Черная Луна и Шрамы Рассвета

Лес, в который они углубились, был царством древнего безмолвия. Гигантские кедры, обвитые бородатыми лишайниками, словно серыми призраками, упирались макушками в вечно хмурый, свинцовый небосвод. Воздух густел от влаги, запаха гниющего бурелома, грибной сырости и звериной мочи — меток невидимых хозяев. Земля под ногами Юнги была мягкой, как пух, от векового слоя хвои, но каждый шаг отдавался гулко в мертвой тишине. Лишь изредка ее разрывал леденящий душу вой — близкий, властный, принадлежащий чему-то гораздо большему, чем обычный волк. Это был дом Чонгука. И он стал временным пристанищем для Юнги. Пещера Стаи скрывалась за грохочущим водопадом «Черная Глотка». Вода низвергалась с отвесной скалы тоннами, создавая непроницаемую завесу и вечную сырость внутри. Вход был узкой расщелиной, замаскированной папоротниками. Внутри же открывался обширный грот, освещенный тлеющими углями центрального очага и призрачным светом, просачивающимся сквозь воду. Воздух висел тяжело, пропитанный запахом мокрой шерсти, крови, дыма и дикой плоти. Здесь обитали оборотни. Их было трое, не считая Чонгука. Канвон, старый вожак, с лицом, изрубленным шрамами как карта неизвестных земель, и глазами цвета мутного янтаря, в которых светился холодный, нечеловеческий расчет. Его движения были плавными, как у змеи, но сокрушающей силы медведя. Тэмин, моложе, с острыми скулами и взглядом вечно настороженной лани, быстрый и безжалостный. И Соли, женщина с серебристыми прядями в черных волосах и глазами-льдинками, чья тишина была опаснее крика. Встретили Чонгука сдержанным рычанием облегчения, отметив его хромоту и шрам от капкана. Но когда их взгляды упали на Юнги, прижавшегося к спине Чонгука, воздух взорвался. Глухое рычание Канвона, шипение Соли, оскал Тэмина. Юнги почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом от первобытного страха. — Человек?! — голос Канвона был как скрежет камней. — Ты принес мясо в наше логово, Щенок? Или ты совсем спятил от боли? — Он спас меня! — Чонгук шагнул вперед, заслоняя Юнги полностью. Его голос дрожал не от страха, а от ярости. — Без него мои кости белели бы в том капкане! Он под моей защитой! — Защитой? — Канвон усмехнулся, медленно поднимаясь во весь рост. Его тень накрыла их. — Твоя защита здесь ничего не значит. Человек — это смерть. Его запах — сигнал для охотников. Его страх — яд для Стаи. Он стекло под нашей лапой. Один шаг — и мы все истечем кровью.– Его янтарные глаза, лишенные всякой теплоты, пристально смотрели на Юнги. — Он уйдет. Сейчас. Или я вышвырну его сам. Вместе с тобой, если понадобится. Недели превратились в месяц. Юнги жил на краю пропасти. Канвон терпел его присутствие только из уважения (или страха?) к яростной преданности Чонгука. Но взгляды Тэмина и Соли были как ножи на его спине. Он спал у самого входа, на холодном камне, завернувшись в тонкий плащ. Ел то, что оставалось после Стаи, или скудную растительную пищу, которую Чонгук приносил из редких вылазок. Он учился молчать, двигаться бесшумно, гасить в себе человеческий страх, который, как он чувствовал, раздражал оборотней как скрежет металла. Но был и свет. Чонгук. В редкие минуты, когда Стая уходила на патруль или охоту, в пещере оставались они вдвоем. Чонгук учил Юнги читать знаки леса, понимать язык ветра, находить чистую воду. Он показывал ему целебные травы, которые прикладывал к его ссадинам (не всегда случайным от «неловкости» Тэмина). В тишине, под рев водопада, они говорили шепотом. Юнги рассказывал о деревне, о глупом Хосоке, о мечтах, которых у него никогда не было. Чонгук — о бескрайних просторах леса, о боли превращения, о вечном страхе перед людьми и их железом. Их связь крепла в этой каменной утробе. Она была хрупкой, как паутина, но невероятно прочной. Взгляды, случайные