но сам факт. Аж сердце трепещет.       — У тебя его нет.       Тогда что продолжает в груди противно колоть и ныть?       Кэйа мрачно цыкает:       — Хорошо, — сдаётся он, — хорошо. А ты меня слушал? — наступает на неприятную, склизкую тему, как на своё же сжавшееся горло. — Ты не видел ничего вокруг, кроме своих исследований. Нет, это твоя работа, — не позволяет вставить ни слова Дилюку, возмущённо открывшему рот, — конечно. Но когда ты неделями сидишь в лаборатории, куда не пускают без высшей карты доступа, и даже ночуешь там, этого я уже, пардон, не понимаю.       — Я выходил.       — На обеды, — хмыкает Кэйа, кивнув. — Но я тоже работал, хочу напомнить, и мои обеденные часы часто не совпадали с твоими. Но что я видел, когда возвращался в нашу комнату после смены? Пустоту. День за днём. И так целых два года, которые были проведены на Нубларе. Хочешь причины? — не замечает, как тоже заводится, а губы горят только сильнее, ещё помня недавний поцелуй, полный невысказанности. — Я устал бегать за тобой. И всё.       Дилюк сжимает зубы, ершится, как недовольный кот, и щёлкает пальцами. Горечь, разлившаяся дёгтем на языке, становится ярче. Противнее.       — Поэтому ты предпочёл молча исчезнуть не только с острова, но и из моей жизни в целом?       Не вопрос — копьё, кинутое прямо в обнажённую спину. Кэйа передёргивает плечами, но давящая тяжесть не исчезает, а только больше стискивает грудь железными цепями. Он не планировал ещё когда-либо в жизни вспоминать то, что было три года назад — не планировал и видеть Дилюка, сидеть с ним плечом к плечу в тёмной комнатушке со спёртым воздухом. Ощущение, словно внутрь протискивается чужая ладонь и начинает беспорядочно шарить, задевая узловатыми пальцами воспаляющиеся нервы.       Жаль, отсюда тоже нельзя встать и уйти. Тупик, где всё, что остаётся, — скалить зубы.       — Мне казалось, ты меня из своей вычеркнул куда раньше.       — Каково было моё удивление, когда однажды я пошёл тебя искать и от коллеги узнал, что ты покинул Нублар. Каково было моё удивление, — цедит Дилюк, сжав руки в кулаки, — когда твой номер стал постоянно недоступен, знакомые знать не знают, где ты, а когда я вернулся домой в Сан-Диего, то увидел, что там нет твоих вещей. Кэйа, — его голос понижается, становясь жгучим пламенем — расплавленным, как магма, вытекающая из вулкана, — я искал тебя. Тебя, которого и след простыл.       Кэйа не гордится своим поступком. Наверное, стоило всё же оставить хотя бы записку, а не растворяться призраком в воздухе, переезжая, никому ничего не сказав, из родной Америки в Коста-Рику. Только Дилюк как всегда забывает одну простую вещь: Кэйа пытался поговорить, но каждый раз слышал: «давай потом». Он пытался сказать, что Дилюка не хватает, но натыкался на глухую стену, а исследования всегда ставились на первое место.       Кэйа так хотел порвать все связи, что исчез на три года, не оставив о себе ничего, кроме воспоминаний — превратился в фантом, растаявший снегом по весне, в сон, исчезнувший по пробуждении. Он считал, что так будет более правильно, более безболезненно, хотя и в собственной груди — дыра, пульсирующая сосущей чернотой. Но только сейчас сидит рядом с тем же прошлым, словно позволив ему себя догнать. Схватить, кусая за бок.       С другой же стороны, он сам понёсся сюда. По своей воле.       — Мудак, — морщится Дилюк.       Кэйа усмехается.       — Такой же, как и ты.