Ты выйдешь играть вот так.

Корт и трибуны только начинают заполняться. Команда отсиживается в раздевалке, пока Натаниэль нахально разгуливает по коридорам, словно это все — его владения. Он протирает шею от капелек пота, что успели образоваться за короткую разминку. Мимо него успело пройти много лиц. Репортеры, от которых он отнекивался и тактично отвечал: «Не сейчас. Без комментариев». Но один из множества людей, среди охраны, был именно тем, кого Натаниэль не просто хотел видеть, а желал, чтобы на него смотрели. Хотел внимания. И получил его своим мастерством обаяния. Рыжий дьявол ненавязчиво задел своего господина плечом, а когда тот обернулся, развратно провел языком по верхней губе, закусил нижнюю и улыбнулся. Влажные уста расплылись в этой ухмылке, подобно тому, как он не мог контролировать ее в моменты страсти. Улыбка отца. Грязная, пошлая, так и сквозит всей той скрытой натурой Натаниэля. Он подмигивает, смело, резко отворачивается и продолжает идти восвояси, надеясь, что его старания не пройдут даром. Не успевает комментатор оповестить спортсменов о том, что до матча осталось полчаса, как Натаниэль оказывается окружен телохранителями своего господина. — Господин Ичиро хочет тебя видеть. Идем с нами. — Нет, спасибо. Я сам найду дорогу. Натаниэль развернулся на пятках и мысленно ликовал. Мозг был полностью одурманен собственным успехом, будто ему вручили тот самый кубок, за который они борются в финале.

***

Восточная башня была пуста, как всегда перед игрой — элитный бокс с панорамным обзором на корт и тонированными стеклами, закрытый от посторонних. Слишком привилегированное место, чтобы кто-то полез туда просто так. Ичиро уже ждал у широкого окна, в безупречно чёрном костюме, как будто это не игра, а заседание совета директоров. Он всегда одет с иголочки, и это очередной пункт в списке Натаниэля, когда он неистово течет на своей кровати от одной лишь мысли… Натаниэль вошёл, как всегда — как будто случайно, как будто заблудился, как будто не мечтал об этом моменте всю неделю, как будто не подал все нужные знаки своему хозяину. Как будто у него не было проходной карточки от лифта прямиком в башню, подаренной самим Ичиро. — Звали, господин? — нарочито лёгкий тон, но в голосе дрожь. Нет, не от страха. От предвкушения. Сладкого, почти пьянящего, как очередной шот мартини перед погружением в беспамятство. Ичиро не отвечает. Фыркает, словно Натаниэль нарочно злит его глупыми вопросами. — Закрой дверь и встань у окна. Руки за спину. Он подчинился моментально. Так, как должен подчиняться тот, кто знает правила. Кто готов к тому, что последует. Его так воспитали. Он должен быть послушен, беспрекословно выполнять все указания, даже если тот прикажет сожрать собственные трусы. И Натаниэль выполнит абсолютно все. Просто не имеет права ослушаться, зная, какое наказание последует. — Я знаю, во сколько ты выходишь на корт. — Ичиро подошёл ближе, и его голос стал ниже, плотнее. Пелена едкого дыма от его сигареты начала рассыпаться от близости к чужому лицу. — Я хочу, чтобы ты вышел туда использованным. Понял? Натаниэль закусил губу, едва сдерживая победную улыбку. Ему явно очень нравится ход вещей. Положение шлюхи, где ему придется старательно скрывать то, что с ним делали минутами ранее. — Да, мой господин. — Ответ неверный. И это глупо. Что он хотел услышать? Наверное, любой ответ его не устроил бы. Хлопок. Пощёчина резкая, но выверенная. Голова Натаниэля откинулась вбок, глаза расширились — и не от шока. От восторга. Он дрожал от удовольствия, горячо, как от удара током. Приятная истома разлилась по венам, удар начал действовать как алкоголь. Расслабляюще и бодряще одновременно. — Простите, господин. Можно ещё? Его голос дрожит, но он не может не высказать свое желание ещё раз ощутить этот выброс адреналина. Тонкие нити тока, обжигающие щеку, отрезвляющие разум. Второй удар — по другой щеке. Лицо покраснело, глаза затуманились, стали мутными. Сквозь звон в ушах он слышит только то, как Морияма старший насмехается. Бьёт ещё раз. Его рука тяжелая, приятная, почти