Кровавый Перрон

ДИСКЛЕЙМЕР: Данная глава, может содержать очень неприятные и противные материалы. Август истекал кровью закатов, уступая место свинцовой, неумолимой осени. Воздух в доме Шварцев казался выкачанным, замененным на вязкий, стерильный вакуум. Завтра было первое сентября. Сири переходила в среднюю школу. Накануне вечером Йонас посадил её ужинать. Кассандры дома не было — она уехала в салон на маникюр, готовясь к осени так, словно это был выход на красную ковровую дорожку. После их совместной летней поездки на курорт Йонас выглядел иначе. В его глазах появилась какая-то болезненная, ожившая искра: он словно заново влюбился в свою жену, ослепленный её искусственным блеском, и теперь изо всех сил пытался играть роль идеального главы семейства. Он положил перед Сири тарелку с ужином, к которому она даже не притронулась. — Сири, послушай меня, — начал Йонас, накрыв своей большой теплой ладонью её ледяные пальцы. — Ты переходишь в среднюю школу. Это новый этап. Я хочу, чтобы ты стала более… самостоятельной. Понимаешь? Постарайся учиться лучше. Я знаю, что ты можешь. Если ты подтянешь оценки, хотя бы на следующий год, мы сможем перевести тебя в гимназический класс. Я хочу гордиться тобой. Сири смотрела на кусок мяса в тарелке. «Гордиться мной». Эти слова падали на нее, как бетонные блоки. Она думала о лагере. Об Асе, чья улыбка всё еще теплилась где-то на задворках памяти, как угасающий уголек. В лагере ей не нужно было «тянуться» до гимназии, чтобы иметь право на существование. Но сейчас она была здесь. И Сири приняла решение. Завтра, в новом здании, она станет другой. Она станет абсолютно прозрачной. Она убедила себя, что, возможно, сама была виновата в издевательствах, что она была «провокатором» своей странностью, своими опущенными глазами. «Я просто буду нормальной», — твердила она себе. Ночью эта мысль превратилась в яд. Сири лежала в своей постели, уставившись в потолок. Темнота комнаты начала сгущаться, давить на грудную клетку. В голове, словно на заезженной пленке, замелькали кадры прошлого года. Четвертый класс. Смешки в спину. Удары о стену. Запах железа и дешевого табака — Рин. Безумное лицо учительницы, сжимающей её предплечья до хруста корки. Кровь. Крики Кассандры. И Вика… Паника накрыла её с головой. Дыхание стало прерывистым, коротким. Сири заметалась по кровати. Она вцепилась пальцами в свои волосы, вырывая целые пряди. Из её горла вырвался нелепый, булькающий смешок, который тут же превратился в задушенный рык, а затем в истеричное рыдание. Ей нужно было заглушить эту боль внутри. Ей нужно было лезвие. Она дернулась к краю кровати, пытаясь дотянуться до плинтуса, где в щели был спрятан её секретный спаситель. Но пальцы соскользнули. Сири потеряла равновесие, запуталась в тяжелом одеяле и с глухим стуком рухнула на пол. Боль в плече вспыхнула и погасла. Мир перед глазами закружился в черную воронку, и она окончательно потеряла сознание. Утро ворвалось в её череп пронзительным звоном будильника. Сири открыла глаза. Она лежала на холодном полу, свернувшись в позу эмбриона. Тело затекло, во рту пересохло. Механически, словно сломанная кукла, она поднялась, натянула жесткую школьную форму. Средняя школа встретила её архитектурным холодом. Это было современное здание, выстроенное в скандинавском стиле — стекло, светлое дерево, огромные панорамные окна, пропускающие бледное норвежское солнце, и бетонные стены. Школа казалась гигантским, идеальным аквариумом. Но вода в этом аквариуме была отравлена. Едва Сири вошла в холл, она увидела их. Старые одноклассники. Те самые, от которых она надеялась спрятаться. Они уже сбились в стайки с новенькими, громко смеясь. Один из них указал на Сири пальцем. Она не слышала слов, но по брезгливым взглядам, которыми её тут же окинули незнакомые дети, всё поняла. Её клеймо «Сырки-лохушки» переехало вместе с ней. Шансов на чистый лист не было. На линейке представили новую классную руководительницу. Женщина с мягким лицом и доброй улыбкой начала что-то говорить, но Сири вдруг зажмурилась. Когда она открыла глаза, лицо учительницы исказилось. Кожа посерела, глаза провалились во тьму, а губы растянулись в безумной ухмылке Рин. «Не расслабляйся, Сырка», — прошептал фантомный голос. Сири заморгала, начала остервенело тереть глаза, пока белки не покраснели. Наваждение спало. Перед ней снова стояла обычная женщина. Первая половина дня прошла как в тумане. К ней действительно никто не лез — её просто игнорировали, как пустое место. А потом началась биология. Новый предмет. Новый кабинет, пропахший формалином и старой бумагой.  