прикосновения при перевязке старой раны Чонгука, долгие молчаливые сидения у огня — все это наполняло Юнги странным теплом и чувством принадлежности, которого он не знал даже с братом. Он видел, как Чонгук смягчается рядом с ним, как лед в его золотых глазах тает, сменяясь теплом и… страхом. Страхом потерять его. Юнги начал мечтать. О жизни здесь, на краю мира, с этим диким, прекрасным существом. О том, чтобы стать частью его мира, как бы безумно это ни звучало. На тридцать седьмой день тишину пещеры разорвал знакомый, яростный крик снаружи: «Юнги! ЮНГИ! Отзовись, черт бы тебя побрал!» Хосок. Он стоял на узкой тропе перед водопадом, весь в грязи и царапинах, с окровавленным кулаком (видимо, пробирался сквозь заросли) и старым, но смертоносным арбалетом в дрожащих руках. Его рыжие волосы пламенели под редким лучом солнца, пробившимся сквозь тучи. Лицо было искажено безумием страха и ярости. — Я знал! Знаю, ты здесь! Отпусти его, твари! Юнги! Иди ко мне! Сейчас же! Юнги остолбенел. Радость от вида брата смешалась с леденящим ужасом. Он метнулся к выходу, но сильная рука Канвона схватила его за плечо, отбросив назад. –Тише, червяк, — прошипел старый вожак. Его глаза сверкнули холодным торжеством. — Твоя человеческая цепь пришла. Чонгук взревел. Нечеловеческий, полный ярости и ужаса звук потряс пещеру. Он бросился к Юнги, но Канвон был неумолим. Он не просто схватил Чонгука — он обрушился на него всей своей массой и силой Альфы. Они сцепились как звери: Чонгук, хромая, отчаянно рвался к Юнги, его когти рвали кожу Канвона, зубы искали горло. Канвон, опытный и могучий, парировал удары, используя свою массу, чтобы прижать Чонгука к земле. Они катались по каменному полу, рыча, хрипя, обливаясь кровью — своей и чужой. — Юнги! Беги! КО МНЕ! — орал Хосок, натягивая тетиву арбалета и целясь куда-то в сторону мелькающих теней. — ЧОНГУК! — закричал Юнги, пытаясь рвануться сквозь цепкие руки Тэмина, который теперь держал его. — Отпусти его! -отчаянно кричал Чонгук. — Молчи! — Тэмин встряхнул Юнги, как тряпичную куклу. Канвон, придавив Чонгука коленом к груди, одной рукой сжимая его горло, повернул окровавленное лицо к Юнги. Его глаза горели холодным адом. — Видишь, Щенок? Видишь, к чему приводит слабость? Человек зовет своего брата. А ты… ты ему не нужен. Он уже забывает тебя. Через час ты будешь для него лишь страшным сном.– Его слова были как яд, капающий на рану. Чонгук извивался под ним, хрипя, из его горла вырывались нечленораздельные звуки отчаяния. Его золотые глаза, полные слез ярости и беспомощности, были прикованы к Юнги. Не верь! Борись! Я здесь! — кричал его немой взгляд. Хосок, видя, что брата держат, потерял последние остатки разума. Он выстрелил. Болт с свистом вонзился в камень над головой Тэмина, осыпав их осколками. — Отдай его, тварь! — заревел он. Канвон кивнул Тэмину. — Отдай человека его псу. Пусть убираются. И пусть забудут дорогу сюда. Тэмин грубо толкнул Юнги вперед, к водяной завесе. Юнги споткнулся, упал на колени, тут же вскочил. Он оглянулся. Чонгук, с лицом, искаженным нечеловеческой мукой, рванулся в последнем, отчаянном порыве. Его когти впились в руку Канвона, рванув плоть до кости. Старый вожак взревел от боли, но не ослабил хватку. Он ударил Чонгука кулаком в висок — жестоко, точно. Чонгук обмяк, его глаза закатились. Последнее, что видел Юнги — это немой крик на его губах и слезы, смешивающиеся с кровью на щеке. — НЕТ! ЧОНГУК! — вопль Юнги разорвал грохот водопада. Он бросился назад, но Хосок был уже рядом. Он схватил брата в охапку, сжимая так, что тот захрипел. — Смотри! Смотри на своего Черныша! — Хосок тряс его, заставляя смотреть на лежащего без сознания, окровавленного Чонгука, которого Канвон теперь держал как трофей. — Он лежит! Он не встает! Он выбрал их! Ему ты не нужен! Если бы ты был ему