бархатная. Нат отчетливо помнит, как целовал его ладонь, выражая почтение, но сделал бы это снова, только бы он позволил. Ичиро схватил его за подбородок и возвышался, осматривал раскрасневшиеся щеки с явным презрением. — Ты шлюха. Ты живёшь, чтобы быть моей личной игрушкой. Никем больше. — Да… — он издал почти постыдный стон. — Скажите ещё. Странная волна удовольствия вновь окатила тело жаром. Натаниэль тонул в этом ощущении. Ему так нравилось то, что говорил Ичиро. Это так возбуждало, почти поглощало и съедало изнутри. Это неправильно, но от этого ещё сильнее хочется ощутить ещё раз. Слова действуют сильнее пощечины, а надменный смех господина — как должное наказание. Как то, что заслужил Натаниэль в свой адрес. — Не все сразу. Открой рот. Натаниэль послушно приоткрыл рот, повинуясь чужим пальцам, что сразу захватили его язык. Ичиро играл, указательным и средним защипнув кончик, будто пытался разрезать болтливый язык парня ножницами. Натаниэль хотел было высказать покорность, заглотить пальцы, показать свою верность и готовность сделать всё для своего господина, но тот только убрал руку в отвращении, вытерев её о форменную футболку. Он сжал челюсть, выдохнув слегка разочарованно, но не успел и осознать собственного провала, как получил что-то иное. И вот. Именно то, чего и ожидал Нат следом. То, чего заслуживает. Он ощущал собственное беспомощное положение не как угрозу, а как странное, раскалённое облегчение. Не нужно ничего решать, не нужно думать. Только подчиниться. — Открой. — повторил более четко Ичиро, не торопясь, как будто проверяя, до какой степени Натаниэль готов пойти за ним. А он готов был ко всему. Тот повиновался сразу: губы разомкнулись, дыхание участилось. В горле пересохло от ожидания, возбуждения, от самого Ичиро, который нависал сверху, как неоспоримая сила. Секунда — ещё секунда — и Ичиро плюнул ему в рот. Слюна упала точно на язык, по верхнему нёбу, теплая, почти живая. Натаниэль чувствовал, как она стекает вниз, как будто в нём открылся некий внутренний инстинкт — проглотить, сохранить, принять в себя. Он закашлялся едва заметно, но не от отвращения, а от того, насколько это было на грани. Глаза его затуманились под давящей тишиной и темнотой вокруг. Горячо, унизительно, невероятно интимно. Он застонал. В этом акте было нечто большее, чем просто жест. Власть, признание, игра на грани. Ичиро знал, что делает. И Натаниэлю это нравилось. Ичиро не отводил взгляда — холодный, безмолвный, абсолютно сосредоточенный. Он смотрел, как Натаниэль с готовностью проглатывает его слюну, как глотка дергается, как руки дрожат. И глотает так, словно это была та самая спасительная капля воды среди жестокой пустыни. — Тебе это нравится, — произнёс он медленно, почти насмешливо. Натаниэль мелко кивнул, чуть слышно, с мокрыми губами, с пульсом в горле, с кожей, пылающей от унижения, которое вдруг оказалось лаской. И он поддавался этой ласке, хотя и согласен был на кнут. — Тогда открой ещё раз. И он снова подчинился. И снова получил плевок. — Я использую тебя, когда захочу. Где захочу. Даже перед матчем. Потому что ты ничего не стоишь, кроме того, что можешь встать на колени и отдать себя мне. Натаниэль опустился на пол, уже тяжело дыша. Слёзы подступали к глазам — не от боли, а от всплеска удовольствия. Слишком много, слишком хорошо, слишком правильно. — Нет. Сними шорты, лицом к стеклу, на диван. Пусть, если кто-то вдруг поднимется — увидит, услышит, как ты молишь о том, чтобы я в тебя вошёл. Он сделал. Стоял на коленях в одной футболке, хватаясь руками за спинку кожаного дивана, раскинув ноги. Лицо раскраснелось, рот приоткрыт, взгляд из-за плеча пытается найти среди дыма что-то кроме расплывчатого силуэта, который приближался. Ичиро звякнул бляшкой ремня. Ремень упал на пол, но тишина длилась недолго. Ткань заскрипела под натиском, как только брюки были стянуты до колен. Натаниэль не шевелился. Даже не пытался смотреть назад. Всё внимание — только на стекло перед ним. На стадион. — Громко не стонать. Стёкла могут и не спасти тебя от посторонних