Черная Луна и Шрамы Рассвета

Лес осенью пахнет прелой листвой, влажной землей и предчувствием зимы. Юнги шел по знакомой тропинке, собирая поздние грибы, когда резкий запах железа и боли ударил ему в нос. Он замер, прислушался. Тишину разрывал тихий, хриплый стон. Инстинкт кричал «беги!», но что-то глубже — жалость, любопытство, необъяснимый зов — заставило его осторожно продвинуться вперед. За кустами папоротника, в ложбинке, лежал Он. Огромный черный волк. Шерсть, черная как смоль под редкими лучами солнца, была испачкана грязью и… кровью. Темно-алая лужа растекалась из-под мощного заднего бедра, где зияла рваная рана. Стальной капкан, старинный и безжалостный, впился в плоть почти до кости. Глаза зверя, золотисто-янтарные, встретились с Юнги. В них не было злобы, только бездонная боль, усталость и… странная, человеческая глубина. – Боже… — прошептал Юнги. Сердце колотилось как бешеное. Убийца. Хищник. Но эти глаза… Они не были глазами убийцы. Они были глазами существа, попавшего в адскую ловушку. Юнги оглянулся. Никого. Он медленно опустил корзину. — Т-тихо… Я не причиню тебе зла, — пробормотал он, сам не веря своим словам. Он подобрал крепкую палку. Волк напрягся, зарычал, но это был рык слабости, предсмертный хрип. Юнги, дрожа от страха, вставил палку между дугами капкана и навалился всем весом. Металл скрежетал, сопротивлялся. Волк взвыл от новой волны боли, но Юнги не остановился. С хрустом и скрипом челюсти капкана разжались. Черный зверь рванулся вперед, вырвав клок шерсти и плоти, оставшийся в зубах ловушки. Он отполз на несколько шагов и рухнул, тяжело дыша, скуля от боли. Юнги стоял, палка выпала из его рук. Он ожидал, что волк нападет или убежит. Но зверь лишь смотрел на него этими пронзительными золотыми глазами, полными немого вопроса и… благодарности? Безумие. Юнги достал свой фляжок с водой и чистую тряпицу для грибов. Он медленно приблизился, говоря тихие, успокаивающие слова. Волк не рычал. Юнги промыл рану. Она была ужасной. Он порвал рубаху на ленты и наложил импровизированную повязку, стараясь не причинять лишней боли. Зверь терпел, лишь вздрагивая при особенно резком движении. — Я… я вернусь завтра, — пообещал Юнги, подбирая корзину. — С едой и настоящими бинтами. Держись. Золотые глаза следили за ним, пока он не скрылся за деревьями. В них горел не только физический огонь страдания, но и огонь удивления. Человек… помог. Ему помогли. Юнги сдержал слово. Каждый день, под разными предлогами (сбор трав, проверка ловушек), он пробирался к ложбинке. Приносил воду, куски мяса (украденные из дома или купленные на последние монеты), чистые тряпки, травяные отвары по совету деревенской знахарки. Он назвал волка «Черныш». Волк, Чонгук в своей звериной ипостаси, терпел его заботу. Рана заживала медленно, мучительно, но она заживала. Капкан оставил глубокий шрам и повредил сухожилие — хромота, вероятно, останется навсегда. Чонгук наблюдал за Юнги. За его неловкой добротой, за бормотанием себе под нос, когда он менял повязки, за тем, как его глаза светлели, когда он видел прогресс. Чонгук чувствовал его запах — лесной орех, дымок от очага и что-то неуловимо сладкое. Он слышал стук его сердца — быстрый от страха в первые дни, потом все более спокойный. Человек не боялся его теперь. Или боялся, но пересиливал страх ради… чего? Сострадания? Глупости? Чонгук не понимал. Люди были врагами. Они ставили капканы, охотились, боялись. Этот… был другим. Они не разговаривали, но общались. Взглядом, осторожным движением руки Юнги, доверчивым наклоном головы Чонгука. Между ними протянулась незримая нить. Чонгук ловил себя на мысли, что ждет этих визитов. Ждет его запаха, его тепла, его тихого голоса. Это было опасно. Безумно опасно. Но он был слишком слаб, чтобы уйти. И… не хотел. А потом визиты прекратились. День. Два. Три. Чонгук, уже способный передвигаться, хотя и с трудом, выполз из своего убежища. Он искал знакомый запах на тропинках — ничего, кроме старого следа. Тревога, острая и жгучая, сменила привычную боль. Что случилось? Заболел? Испугался? Или… его нашли? Мысль о том, что Юнги мог пострадать из-за него, из-за их встреч, заставила волчье сердце сжаться с нечеловеческой силой. Больше он не мог ждать. Боль