Там, между доской и шкафом с муляжами человеческих органов, висели огромные, детализированные демонстрационные плакаты. Это была анатомия насекомых. Ряды увеличенных в сотни раз жуков, саранчи и слепней смотрели на класс мертвыми, фасеточными глазами. Сири уставилась на изображение гигантского жука-голиафа в разрезе. Её зрачки расширились, а пульс в ушах начал отбивать ломаный, лихорадочный ритм. Вдруг глянцевая, безупречно гладкая бумага плаката едва заметно дернулась. Сири замерла, перестав дышать. Ей показалось, что краска на рисунке поплыла. Сначала линии стали влажными, а затем из нарисованного брюшка жука, прямо сквозь типографский принт, с тихим, влажным хрустом выдавилась капля густой, черно-зеленой сукровицы. Хитиновый панцирь на плакате раскололся со звуком ломающейся кости. Нарисованные жвалы зашевелились, издавая сухое, леденящее душу щелканье. И в это мгновение кошмар, сорвавшись со стены, преодолел расстояние до её парты и проник внутрь её собственного тела. Под школьной рубашкой Сири почувствовала резкое, судорожное шевеление. Прямо под кожей, в мышечных волокнах предплечий, заворочались тысячи микроскопических, жестких лапок. Они были покрыты мелкими, острыми ворсинками, которые скреблись по внутренней стороне её вен, пробивая дорогу к плечам и шее. Это не было обычной галлюцинацией — Сири физически ощущала, как этот невидимый, ненасытный рой пожирает её изнутри. Они грызли её плоть, превращая мышцы в липкую, пульсирующую кашу. Живые ткани растворялись, уступая место копошащейся массе. Давление за глазами стало невыносимым, горячим. Мир перед ней подернулся мутной, желтоватой пеленой. Сири почувствовала, как её глазные яблоки разбухают, наполняясь густым, зловонным гноем. Кожа век натянулась до предела. И сквозь эту гнилую жижу, раздвигая ткани изнутри, наружу начали протискиваться усатые, глянцево-черные головы жирных тараканов. Их жесткие, зазубренные надкрылья скребли по нежной, воспаленной роговице. Сири сидела с широко распахнутыми глазами, оцепенев от слепого ужаса: она понимала, что если она моргнет, то просто раздавит этих насекомых внутри собственных глазниц, выдавив хрустящие панцири наружу. Воздух в легких закончился. Сири попыталась сделать судорожный вдох, но вместо кислорода её горло заполнил плотный, гудящий, шевелящийся ком. Каждое насекомое внутри неё стремилось наружу, к свету. Вся её гортань была забита лапками и крыльями. Она сидела, намертво стиснув зубы, потому что знала: стоит ей приоткрыть рот хотя бы на миллиметр, стоит попытаться позвать на помощь — и этот ком прорвется. С каждым её словом, с каждым выдохом из её рта будут вылетать огромные, жирные, переливающиеся синевой трупные мухи. Они будут путаться в её волосах, застревать между зубами, пачкать губы липкими, грязными лапками и с жужжанием разлетаться по стерильному классу. Весь кабинет биологии превратился для Сири в одну огромную, хрустящую, гниющую утробу. Голос учительницы, бубнящей что-то о строении простейших, доносился откуда-то из бездны, заглушаемый оглушительным, сводящим с ума шелестом крыльев и звуком пожирания её собственного тела. Она была заперта в мясной клетке, которую медленно уничтожали паразиты. На её лице застыла маска абсолютного, первобытного безумия: бледная кожа, вздувшиеся вены на шее и покрасневшие, полные подступающих слез глаза, уставленные в одну точку на стене. — Сири? У тебя всё нормально? Этот голос