Черная Луна и Шрамы Рассвета

Свадьба была похоронным обрядом. Солнце, редкое для этих мест, казалось, светило назло, подчеркивая убогость деревенской площади. Грязь блестела под ногами. Запах дешевого самогона, перегара и жирной баранины висел тяжелым облаком. Музыканты пиликали что-то пьяное и фальшивое. Люди — соседи, знакомые, любопытные — говорили громко, смеялись слишком резко. На Юнги все это накатывало волнами физической тошноты. Он стоял рядом с Босоном. Мельник был широк в плечах и в животе, его лицо, обветренное и красное от выпивки, сияло самодовольством. Его толстые, влажные пальцы сжимали руку Юнги так крепко, что кости ныли. Кольцо, впившееся в палец Юнги, казалось раскаленным обручем. На нем был простой, грубый холщовый наряд, чуть лучше рабочего, но все равно бедный и серый. Босон щеголял в новой, хоть и нелепой, жилетке. Хосок сиял. Он похлопывал Босона по плечу, подливал ему самогонки, его рыжие волосы пылали триумфом. Он достиг цели: брат «пристроен», «под надежным крылом», далеко от леса и его чудовищ. Юнги ловил его взгляд и видел в нем не радость, а облегчение тюремщика, сдавшего опасного узника под более крепкий замок. Когда пришло время обряда перед старостой, Юнги произносил требуемые слова механически, губы двигались сами собой. Голос звучал чужим, плоским. Его взгляд скользил по толпе, по пьяным рожам, по Хосоку, по довольной роже Босона — и уходил вдаль, за серые крыши домов, туда, где синела зубчатая стена леса. Туда, где, может быть, в этот самый момент, Коготь вел свою Стаю прочь. Навсегда. «Живи своей жизнью, Юнги. Будь счастлив с… Босоном.» Слова Чонгука, произнесенные с ледяным презрением, ударили в виски. Юнги сглотнул ком горечи. Счастье. Вот оно. Покупка за мешок зерна и обещание помощи по хозяйству. Он чувствовал, как шрам от укуса под грубой тканью рубахи начинает ныть, будто откликаясь на ад внутри. Дом мельника был больше и крепче ихнего с Хосоком, но таким же неуютным. Пахло мукой, сыростью и старым салом. Босон, разгоряченный выпивкой и «законным правом», сразу повел Юнги в спальню — маленькую, темную комнату с широкой, скрипучей кроватью. — Ну, красавчик мой, — прохрипел Босон, его дыхание сбивчивое, пропитанное алкоголем. — Теперь ты мой. По закону и перед богом. Его руки, тяжелые и липкие, схватили Юнги за талию, потянули к себе. Юнги замер. Каждая клетка его тела кричала от отвращения. Запах Босона — пота, перегара, чего-то прогорклого — ударил в нос. Он вспомнил другой запах — дикий, лесной, с оттенком дыма и теплой шерсти. Вспомнил золотые глаза, полные страсти и боли в лунном свете. Вспомнил грубые, но вожделеющие прикосновения когтистых рук, которые причиняли боль, но и возносили к небесам. Босон прижался к нему, его толстые губы, влажные и жадные, нашли шею Юнги. Грубо. Нетактично. Как животное, помечающее территорию. Юнги сжал глаза, стиснул зубы. Его руки безвольно повисли вдоль тела. Он не сопротивлялся. Что толку? Это была цена. Цена его слабости, его неверия. Цена того, что он отпустил Чонгука тогда у водопада и не поверил ему. — Расслабься, — бормотал Босон, одной рукой расстегивая пояс Юнги, другой залезая под рубаху, щипая кожу. — Будет тебе хорошо… Хорошо. Юнги чуть не рассмеялся истерически. Единственное «хорошо», которое он знал, было выжжено из него четыре года назад. Оно было связано с болью, с дикостью, с запахом крови и сосновой хвои, с золотыми глазами, смотревшими на него как на единственное сокровище в этом проклятом