Кровавый Перрон

После того как дверь спальни закрылась, тишина в квартире стала оглушительной, почти осязаемой. Кассандра сидела на краю своей идеально заправленной двуспальной кровати и смотрела в одну точку на ворсистом ковре. Впервые в жизни её безупречный, выверенный до миллиметра фасад дал трещину. Перед её глазами, словно выжженные каленым железом, стояли тонкие предплечья Сири, исполосованные багровыми шрамами. В этой тихой, сломанной девочке Кассандра увидела не чужого, ненавистного ребенка, а саму себя. Ту самую забитую маленькую Касси, которая когда-то сидела в темном углу, ожидая очередного удара пьяного отца. Она вдруг осознала, что стала тем самым чудовищем, от которого так отчаянно бежала всю свою жизнь. Этот липкий, парализующий страх сжал её горло. Кассандра задыхалась в собственном доме. Ей нужен был кто-то, кто снова забетонирует эти трещины в её сознании, кто вернет ей холодный рассудок. Не сказав Йонасу ни слова правды, сославшись на внезапную болезнь дальней родственницы, она спешно собрала сумку и сбежала к единственному человеку, способному заморозить её чувства — к тете Агнес. Йонас был в ярости. Его лицо, обычно спокойное и слегка отстраненное, пошло красными пятнами. Он мерил шагами просторную гостиную, раздраженно забрасывая вещи в дорожный чемодан. У него намечалась важнейшая командировка, отменить которую было физически невозможно, а внезапный, истеричный отъезд жены ломал все планы. Оставить Сири одну на целую неделю было рискованно, но выбора не оставалось. В вечер перед своим отъездом он усадил девочку за кухонный стол. Воздух между ними казался тяжелым, пропитанным невысказанной тревогой. — Слушай меня внимательно, Сири, — сказал Йонас, стараясь скрыть раздражение за монотонным тоном. — Дверь запирать на все обороты. Никому не открывать. Еда в холодильнике, телефон на тумбочке. Я буду звонить каждый вечер. Сири кивала, но его голос доносился до неё словно сквозь толщу мутной, холодной воды. После того страшного биполярного эпизода в углу комнаты она чувствовала себя так, будто её тело было сделано из тончайшего, потрескавшегося стекла. Каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах. Но страшнее всего была пустота в голове. Из-за практически полного отказа от еды — Сири могла заставить себя проглотить лишь пару глотков воды и сухую корку хлеба за весь день — её физическое здоровье стремительно летело в пропасть. Головокружения стали её постоянными спутниками, а истощенный, голодающий мозг начал выдавать пугающие, искаженные картины реальности, смешивая бред и явь в один непрерывный кошмар. Эта неделя одиночества совпала с первыми днями в новой средней школе. Каждый день, проведенный в стеклянных, безупречно чистых коридорах, становился для Сири изощренной психологической пыткой. Если в первый день её просто игнорировали, то к третьему ситуация кардинально изменилась. Шепотки за спиной переросли в откровенные смешки. Взгляды старых одноклассников и их новых приятелей становились всё более цепкими, липкими, оценивающими. Они принюхивались, как стая хищников, почуявших запах слабости, безошибочно распознавая в её сгорбленной фигуре идеальную жертву. На одном из уроков рисования класс получил задание написать портрет человека. Сири, сжимая в дрожащих, ледяных пальцах влажную кисть, старательно выводила на плотной, шероховатой бумаге очертания девичьего лица. У неё действительно получалось. Из-под тонкого ворса кисти выходили мягкие линии подбородка, большие, грустные глаза, точеный нос. Но внезапно, прямо на её глазах, влажные акварельные мазки и графитные контуры начали жить своей, чудовищной жизнью. Губы нарисованной девушки искривились в злобной, неестественной усмешке. Краска потекла, искажая пропорции, и изо рта выдвинулись длинные, желтоватые клыки, похожие на звериные резцы. Сири замерла, перестав дышать. Из нарисованных ушей, прямо по белоснежному листу, пульсирующими, густыми толчками начала сочиться карминно-красная кровь. Она была слишком реальной — не полупрозрачной акварельной водичкой, а