была терпимой. Страх за Юнги — нет. В глубокую ночь, когда луна скрылась за тучами, Чонгук сосредоточился. Превращение было мукой. Кости ломались и вставали на место, сухожилия рвались и срастались заново, шерсть втягивалась в кожу, морда сплющивалась в человеческое лицо. Он кричал, но крик застревал в горле, превращаясь в хрип. И вот, на месте огромного черного волка лежал нагой юноша с всклокоченными черными волосами, бледной кожей, покрытой каплями пота и старыми шрамами, и одним свежим, ужасным шрамом на бедре. Он дрожал от холода и остаточной боли, но встал. Нашел спрятанный неподалеку узелок с простой крестьянской одеждой — штаны, рубаха, потрепанный плащ. Оделся. Хромота осталась. Он был Чонгуком. Человеком. Оборотнем. И он шел в деревню. Деревня была маленькой, спящей. Он шел, опираясь на толстую палку, привлекая любопытные взгляды ранних торговцев и женщин у колодца. Чужак. Хромой. Слишком красивый для этих мест, с резкими чертами лица и все теми же золотистыми глазами, которые теперь выглядели просто необычно. Он спрашивал о Юнги. О парне с мягкими чертами лица, добрыми глазами и привычкой ходить в лес. Ему указали на скромный дом на окраине. У дома он встретил другого. Парня чуть старше, с огненными рыжими волосами и настороженными, умными глазами. Он преградил Чонгуку путь, скрестив руки на груди. — Ты кто? Чего тебе от Юнги? — голос Хосока был тверд, без приветливости. — Я… друг, — голос Чонгука звучал хрипло от долгого молчания в зверином облике. — Чонгук. Мы… встречались в лесу. Он помогал мне. Я хотел его поблагодарить. Он… он здоров? Хосок сузил глаза. — В лесу? Юнги последние дни не выходит из дому. По приказу. — Он кивнул на запертую дверь. — И друг говоришь? Он ни о каком Чонгуке не упоминал. Только о каком-то проклятом волке, которого прикармливал. Наивный дурак. Чуть не загрызли бы его. Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холод. — Он… он говорил о волке? — Да, и я запретил ему туда соваться! — Хосок повысил голос. — Эти твари опасны! Он мог погибнуть! А теперь пошел вон, незнакомец. Твоя благодарность не нужна. В этот момент скрипнула дверь. На пороге стоял Юнги. Бледный, с темными кругами под глазами, но живой. Его взгляд упал на Чонгука. Сначала растерянность. Потом… узнавание? Невозможное узнавание в человеческих чертах знакомой глубины взгляда. — Ты…– прошептал Юнги, шагнув вперед. Хосок попытался его остановить, но Юнги отстранился. Он подошел к Чонгуку вплотную, вглядываясь в его золотые глаза. Сердце колотилось как молот. — Твои глаза… Черныш? Это… невозможно… Чонгук посмотрел на Хосока, чье лицо исказилось от непонимания и нарастающей злости, потом обратно на Юнги. Он видел страх, смятение, но не отвращение. Не сразу. Он медленно кивнул. Один раз. Подтверждение. — Черныш?! — взревел Хосок. — Ты этот чертов волк?! Ты оборотень?! — Хосок рванулся вперед, чтобы схватить Чонгука, но Юнги встал между ними. — Хосок, стой! Он не причинил мне зла! Он ранен был! — Он чудовище, Юнги! — Хосок был вне себя. — Он притворялся! Манипулировал тобой! Убирайся отсюда, тварь! Или я сам… — Я уйду, — тихо, но твердо сказал Чонгук. Его золотые глаза были прикованы к Юнги. — Но сначала… поговори с ним. Объясни. Я не монстр и не хотел причинять ему боль. — Он обратился напрямую к Юнги: — Я не притворялся. Я боялся. Я… благодарен. Больше, чем ты можешь знать. Он повернулся, чтобы уйти, хромая. — Подожди! — крикнул Юнги, но Хосок крепко схватил его за руку. — Ни шагу из дома! Ты слышишь меня?! Дни превратились в пытку. Юнги был заперт. Хосок дежурил у двери, окна были заколочены изнутри на всякий случай. «Он чудовище, Юнги! Он вернется! Или его сородичи! Они все монстры!» — твердил брат. Но Юнги не верил. Он вспоминал боль в глазах волка, терпение, с которым он принимал помощь. Вспоминал человеческий взгляд Чонгука — полный боли, благодарности и… тоски. Он не боялся. Он тосковал. По лесу. По своему Чернышу. По Чонгуку. Однажды ночью, когда Хосок крепко спал после ночной стражи, Юнги осторожно выдвинул заранее ослабевшую доску в окне. Он выскользнул наружу, в холодную лунную ночь. Он знал, куда идти. Чонгук был там. В той же ложбинке. Он сидел, прислонившись к дереву, кутаясь в плащ. Он выглядел изможденным, тенью самого себя. Услышав шаги, он поднял голову. Золотые глаза вспыхнули в лунном свете — надеждой, ужасом, облегчением. -Ты… Почему? Твой брат… -Я не мог, — просто сказал Юнги, опускаясь рядом на колени. — Я не верю, что ты монстр. Чонгук усмехнулся, горько. — Но я монстр, Юнги. Я убивал. Чтобы выжить. Чтобы защитить себя. Моя шкура… она дорого стоит охотникам.