глаз, — голос Ичиро был особенно хриплым, особенно низким. В нём жила холодность, от которой Натаниэль хотел стонать в голос, несмотря на запрет. Но и знал, что тонировка вполне темная, чтобы никто не смог ничего рассмотреть. Ичиро лишь запугивает его. Добавляет капельку азарта. Он едва не вскрикнул, когда пальцы раздвинули ягодицы. Влажные, смазанные, Нат был готов. Конечно. Он всегда готов. Первый палец — легко. Второй — немного болезненно. Натаниэль дернулся, но остался стоять, скрипя пальцами по стеклу. — Хорошо, — Ичиро удовлетворенно хмыкнул. — Ты тренировался. — Да, господин. Всю неделю. Третий палец заставил Натаниэля раскрыться шире. Он издал сдавленный стон, уткнувшись лбом в прохладную поверхность окна. Нереально хорошо… туго, больно, но хорошо. — Ты действительно хочешь, чтобы тебя выебали перед матчем? — Да, мой господин. Очень.— стыдливо признался он. Шероховатое касание кожи о ткань. Натаниэль закрыл глаза. Он не видел, но знал: Ичиро достаёт свой твердый, налившийся кровью член. Достаёт ради него. И сейчас это произойдёт. Сначала медленно, растягивая, заставляя Натаниэля вскрикнуть. И это сравнимо награде. Щедрость. Боль перемешалась с наслаждением, ударяясь в голову, как ток. Он чуть не начал покушаться зубами на плотную кожу дивана. Но удержался. Ногти царапали стекло. Ужасный звук явно не порадовал Ичиро, потому он с силой шлепнул Натаниэля, заставив того выгнуться и гулко захныкать. — Я сделаю из тебя самую грязную шлюху на этом корте. Они будут аплодировать, не зная, что ты дрожишь от спермы внутри себя. — Да… — эта мысль вскружила голову. Натаниэля не волновало сейчас ничего, кроме члена господина в его тугой заднице. Даже когда прогремело объявление о скором выходе на поле, его это никак не тронуло. — Раздвинь ноги шире, шлюха, — голос Ичиро звучал не громко, но сталь в нём звенела все также остро. — Ты же хочешь, чтобы я тебя трахнул, как бездушную вещь? Натаниэль весь дрожал. Он стоял на четвереньках, ноги раздвинуты, шорты наполовину спущены. Лицо пылает, щеки всё ещё красные от пощёчин. Сердце колотится, дыхание срывается. — Да, господин… Пожалуйста. Как то, чем вы можете распоряжаться. — Я не могу, — Ичиро медленно закрутил ремень в руке, но так и не решился ударить. — Я имею право. Потому что ты не просто шлюха. Ты моя собственность. — Да… да, господин, — голос рвётся наружу, полный обожания и вины. Вины за сказанное. За то, что он не оправдал ожиданий, но сейчас постарается выжать из себя все. Ичиро вошёл в него снова — глубоко, резко, без предупреждения, вырывая из Натаниэля пронзительный всхлип. Он зажмурился, видя звезды и яркие пятна в глазах. От того, как сильно ему это нужно. Быть заполненным, взятым, лишённым выбора. — Ты пойдёшь играть в этом состоянии, — сказал Ичиро, входя в него резко, с силой. — И каждый раз, когда будешь бежать, чувствовать, как я тебя взял. Чувствовать, как горит твоя дырка от члена, что недавно был в тебе. — мягкий шепот с явно острыми углами, которые впивались в кожу, как сильные руки, что сейчас сжимали бедра Ната до посинения. — Да… Он стонал, срывался, весь дрожал от удовольствия. От боли. От правды. Ему нравилось всё. Быть выдранным, оставленным с подтёками, с горящими щеками, с внутренностями, будто вывернутыми наизнанку. Ему нравилось, что он — игрушка. И только тогда он чувствовал, что существует. Что это не сон. — Не дергайся. — Ичиро навис над ним, одной рукой сжав его шею, другой — проводя по обнажённой спине в тех местах, где футболка задралась, собирая с нее капельки пота. Игровой номер на ней. Соответствующий татуировке. Это ли не очередной повод для садистской радости. — Ты не будешь двигаться, пока я не скажу. Ты не кончишь, пока я не позволю. Ты даже не дышишь без моего разрешения. — Да… господин… да, пожалуйста… — Натаниэль задыхался, но не шевелился. Он терпел — даже когда Ичиро начал двигаться жёстко, вбиваясь в него до самого конца, каждый толчок словно выбивал воздух. Его член пульсировал, натянут, как струна до боли, но он даже не осмеливался дотронуться до себя. — Хочешь