вязкой, темной жидкостью. Сири казалось, что она даже чувствует тошнотворный, тяжелый металлический запах настоящего железа, который мгновенно забил её ноздри. Но самое страшное началось секундой позже. Прямо из пустоты белого листа, прорывая бумагу с мерзким треском, вынырнула огромная пластиковая бритва. Это была обычная, громоздкая женская бритва для ног — с широкой пластмассовой ручкой и несколькими рядами тупых, зазубренных лезвий. Сири содрогнулась. Сама она никогда не использовала ничего подобного. Её тайным спасением, её личным, контролируемым ритуалом всегда было тонкое, одинокое хирургическое лезвие. Острое, как скальпель, оно делало чистые, аккуратные надрезы, принося тишину. Но эта бритва на рисунке была орудием мясника. Невидимая рука с чудовищной силой вдавила пластиковую головку с кассетой в нарисованное лицо и потащила вниз. Бритва начала безжалостно, методично перемалывать бумажную плоть. Лезвия с влажным, чавкающим хрустом сдирали кожу девушки слоями, срезая нарисованные щеки, вырывая куски мяса и обнажая белые кости черепа. Сири слышала этот звук — звук того, как тупые ножи кромсают живое, сопротивляющееся тело, превращая красивое лицо в кровавый, пульсирующий фарш. Нарисованная девушка дергалась в агонии, её глаза бешено вращались в глазницах, а из разорванного, искромсанного рта вырывался беззвучный, захлебывающийся крик. Кусочки изодранной, окровавленной бумаги и ошметки перемолотой плоти, казалось, летели прямо Сири в лицо, прилипая к её собственным щекам. Бритва ездила взад и вперед, сдирая слои, смешивая графит, красную краску и воображаемое мясо в единую гниющую массу. Ужас парализовал Сири, её горло сдавило ледяным спазмом. Она задохнулась и попыталась отшатнуться от парты. Её рука судорожно дернулась, и она с размаху опрокинула пластиковый стаканчик с грязной водой, в которой до этого споласкивала кисть от темно-синей акварели. Насыщенный, грязновато-сапфировый ручеек стремительно пополз по столу и хлынул на бумагу. Синяя вода залила искромсанное лицо, смывая кровавое месиво, растворяя жуткую бритву и впитываясь в те места, где должны были быть волосы. Галлюцинация захлебнулась. Картина мгновенно перестала быть страшной. Клыки растаяли в воде. Изуродованная плоть и запах железа исчезли. Перед Сири, тяжело дышащей и дрожащей всем телом, лежал испорченный портрет девушки с удивительными, глубокими синими волосами, по которым растекались безмятежные водяные разводы. Завороженная этим зрелищем, Сири вдруг поймала себя на мысли, что эта испорченная синева выглядит спасительно. — Я хочу стать ею, — едва слышно прошептала девочка. Идея окрасить собственные волосы в цвет грозового неба завладела её воспаленным разумом. Она думала об этом весь оставшийся школьный день. И на следующий тоже. Эта мысль стала её единственным щитом от реальности. Развязка наступила на пятый день. После последнего звонка Сири попыталась незаметно ускользнуть к выходу, но путь ей преградили. На этот раз это были не мальчишки. Это была стайка ухоженных, жестоких девочек. Они решили выслужиться перед местными хулиганами, показать, что тоже умеют ломать чужие жизни. Они окружили Сири плотным кольцом. — И куда это мы собрались, Сырка? — нараспев протянула одна из них, высокая блондинка с идеальным французским маникюром, перегородив дорогу. — Думаешь, так легко спрячешься от нас? — Отпустите... — прохрипела Сири, судорожно вжимаясь лопатками в холодную стену и пятясь назад. — Такой жалкой тряпке не место в нашей школе. Меня от одного твоего вида тошнит, — выплюнула другая, с темным каре. Она не стала ждать. Девочка сделала резкий выпад вперед и с садистским наслаждением намотала на кулак длинные, тонкие волосы Сири, которые та бережно отращивала до самых лопаток. Рывок был такой силы, что у Сири потемнело в глазах, а на ресницах моментально выступили слезы от обжигающей боли в корнях. — Пошла! — рявкнула темноволосая, с силой дернув её за собой. Сири потеряла равновесие. Её школьные туфли заскользили по гладкому линолеуму, колени предательски