мире. Не с этим потным телом, прижимающим его к продавленному матрасу. Босон скинул с себя одежду. Его тело было белесым, обвисшим, покрытым редкой щетиной. Он повалил Юнги на кровать. Солома под тонким тюфяком зашуршала. Грубые руки рвали с Юнги одежду. Холодный воздух комнаты ударил по обнаженной коже, но холоднее было внутри. Когда Босон вошел в него, Юнги вскрикнул. От боли, от внезапности, от чудовищной профанации того, что когда-то было священным и диким. Это не было похоже на ту ночь под луной. Не было яростной страсти, взаимного безумия, ощущения падения в бездну вместе. Это было использование. Грубое, одностороннее, унизительное. Босон пыхтел над ним, его пот капал на грудь Юнги, его руки сжимали бедра так, что оставались синяки. Он говорил что-то грязное, похотливое, но Юнги не слышал. Он ушел в себя. Глубоко. Туда, где жили воспоминания. Он чувствовал не потные толчки Босона, а удары бедер Чонгука в той лесной ложбинке — резкие, властные, наполняющие болью и экстазом. Видел не потолок темной комнаты, а кроны деревьев, черневшие на фоне луны. Слышал не хриплое пыхтение мужа, а хриплый, звериный стон оборотня у своего уха: «Мой… Ты мой…» Он чувствовал не отвращение, а волну давнего, запретного удовольствия, всплывающую сквозь боль и унижение настоящего. Его тело, преданное разумом, откликалось на призрак прошлого. Рука бессознательно сжалась на простыне, представляя черные волосы Чонгука. Губа прикушена до крови — не от боли сейчас, а от подавленного стона, вызванного воспоминанием о том, как клыки Чонгука впивались в его плечо. Босон, удовлетворенный, тяжело рухнул на него, потом откатился, громко дыша. — Ну что, красавчик? Хорошо тебе? — он хлопнул Юнги по бедру. Юнги не ответил. Он лежал на спине, глядя в темноту. По щеке скатилась слеза — горячая, соленая, единственное проявление чувств в этом омертвелом теле. Он чувствовал липкость между ног, боль в бедрах, тошнотворный запах Босона. Но внутри горел неугасимый огонь. Огонь стыда, ненависти к себе, и… любви. Любви к тому, кого он предал дважды. К тому, кто ушел в горы. К тому, кто назвал его «Когтем» и чей призрак теперь делил его брачное ложе, делая каждое прикосновение мужа пыткой. — Да, — прошептал он в темноту, голос сорванный, чуть слышный. Не Босону. Той тени в своей душе. Тому, кто был его настоящим мужем по законам дикого леса и дикой страсти. — Мне хорошо. Он солгал. Как солгал, произнося клятвы перед старостой. Его жизнь теперь была цепью лжи. Лжи перед деревней, перед Босоном, перед Хосоком. Но самая страшная ложь была перед самой собой — попытка убедить, что он может жить, дышать, существовать без той части души, что навсегда осталась в лесу, с хромым оборотнем и его золотыми глазами. Он повернулся на бок, спиной к Босону, и прижал ладонь к шраму на плече. Под грубой кожей пульсировала боль — его тайная, вечная связь с Чонгуком. Его клеймо. Его крест. Его единственная правда в этом браке-могиле. Он закрыл глаза, и в темноте снова увидел золотые глаза, полные немого вопроса и невысказанной боли. И знал, что до конца своих дней он будет принадлежать им, а не этому дому, не этой кровати, не этому человеку, храпящему рядом. Брачные узы были веревками на его запястьях, но его сердце навсегда заперто в каменном гроте у Черной Глотки, с человеком-волком, которого он потерял по своей вине. И эта любовь-призрак, эта любовь-боль, была единственным, что еще заставляло его чувствовать себя живым в этом живом трупе, которым он стал.