кончить? — Да… да… так сильно хочу, господин… — Скажи, почему же я не должен тебя заставить ждать, как сучку у миски с кормом? Толчки. Безумно грубые, выбивающие крики откуда-то из глубины глотки. Нужно было приложить немало усилий, чтобы ответить внятно, а Морияма делал ещё хуже, нарочно втрахивая задницу Натаниэля жестче. — Потому что я — ваш. Потому что я ничто без вас. Потому что… потому что я работаю ради того, чтобы вы были довольны мной… господин… пожалуйста… я умоляю… Ичиро снова ударил его по щеке — не сильно, но с таким унизительным щелчком, что Натаниэль застонал ещё громче. — Тогда скажи мне. Громко. Кем ты являешься. — Я… ваша собственность. Полезный рот и узкая дырка, чтобы вы могли сливать в меня, когда захотите. — Натаниэль начал сдавать позиции. Слёзы текли по щекам, охлаждая горящие от ударов щеки. Голос предательски тихо хрипел, но господин все равно слышал, отзывался удовлетворенными вздохами, входя все глубже. Резче. — Хороший мальчик. Не смей кончить. Даже если я разрешу — ты дождёшься, пока я сделаю это первым. Ичиро ускорился. Схватил Натаниэля за волосы, заставляя голову откинуться назад, и начал шептать ему на ухо. Горячо, так сладко, будто лил мед в уши, хотя говорил с намерением унизить ещё больше. Ткнуть Веснински в его же поведение. — Ты знаешь, как ты выглядишь сейчас? Грязный. Дрожащий. Каждый, кто посмотрит на тебя, поймёт, что ты только что был выебан. И всё равно выйдешь на корт. Потому что я так сказал. — Да, господин… да, пожалуйста, господин… я больше не могу… — Замолчи. Тишина. Только их дыхание и приглушённые звуки плотных ударов тел. Натаниэль был на грани, его тело тряслось от напряжения. Он умолял глазами, без слов. Голубые омуты, наполненные слезами, зажмурились. Он вздохнул, ощущая, как член где-то глубоко внутри заставляет все тело вибрировать. Член пульсирует и наполняет Ната до отказа, оставляя стекать горячую жидкость все дальше, обволакивая каждый дюйм внутри парня. Ичиро медленно вышел из него. Провёл пальцами по бедру, вниз, по внутренней стороне до его члена, почти готового взорваться. — Держи себя в руках. Держи. — Ичиро не дотрагивался до него больше. Наблюдал и смаковал его выдержку. Мучения, которые он терпел по приказу. Нат судорожно всхлипывал, но держался. Он не смел ослушаться. — Молодец. Ты заслужил. Кончай. И это случилось почти мгновенно — Натаниэль задрожал, застонал так, будто в нём что-то сломалось, и сперма хлынула на искусственную поверхность кожи, по внутренней стороне бедра, обильно и густо, казалось, что он залил все помещение восточной башни. Он рухнул на локти, измождённый, но счастливый. На лице всё ещё горели следы пощёчин. А в глазах — чистая, сломанная, блаженная преданность. Ичиро встал, закрыл молнию и вернул себе ремень, так и не воспользовавшись им, как, может быть, хотел. Натаниэль собирал себя по кусочкам, склеивал осколки зеркала, пытаясь увидеть в себе сейчас игрока, а не изнеможённую шлюху, что только что удовлетворила своего хозяина. — Приведи себя в порядок. У тебя матч. — …Да, господин. — слабо прохрипел он, пытаясь подняться. — Подтяни форму и иди. Помни о моем приказе. — Морияма старший отошел к столу переговоров и потянулся за неприметной черной коробочкой, что ранее тонула во тьме башни. Он открыл её и протянул Натаниэлю. Пробка. Обыкновенная. Чисто для того, чтобы потешать господина мыслью, что его сперма все ещё внутри. — А ты… придёшь смотреть? Ичиро усмехнулся. — Я уже получил своё шоу. Но да, я буду в первом ряду. Не думай, что сможешь нарушить правила. Надень её. Натаниэль заперся в душевой, поправил форму, вытерся как смог — но всё равно остался грязным внутри. Рыжий оглядел себя в зеркало. Повернулся спиной и наклонился, лицезря блеск маленького камушка на стоппере пробки. И именно так он и должен был выйти на корт. С анальной пробкой, сдерживающей тепло Ичиро глубоко внутри. Был обязан сделать это. Потому что просто не имел права сейчас смывать с себя все. Не мог ослушаться и переодеться. Потому что он играл лучше, когда знал, чей он. И все знали.