– Он указал на старые шрамы на руке, видимые под откинутым плащом. — Люди… они либо хотят меня убить, либо боятся, как твой брат. — А я? — спросил Юнги тихо. — Чего хочу я? Чонгук посмотрел на него. Долгим, пронизывающим взглядом. — Я не знаю, — прошептал он. — Я боюсь узнать. Тишина повисла между ними, густая, звонкая. Лунный свет лился серебром на их лица. Юнги протянул руку, коснулся шрама на бедре Чонгука, того самого, от капкана. Чонгук вздрогнул, но не отстранился. — Больно? — Всегда, — признался Чонгук. Не только физически. Пальцы Юнги скользнули выше, по бедру, к поясу штанов. Чонгук замер. Его дыхание участилось. В его глазах боролись страх и неистовая, дикая жажда. — Юнги… не надо. Я не могу… контролировать… — Я не прошу контроля, — прошептал Юнги, наклоняясь ближе. Его губы коснулись шрама на шее Чонгука. — Я прошу тебя. Этот поцелуй, нежный и влажный на старом шраме, стал спичкой, брошенной в порох. Что-то в Чонгуке надломилось. Глубокий, хриплый стон вырвался из его груди, нечеловеческий, звериный. Он рванулся вперед, сбив Юнги с ног на мягкий ковер мха и листьев. Его руки, сильные, с когтями, которые чуть удлинились, впились в плечи Юнги, прижимая его к земле. Его губы нашли губы Юнги — не поцелуй, а захват, требующий, дикий. Зуб задел нижнюю губу, и капля крови, теплая и медная, оросила их рты. Юнги вскрикнул от неожиданности и боли, но не оттолкнул. Он ответил на этот поцелуй-атаку, открываясь, позволяя Чонгуку взять то, что он так жаждал. Его пальцы вцепились в черные волосы оборотня, притягивая его ближе. Его пальцы вцепились в черные волосы оборотня, притягивая его ближе. Это было страшно. Это было неистово. Это было как падение в бездну. И он хотел этого падения. Чонгук рвал с Юнги одежду. Ткань поддавалась с треском под его когтями. Касания его рук были грубыми, исследующими, почти болезненными. Он впивался губами и зубами в шею Юнги, в ключицы, оставляя красные метки, синяки, мелкие царапины. Его дыхание было горячим и прерывистым. Он говорил что-то на своем языке — хриплые, гортанные звуки, полные страсти и отчаяния. Он был на грани, балансируя между человеком и зверем, и эта грань придавала его ласкам животную, первобытную силу. Когда он сбросил последние лохмотья одежды с Юнги, он замер на мгновение, созерцая открывшееся тело в лунном свете. Глаза горели чисто золотым огнем. Потом его ладонь, шершавая, обхватила эрегированный член Юнги. Движение было резким, неумелым, лишенным человеческой нежности, но от этого невероятно возбуждающим. Юнги выгнулся со стоном. Чонгук не стал тратить время на подготовку. Его пальцы, снова более когтистые, чем человеческие, смазали вход Юнги слюной и каплями его собственной спермы, выступившей на живот от грубых ласк. Это было больно. Острая, разрывающая боль, когда один толстый палец, потом второй грубо вошли в него. Юнги закусил губу до крови, подавив крик. Он видел безумие в глазах Чонгука, дикую потребность. Он обнял его за шею, прижался лбом к его плечу. — Делай… что должен, — прохрипел он. Сдерживаемая плотина прорвалась. Чонгук всадил в него свой член одним мощным, разрывающим толчком. Юнги закричал от боли, впиваясь ногтями в спину оборотня. Казалось, его разорвали пополам. Но Чонгук не остановился. Он начал двигаться, глубоко, резко, почти выдергиваясь до конца и снова вгоняя себя по самую основу. Его бедра бились о ягодицы Юнги с животной силой, его зубы впились в мышцу плеча, подавляя свой рев. Это был не секс. Это было обладание. Звериное, примитивное, выжигающее все мысли. Боль смешивалась с невероятным, запретным наслаждением. Каждый толчок задевал что-то внутри Юнги, посылая волны огненного удовольствия сквозь боль. Он чувствовал себя растоптанным, подчиненным, но невероятно живым. Он видел тени клыков на губах Чонгука, чувствовал, как мышцы под кожей спины напрягаются