подогнулись. Она спотыкалась, пытаясь ухватиться дрожащими руками за воздух, за гладкие крашеные стены коридора, но пальцы лишь беспомощно соскальзывали. Две другие девочки тут же подскочили с боков и подхватили её под руки, больно впиваясь острыми ногтями в плечи сквозь тонкую ткань форменной рубашки. Они волокли её по пустому, гулкому коридору, как сломанную тряпичную куклу. Её ноги заплетались, она несколько раз почти падала на колени, но жестокая, намертво сжатая хватка на волосах заставляла её выгибать шею назад. Сири приходилось семенить на цыпочках, глядя в потолок и задыхаясь от боли, не имея возможности даже закричать. Впереди показалась тяжелая дверь женского туалета. Блондинка, шедшая впереди, с размаху пнула её ногой. Дверь со скрипом распахнулась, впуская их в тесное помещение, залитое мертвенно-бледным, гудящим светом люминесцентных ламп. Сири грубо втащили внутрь. Девочка, державшая её за волосы, с силой толкнула её в спину. Сири кубарем полетела вперед, проскальзывая подошвами по влажному, скользкому кафелю. За её спиной с тяжелым, оглушительным стуком захлопнулась массивная дверь, а в следующую секунду раздался сухой металлический щелчок повернутого замка. Путь к спасению был отрезан. Воздух здесь был спертым, он пах дешевым лимонным мылом, влажной туалетной бумагой и едкой хлоркой. Сири попыталась вырваться, вскочить на ноги и броситься к выходу, но её тут же перехватили и со всей дури швырнули к умывальникам. Девочка не успела выставить руки для защиты. Она с размаху ударилась лицом о жесткий, ледяной край фаянсовой раковины. Боль вспыхнула ослепительной белой звездой в черепе, придясь точно на тот самый ушиб, который совсем недавно оставил тяжелый кулак Кассандры. Тонкая кожа на скуле треснула, под глазом моментально начал наливаться багровый, пульсирующий жаром отек. Девочки за спиной синхронно загоготали. Эхо многократно усилило этот звук, превратив его в демонический хор. — Смотрите-ка, а Сырка-то уже побитая! — засмеялась блондинка, подходя ближе и брезгливо рассматривая лицо жертвы. — Дома тоже всех достала? Пока Сири дезориентированно пыталась удержаться на ногах, судорожно вцепившись побелевшими пальцами в край раковины и капая кровью на белый фаянс, чьи-то чужие, грубые руки со спины собрали её волосы. Их стянули в тугой хвост на затылке с такой силой, что кожа на лбу натянулась. Раздался металлический, лязгающий звук — из розового школьного пенала, украшенного стразами, появились длинные, острые канцелярские ножницы. С мерзким, хрустящим звуком толстые лезвия сомкнулись на прядях. Сири замерла. Её сердце пропустило удар, а глаза расширились от первобытного ужаса, когда она увидела в зеркале, как в грязную раковину с тихим шелестом падают её собственные длинные, светлые волосы. Девочки не стали стричь её налысо или под корень — они сделали нечто более унизительное. Они обрубили её волосы грубыми, кривыми срезами, оставив рваные, изуродованные концы жестко биться о её выступающие ключицы. Сири смотрела в зеркало на то, как её волосы, теперь едва достающие до ключиц, торчат в разные стороны жалкими, обкромсанными сосульками. Острые, неровные края царапали бледную кожу шеи. Эта уродливая, издевательская стрижка превратила её в пугало, в живую мишень для насмешек. Но этого им показалось мало. Опьяненные собственной безнаказанностью, они решили довести дело до конца. Под дружный, стервозный визг её снова схватили за затылок. Девочки навалились на неё всем весом, скручивая руки, и безжалостно макнули лицом прямо в открытый унитаз в одной из кабинок. Кто-то с силой, со смехом нажал на кнопку слива. Ледяная, грязная вода с ревом ударила в нос и приоткрытый от ужаса рот. Сири захлебывалась. Её руки отчаянно молотили по воздуху, сбивая костяшки о пластиковые перегородки, она мычала под водой, пытаясь вырваться, но её держали крепко, вдавливая шею в стульчак. Когда её наконец рывком выдернули наружу, она судорожно, со свистом глотала воздух, кашляя и отплевываясь. По её избитому лицу стекала зловонная вода вперемешку со