Черная Луна и Шрамы Рассвета

Юнги бежал. От Босона, от Хосока, от духоты помолвки, от самого себя. Он бежал в сторону леса, как мотылек на пламя, зная, что это самоубийство, но не в силах остановиться. Дождь хлестал его по лицу, превращая дорогу в болото. Он нашел пристанище в полуразрушенной часовне, посвященной давно забытому святому. Крыша протекала, стены покрывал мох, алтарь был разбит. Здесь пахло сыростью, тленом и… покоем. Он развел жалкий костерок из обломков скамьи в центре, под менее протекающей частью крыши. Сидел, дрожа, обхватив колени, и смотрел на огонь, пытаясь не думать. Не думать о Босоне. О Хосоке. О… нем. Шаги. Тяжелые, с характерной хромотой. Знакомые до боли. Юнги замер. Сердце остановилось, потом забилось как бешеное. Он поднял голову. В дверном проеме, заливаемом дождем, стоял Он. Чонгук. Коготь. В грубых кожаных доспехах поверх простой рубахи, с топором и ножом на поясе. Его черные волосы были коротко стрижены, лицо — жесткая маска из шрамов и закаленного страдания. Дождь стекал по его щекам, как слезы, которых он, казалось, был не способен пролить. Золотые глаза, лишенные всякого тепла, уставились на Юнги. В них не было удивления. Было… знание. И лед. Юнги не мог пошевелиться. Не мог дышать. Четыре года ада сжались в один мучительный миг. Чонгук шагнул внутрь, хромая. Его взгляд скользнул по жалкому костерку, по мокрой одежде Юнги, по кольцу на его пальце. Он остановился в паре шагов. Капли дождя падали с его плаща на каменный пол. — Юнги, — его голос был как скрип ржавых ворот. Без интонации. Чужой. — Чонгук, — имя вырвалось хрипом. Юнги сглотнул ком в горле. Его руки дрожали. Он машинально потрогал шрам от укуса под мокрой рубахой. Молчание. Только шум дождя и потрескивание огня. Напряжение висело в воздухе, густое, как смола. — Деревня потеряла своего жениха? — Чонгук спросил наконец. Его губы искривились в подобие улыбки, в которой не было ни капли веселья. Он кивнул на кольцо. — Босон… Слышал. Зажиточный. Надежный.–Каждое слово было как плевок. Юнги почувствовал прилив ярости. Такой же слепой, как тогда у водопада. — Лучше, чем жить в пещере с… — он запнулся, не решаясь сказать — чудовищами. — С оборотнями? — Чонгук закончил за него. Его глаза сузились. — Да. Наверное. Тепло. Сытно. Человечно. Он сделал шаг ближе. Запах мокрой кожи, железа, леса и чего-то неистребимо его ударил в нос Юнги, сбивая дыхание. — Ты хорошо выбрал. Как и тогда. Когда выбрал уйти с братцем. Поверить ему. Удар попал в цель. Юнги вскочил, глаза загорелись. — Я поверил тому, что видел! Я видел, как ты лежишь! Как ты не встаешь! Как он… Канвон… держит тебя, а ты не борешься! — Его голос сорвался на крик. — Он сказал… он сказал, что ты забыл! Что если бы помнил — ты бы рвал глотки, грыз землю! Ты не грыз! Ты лежал! Чонгук рассмеялся. Звук был сухим, страшным, как скрежет костей. — Не грыз? — он рванул рукав рубахи, обнажив предплечье. Старый, ужасный шрам, глубокий и рваный, шел от локтя почти до запястья. — Видишь это? Это зубы Канвона. Я рвал его глотку, пока он не вонзил клыки мне в руку по самую кость! Я вырывался, пока не сломал себе ребра, ударяясь о камни! Я орал, пока горло не заполнилось кровью! — Его голос набирал силу, ярость, копившаяся годами, вырывалась наружу. — Я видел, как ты уходишь! Видел, как ты оглядываешься на меня! И видел, как в твоих глазах гаснет надежда и загорается вера в ложь этого рыжего ублюдка! Я чувствовал, как ты решаешь, что я предатель! Что я забыл! Он шагнул вплотную. Юнги отпрянул, наткнувшись на разбитый алтарь. Чонгук не отступал. Его глаза пылали теперь золотым адом, в котором смешались боль, ярость и годы невыносимой тоски. –Ты думаешь, я не пытался найти тебя потом? Думаешь, став Альфой, я не мог стереть Камнепад с лица земли?! — он вскричал. — Я мог! Но я знал, что первое, что сделает твой святой братец — перережет тебе горло, лишь бы 'спасти' от чудовища! Или сожжет на костре вместе со мной! Я остался в своем лесу, Юнги, не потому что забыл! А потому что помнил! Помнил твой страх! Помнил твое недоверие! Помнил, как легко ты поверил худшему! Слезы, горячие и горькие, хлынули из глаз Юнги. Не от страха. От осознания чудовищной правды. — Он… он держал тебя… Я видел кровь… но не знал… — Ты не хотел знать! — Чонгук ударил кулаком по разбитому алтарю, отколов кусок камня. — Тебе было проще поверить, что я тварь, которая забыла! Чем поверить, что я… — он запнулся, голос вдруг сломался, ярость сменилась такой бездонной болью, что Юнги физически ощутил ее. — …что я любил тебя. Любил так, что готов был разорвать весь мир, но не мог разорвать цепи, которыми ты сам позволил сковать себя! Он отвернулся, резко, словно не в силах больше смотреть. Его плечи напряглись под мокрой кожей плаща. Дождь за окном усилился, превратившись в сплошную стену воды. — Я пришел не для сцен, — сказал он через мгновение, голос снова глухой, ледяной. — Охотники близко. Стая уходит. За горы. Навсегда.– Он повернул голову, бросив последний взгляд на Юнги — заплаканного, разбитого, с кольцом ненавистного брака на пальце. Взгляд был пустым. — Живи своей жизнью, Юнги. Будь счастлив с… Босоном.– Имя он произнес с таким презрением, что Юнги содрогнулся. — Забудь о лесе. Забудь о… — он не договорил. Просто кивнул — резко, как отрубая что-то. И зашагал к выходу, не оглядываясь. Его хромая тень мелькнула в дверном проеме и исчезла в серой стене дождя. Юнги рухнул на колени перед умирающим костром. Рыдания вырывались из его горла, мучительные, надрывные, заглушаемые только шумом ливня. Он сжимал голову руками, чувствуя, как осколки правды режут его мозг. Он боролся. До крови. До кости. Он любил. А я… я поверил лжи. Я предал его своим неверием. Он сорвал кольцо с пальца и швырнул его в угол часовни, где оно жалко звякнуло о камень. Запах Чонгука еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом дождя и тлена. Он остался один. Навсегда один. С разбитым сердцем, полным любви, которая пришла слишком поздно и которую он сам растоптал. Стеклянные осколки их потерянного «может быть» валялись на мокром камне, слишком острые, чтобы их собрать, слишком многочисленные, чтобы не порезаться до крови при каждой попытке дышать дальше. Дождь лил, смывая следы Когтя, но не в силах смыть боль, залившую заброшенную часовню и душу человека, который навсегда потерял своего волка.