и переливаются с нечеловеческой силой. Чонгук был на грани превращения, и эта опасность, эта сила, исходившая от него, делала все в тысячу раз острее. Чонгук рычал ему на ухо, хриплые, бессвязные слова: «Мой… Ты мой… Не отпущу…» Его движения становились хаотичнее, быстрее. Он схватил член Юнги, сжал его в кулаке, двигая в такт своим яростным толчкам. Боль, наслаждение, чувство полной отдачи — все смешалось в Юнги в один ослепительный вихрь. Он кончил первым, с тихим стоном, судорожно сжимаясь вокруг члена Чонгука, обливая живот и руку оборотня горячими струями. Это свело Чонгука с ума. Его толчки стали совсем дикими, короткими, резкими. Он вогнал себя в Юнги до предела и замер, его тело выгнулось в дугу. Глубокий, протяжный, волчий вой, приглушенный, но все равно леденящий душу, вырвался из его груди. Он кончил, заполняя Юнги горячей, густой влагой. Его когти впились в землю по бокам от головы Юнги, его тело дрожало от нахлынувшего оргазма и остаточных спазмов на грани превращения. Он рухнул на Юнги, тяжелый, липкий от пота. Его дыхание было хриплым. Он прижался лицом к шее Юнги, к месту, где остались следы его зубов. Его тело постепенно успокаивалось, когти втянулись обратно, шероховатость кожи сгладилась. Он снова был почти человеком. Почти. — Прости…– прошептал он в кожу Юнги, голос сорванный. — Прости за боль… за дикость… Юнги обнял его дрожащими руками. Его тело ныло, горело, было растерзано, но он чувствовал небывалое единение. — Не проси прощения. Я… я хотел этого.– Он поймал губы Чонгука в медленный, глубокий поцелуй. На этот раз нежный. Обещающий. –Ты не монстр. Ты… Чонгук. Они пролежали так до рассвета, согревая друг друга. Боль утихла, сменившись глубокой, приятной усталостью и странным чувством покоя. Но реальность неумолимо возвращалась. — Ты не можешь вернуться в деревню, — сказал Чонгук, гладя пальцами следы своих зубов на плече Юнги. — Твой брат… Он не поймет. Он будет искать меня. Будет опасность. — Я не могу оставить Хосока, — возразил Юнги, но в его голосе не было прежней уверенности. Он видел ненависть и страх в глазах брата. — И я не могу остаться здесь, — Чонгук сел, его лицо в предрассветных сумерках было печальным и решительным. — Охотники… они уже могли напасть на мой след. Я привлек слишком много внимания. Они молчали, слушая, как лес просыпается. Птицы. Ветер. Неумолимый ход времени. — Что же нам делать? — спросил Юнги, голос дрогнул. Чонгук посмотрел на него. Золотые глаза светились в полумраке. — Выбор за тобой, Юнги. Остаться. Жить своей жизнью. Забыть… или попытаться забыть.– Он сделал паузу, глотая ком в горле. — Или… уйти со мной. В леса глубже. Где нет людей. Где я смогу защитить тебя. Но это будет тяжело. Опасно. Ты будешь изгнанником. Как я. Юнги посмотрел на восток, где небо начинало светлеть. Он вспомнил свой тесный дом. Заботу Хосока, граничащую с деспотизмом. Скуку деревенской жизни. И он вспомнил боль в глазах раненого волка. Глубину взгляда Чонгука-человека. Дикую страсть ночи. Чувство жизни, которого он никогда не знал до встречи с ним. Он поднялся, весь в синяках, царапинах, в следах зубов и семени. Его тело кричало о боли, но сердце… сердце пело. Он протянул руку Чонгуку. — Я иду с тобой. Чонгук встал, хромая, но его глаза загорелись невероятным светом. Он взял руку Юнги, крепко, как клятву. — Тогда бежим. Сейчас. Пока деревня не проснулась. Они ушли вглубь леса, в сторону далеких, неприступных гор. Юнги не оглядывался на деревню. Он смотрел вперед, на спину хромого оборотня, который вел его в неизвестность. Он знал, что путь будет полон опасностей, холода, голода. Что Хосок, возможно, никогда его не простит. Что мир людей для него закрыт. Но он чувствовал грубую ткань плаща Чонгука под своей ладонью, слышал его хриплое дыхание рядом. Он чувствовал свободу и странное, обретенное в боли и страсти спокойствие. Это не был счастливый конец в общепринятом смысле. Это было начало новой, суровой главы. Главы, написанной на разбитом стекле их прежних жизней, скрепленной кровью и дикой страстью оборотня и человека, нашедших друг друга в кромешной тьме. Но для них, шагавших навстречу восходящему солнцу, сквозь боль и страх, это был их конец. И их начало. Вместе. Но конец ли это?