слезами и кровью из разбитой скулы. Кто-то из мучительниц грубо, прямо пальцами запихнул ей в рот плотный ком сухой, шершавой туалетной бумаги. — Жуй и глотай, уродка! — крикнула темноволосая прямо ей в ухо, больно дернув за оставшиеся короткие пряди. — Заорешь — мы тебя вообще на лысо бритвой побреем! Вкус строительной пыли и сухой целлюлозы, забившей горло, вызвал жестокий, выворачивающий наизнанку рвотный позыв. Но именно этот момент абсолютного, запредельного унижения, когда она стояла на коленях в луже воды, униженная и остриженная, придал Сири животной, отчаянной силы. С диким, задушенным воплем, выплюнув бумажный ком, она рванулась вперед всем телом. Она пиналась, царапалась ногтями вслепую, оттолкнув ближайшую обидчицу двумя руками с такой яростью, что та потеряла равновесие и с оглушительным грохотом отлетела спиной к кафельной стене кабинки. Не помня себя от ужаса и адреналина, позабыв брошенный на мокром полу рюкзак, Сири дрожащими руками рванула задвижку на входной двери, вылетела из туалета в коридор и со всех ног бросилась к выходу из школы. Они гнались за ней. Топот ног и злобные, издевательские крики преследовали её по улице, подгоняя в спину, как затравленного, раненого зверя. Сири бежала, совершенно не разбирая дороги, задыхаясь, чувствуя, как огнем горят легкие и как привкус крови смешивается во рту с мерзким вкусом размокшей бумаги. Увидев спасительную, ярко освещенную вывеску небольшого аптечного киоска, где продавались бытовые мелочи, таблетки и косметика, она резко, едва не поскользнувшись на тротуаре, свернула туда. Девочка рыбкой юркнула вглубь помещения, скрывшись за высокими металлическими стеллажами с шампунями. Её преследовательницы, не сбавляя скорости, с хохотом пробежали мимо по улице, так и не заметив её отчаянного маневра. Сири осела на грязный линолеум, прячась за стойкой. Её грудь ходила ходуном. И тут, подняв заплаканные глаза, она увидела её. На нижней полке, прямо на уровне её лица, стояла картонная коробочка с дешевой краской для волос. Ярко-синей. Точно такого же цвета, как та грязная вода на рисунке. В голове девочки уже не осталось места для рациональных мыслей, совести или страха перед наказанием. Ей было нечего терять. Её мир уже был разрушен до основания. Она схватила коробку мертвой хваткой, вскочила на ноги и выбежала из магазина прямо на улицу. — Эй! А ну стой, воровка! — раздался позади возмущенный крик продавщицы. Но эти слова тонули в гуле пульсирующей в висках крови. Сири бежала домой так быстро, как только могли её истощенные ноги. Дрожащими руками повернув ключ в замке, она ввалилась в пустую прихожую. И тут же истошно закричала. Ей показалось, что из сумрака коридора на неё шагнули Йонас и Кассандра. Их лица были вытянутыми, серыми, как у высохших трупов. Их длинные, костлявые пальцы тянулись прямо к её горлу, безжалостно сжимая невидимую удавку. Воздух мгновенно покинул легкие Сири. Это была галлюцинация огромной, сокрушительной силы. Она билась в невидимых руках, хрипя и захлебываясь слезами. Чтобы не сойти с ума, чтобы вырваться из иллюзорной хватки приемных родителей, Сири на четвереньках поползла на кухню. Она дотянулась до нижнего ящика стола, выхватила первый попавшийся кухонный нож и, не раздумывая ни секунды, с силой полоснула себя по бедру прямо сквозь ткань школьной юбки. Жгучая, ослепительная боль прошила тело молнией. Девочка взвыла во весь голос, оседая на холодный кафель, но монстры мгновенно исчезли. Комната снова стала просто кухней. Боль всегда работала. Боль была единственным честным якорем в её распадающемся мире. Оставив на полу цепочку красных капель, она проковыляла в ванную, всё еще сжимая в руках украденную коробку. Процесс окрашивания был хаотичным и грязным. Сири выдавила едкую, аммиачную пасту прямо на ладони и начала лихорадочно втирать её в свои изуродованные, грязные после унитаза обрубки волос. Синий пигмент идеально, намертво ложился на её природный светло-русый цвет, въедаясь в кожу головы, пачкая лоб, уши и шею. Она сидела на бортике ванной, ожидая, пока