прозвучал как удар грома. Острая, резкая вспышка реальности разорвала пелену кошмара, когда теплая, мягкая ладонь учительницы биологии опустилась на её плечо. Сири судорожно, со свистом втянула воздух в легкие, дернувшись всем телом так, словно её ударило током. Окоченевшие пальцы больно впились в край деревянной парты. Она быстро моргнула. Тараканы исчезли. Мухи не вылетели. Под кожей было тихо, лишь бешено колотилось сердце, готовое пробить грудную клетку. На стене по-прежнему висел плоский, безжизненный плакат с жуком-голиафом, тускло поблескивая под лампами дневного света. — Да... — хрипло, едва слышно выдавила она, чувствуя, как по её спине струится холодный, липкий пот. — Всё… хорошо. Когда уроки закончились, Сири почти бежала домой. Она хотела скрыться в своей комнате, закрыть дверь и не дышать. Но на полпути, у кирпичной ограды чужого дома, она замерла. Навстречу ей шли те самые старшие мальчики из начальной школы. Те, кто в последний весенний день ударили её и сказали, что она сгниет. Они были в новой форме престижного лицея, в окружении новых, громких друзей. Их глаза встретились. Мальчишка презрительно скривил губы. У Сири в голове что-то замкнуло. Мир вокруг начал мигать: ослепительно зеленый, кроваво-красный, мертвенно-голубой. Фонари пульсировали, как стробоскопы. Воздух стал густым, голова закружилась так сильно, что её затошнило. Животный страх ударил по нервам. Она сорвалась с места и побежала, не разбирая дороги, путаясь в собственных ногах, лишь бы исчезнуть. Она ворвалась в квартиру, задыхаясь, опоздав на двадцать минут. Йонаса не было. В коридоре стояла Кассандра. Её идеальный маникюр впивался в сложенные на груди руки. Лицо было искажено яростью. — Где ты была? — её голос был тихим, змеиным, но в следующее мгновение сорвался на визг. — Лагерь сделал из тебя окончательную дрянь! Ты забыла о дисциплине, ты никчемная… Удар был стремительным. Кассандра наотмашь ударила её по лицу. Кулак пришелся в нос. У Сири в ушах зазвенело громче будильника, зрение мгновенно расплылось в розовом тумане, во рту появился горячий, железистый вкус крови. Она осела на пол. Крики Кассандры доносились как сквозь толщу воды. Сири медленно моргала, пока её били. Кассандра сорвала с неё форменный свитер, стянула юбку, оставив девочку в одной длинной белой рубашке и колготках. В ход пошло скрученное полотенце, потом провод от зарядки. Удары хлестали по спине, по ногам. Её таскали за волосы. Но Сири почти не чувствовала боли. Она включила свой защитный механизм — она диссоциировала. Её сознание улетело далеко от этого коридора. Она видела залитый солнцем двор детского дома. Маленькая Вика с копной огненно-рыжих волос прыгала по траве, смеясь, пытаясь поймать ладонями желтую бабочку. Бабочка улетела в сосны… Сосны лагеря. Деревянный пирс. Ася, смотрящая на неё льдисто-голубыми глазами, касающаяся её щеки. Очередной жесткий рывок за волосы выдернул Сири из спасительного видения. Реальность обрушилась на неё всей тяжестью. Из глаз хлынули слезы. Она истошно, дико закричала, пытаясь защититься. Она вскинула обе руки вверх, чтобы закрыть голову от летящего провода. В этот момент длинные рукава рубашки задрались почти до локтей. Кассандра замахнулась для нового удара и внезапно замерла. Её рука повисла в воздухе. Взгляд прикипел к тонким детским рукам, от запястий и выше изуродованным десятками багровых, заживающих и свежих порезов. Мясо, рубцы, лопнувшие от удара корки. Грудь Кассандры судорожно дернулась. Она сглотнула так громко, что в наступившей тишине это прозвучало как выстрел. Женщина попятилась назад, словно увидела призрака. Её лицо побледнело. На секунду она потеряла весь свой лоск. Словно пытаясь восстановить контроль над ситуацией, она сделала шаг вперед, пнула Сири ногой в живот — уже без прежней ярости, скорее механически — развернулась и ушла в свою спальню, не проронив ни слова. Сири осталась лежать на полу, хватая ртом воздух. Кое-как, держась за стены, она доковыляла до своей комнаты. Она сползла