дорог — он бы рвал глотки, грыз землю, но вырвался бы! Он не вырвался! Он остался с ними! ЗАБЫЛ ТЕБЯ! Ложь Хосока, подкрепленная жуткой картиной, вонзилась в Юнги как раскаленный нож. Он видел неподвижность Чонгука. Видел торжество Канвона. Не видел крови на руке Альфы, не видел отчаянной борьбы секунду назад. Он видел только, что Чонгук не пришел. Не встал. Не спас. Значит, забыл. Значит, все это время… было обманом? Стеклянная башня его надежд, построенная за месяц в пещере, рухнула с оглушительным звоном. Его сопротивление иссякло. Он обмяк в руках брата, рыдания душили его. — Забыл… — прошептал он, и это было похоже на предсмертный хрип. — Он забудет… Хосок, торжествуя и дрожа от адреналина, потащил Юнги прочь. Юнги не оглядывался. Он шел, как автомат, чувствуя, как осколки его разбитого сердца режут его изнутри. Лес, который начал казаться домом, снова стал чужим и враждебным. Запах Чонгука на его одежде теперь вызывал тошноту. Время не залечило. Оно лишь присыпало раны пеплом повседневности. Деревня Камнепад жила своей убогой, тяжелой жизнью. Серые дома, кривые заборы, вечная грязь под ногами и запах отчаяния. Дом Юнги и Хосока был крепостью-тюрьмой. Окна наглухо забиты ставнями, двери на засовах. Хосок превратился в тюремщика. Каждый взгляд Юнги в сторону леса вызывал истерику. Юнги… Юнги научился не жить, а существовать. Его тело работало: пахало, сеяло, чинило. Но душа умерла. Она умерла в тот день у Черной Глотки. Он носил невидимые шрамы: Шрам от укуса волка. Он не заживал до конца. Юнги ковырял его, жег раскаленным железом (попытка стереть память, вызвавшая лишь жуткий ожог рядом), натирал ядовитыми травами. Боль была единственным, что напоминало ему, что он еще чувствует. Он ненавидел запах дыма от очага — тот самый, что был на Чонгуке. Старался не разжигать огонь. Запах мокрой земли после дождя сводил с ума — он пах лесом, пещерой, им. Каждую ночь он видел золотые глаза, полные боли. Видел, как Чонгук не встает. Слышал голос Хосока: «Забыл тебя. Остался с ними». Просыпался с криком, с подушкой, мокрой от слез и слюны, в которую впивался зубами, чтобы не закричать по-настоящему. Теперь Хосок выдавал его замуж. За вдовца-мельника, Босона, человека грубого, старше его на двадцать лет, но "солидного". Помолвка была унизительной сделкой. Юнги стоял рядом с Босоном, чувствуя его жирную руку на своей талии, и смотрел куда-то вдаль, за горизонт, где должен был быть лес. В его глазах была пустота выжженной пустыни. Кольцо на пальце жгло как каленое железо. Чонгук больше не Щенок. Он стал Когтем. Альфой. Канвон пал в схватке с королевскими охотниками год назад. Чонгук, проявив чудовищную силу и безжалостность, возглавил Стаю. Его хромота стала частью устрашающей походки хищника. Новые шрамы украшали его тело — трофеи бесконечных войн за выживание. Но самые страшные шрамы были внутри: Он вел Стаю железной рукой. Его гнев был страшен. Любая провинность каралась жестоко. Он бросался в самые безнадежные схватки, ища смерти, но смерть обходила его стороной, оставляя новые раны. Золотые глаза потухли. В них горел лишь ледяной огонь выживания и власти. Он запретил приближаться к Деревне Камнепад. Запретил упоминать имя «Юнги». Однажды Тэмин ослушался — Чонгук сломал ему руку. Больше вопросов не было. В полнолуние, когда боль превращения была особенно сильна, он уходил на самый высокий утес над Черной Глоткой. Вставал на четыре лапы (хромота волка была еще заметнее) и выл. Долгий, пронзительный, полный невыносимой тоски и ярости вой, который эхом разносился по спящему лесу. Вой по тому, что он потерял. По человеку, который, как он верил, предал его, поверив лжи и забыв. По своей слабости, которая не позволила ему убить Канвона тогда. Он знал, что Юнги жив. Чувствовал слабую нить его страданий. И это было хуже смерти.