по стене в самый темный угол. Дверь осталась приоткрытой. У неё началась истерика — настоящий биполярный эпизод. Она то смеялась, размазывая кровь из носа по лицу, то выла, раскачиваясь из стороны в сторону и обхватывая себя окровавленными руками. Спустя полчаса Кассандра вышла из спальни. Она направлялась в ванную, когда её взгляд упал на приоткрытую дверь комнаты Сири. Она не стала врываться. Она остановилась в темном коридоре и посмотрела в щель. Там, в углу, раскачиваясь взад-вперед, сидела маленькая, избитая девочка. И внезапно Кассандра Шварц начала тонуть. Глядя на Сири, она погрузилась в глубины собственной памяти, от которых бежала всю жизнь. Кассандра была женщиной, у которой не было любви. Даже к самой себе. С самого раннего детства она усвоила единственный, неопровержимый закон выживания: в этом мире либо бьешь ты, либо бьют тебя. Перед её глазами всплыло лицо отца — вечно красное, перекошенное от пьянства. У него вместо слов были кулаки. Он бил страшно, методично. Её мать — безмолвная, забитая тень, которая ни разу в жизни не посмела встать между кулаком мужа и телом дочери. Кассандру никто не спас. Никто не присел перед ней на корточки, не вытер кровь с разбитой губы. Вместо этого мать, умирая от очередных побоев, подозвала маленькую Кассандру к своей кровати, пахнущей лекарствами и смертью. Её последние слова были не признанием в любви. Это был приказ, впечатавшийся в подкорку, как проклятие: «Будь жесткой, Касси. Найди себе хорошего мужа. И главное — никогда не окажись снова одна». После смерти матери Кассандра не плакала. Она усвоила урок. Её забрала к себе тетя Агнес, сестра отца. Женщина с большими деньгами, ледяными связями и взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Именно Агнес выковала из запуганного ребенка «настоящую женщину». «Не смей ныть, — говорила Агнес, стягивая на Кассандре корсет приличий. — Муж — это защита. Это твой статус. А дети — это ненужный багаж, паразиты. Если и заводить их, то только с выгодой». Кассандра оказалась талантливой ученицей. Она научилась быть безупречно красивой, удобной, идеально тихой на людях и безжалостно жестокой внутри. Она вышла замуж за Йонаса Шварца. Он был холодным с виду, поглощенным работой, но в нем крылась пугающая Кассандру доброта. Он мог поцеловать её в лоб, когда она болела, мог сказать: «Тебе не нужно быть идеальной со мной». И Кассандра вцепилась в него мертвой хваткой. Он был её щитом от мира. Но потом Йонас захотел ребенка. Для Кассандры это звучало как приговор. Дети — это воплощение слабости, хаоса, шума. Дети разрушают порядок. Но страх потерять Йонаса, страх остаться «неполноценной, пустой женой» и вновь оказаться в одиночестве был сильнее. Тогда Агнес дала ей последний совет: «Возьми из системы. Чужую. Не свою — значит, не жалко. Будет чем привязать мужа». Так в их стерильном, дорогом доме появилась Сири. Кассандра ненавидела её с первого взгляда. Она не искала в ней радости материнства. Она не собиралась растить дочь. Она искала повод доказать Йонасу, что эта затея была ошибкой, и избавиться от девчонки. Но Сири молчала. Девочка терпела всё. И это злило Кассандру до умопомрачения. И теперь, стоя у щели двери в настоящем времени, Кассандра вдруг поняла страшную истину. Она ненавидела Сири не за то, что та была чужой. В этой ломаной, тихой девочке с изрезанными руками было что-то невыносимо напоминающее её саму. Та же слабость. Та же обреченная тишина. И те же глаза, в которых застыл немой вопрос к Богу: «За что?» Кассандра стояла в полумраке, и её идеальные черты лица исказились от ужаса. Она впервые увидела в Сири не грязную детдомовку, а маленькую Кассандру. И впервые за всю свою жизнь она испугалась того монстра, которым стала сама. Она смотрела, как Сири раскачивается в углу, и где-то глубоко, под броней жестокости и заветами тети Агнес, робко шевельнулась мысль. Мысль о том, что, возможно, на одно крошечное мгновение, у нее еще есть шанс не убить этого ребенка. Шанс разорвать этот проклятый круг.