время сделает свою работу, и раскачивалась из стороны в сторону, бормоча что-то нечленораздельное. Смыв состав теплой водой, она медленно подняла взгляд на зеркало и замерла. Оттуда на неё смотрел совершенно чужой человек. Девочка с рваной, неестественно синей копной мокрых волос, огромным синяком на пол-лица, измученными, ввалившимися глазами и синими пятнами краски на щеках, похожими на трупные пятна. Ужас содеянного внезапно обрушился на неё. Она начала рыдать, всхлипывая так сильно, что плечи дергались. — Забери меня отсюда... пожалуйста, забери, — шептала Сири своему синеволосому отражению, умоляя эту жуткую незнакомку спасти её, потому что старой Сири больше не существовало. Пока синие капли стекали по фаянсу раковины, смешиваясь со слезами, в роскошном, холодно обставленном особняке далеко за городом Кассандра мерила шагами кабинет тети Агнес. Старая женщина сидела в антикварном кресле с высокой спинкой, невозмутимо наблюдая за племянницей поверх чашки дорогого английского фарфора. Кассандра была измотана собственными мыслями. Она остановилась посреди ковра и, сжимая дрожащие руки в кулаки, произнесла прерывающимся голосом, полным несвойственной ей уязвимости. — Я делаю правильно, Агнес? — спросила она, глядя в пол. — Может, я… не та, кем себя считала? Я начинаю видеть в этой девчонке себя. Когда я ударила её, когда я увидела её шрамы... я вспомнила отца. Я вспомнила, как сидела в том же углу. Агнес поставила чашку на блюдце с сухим, хлестким стуком, прозвучавшим как выстрел. Её губы скривились в ледяной, презрительной усмешке. — Глупая, сентиментальная девочка, — процедила старуха, и её голос был подобен удару хлыста. — Если ты начнешь жалеть этот мусор — всё кончено. Твоя жизнь будет кончена. Ты хочешь, чтобы эта ненормальная разрушила твой идеальный брак? Ты хочешь потерять Йонаса? Он сбежит от тебя, когда поймет, что ты не справляешься с ролью матери. Кассандра вскинула голову, ловя каждое слово тетки, как заклинание. — Избавься от неё, — чеканила Агнес. — Но сделай это умно. Не кулаками, Кассандра. Кулаки — это удел твоего ничтожного отца. Действуй через врачей. Через систему. Докажи Йонасу, что она безумна и опасна. Пока не стало слишком поздно. И эти слова подействовали как идеальное противоядие. Остатки человечности мгновенно испарились из Кассандры, уступив место расчетливому, хирургическому холоду. План родился мгновенно. Они выставят Сири сумасшедшей. Кассандра дождется приезда Йонаса и аккуратно, со слезами на глазах, покажет ему её изрезанные руки и бедра. Она покажет ему её неадекватное поведение, её новые, жуткие синие волосы и синяки, которые та «наверняка поставила себе сама». Они убедят Йонаса, что девочка представляет смертельную угрозу для самой себя, и навсегда запрут её в психиатрической клинике. Проблема будет решена чисто, чужими руками. Слушая Агнес, Кассандра невольно вспомнила тот день, когда всё началось. Тот день, когда она выбрала Йонаса своей жертвой. Это был музей современного искусства. Гулкая тишина пустых залов. Кассандра стояла перед какой-то абстрактной, бессмысленной картиной, выстраивая позу так, чтобы свет из окна выгодно подчеркивал её точеный профиль. — Красиво, не правда ли? — раздался рядом глубокий, чуть неуверенный мужской голос. Она обернулась. Это был Йонас. У них завязался долгий разговор об искусстве, в котором Кассандра мастерски играла роль тонко чувствующей, ранимой интеллектуалки. Она очаровала его своей мнимой хрупкостью. Он пригласил её на свидание, и она согласилась, уже тогда начав плести свою паутину. Она была воплощением милосердия и нежности ровно до того момента, пока они не поставили подписи в документах о браке. У них даже не было пышной свадьбы — только сухая регистрация. И сразу после этого маска спала навсегда. Кассандра начала методично, шаг за шагом забирать власть над ним, превращая его из партнера в удобный, безотказный инструмент, обеспечивающий её комфорт. А ведь Йонас когда-то был совсем другим человеком. Он вырос в благополучной, любящей семье, хоть и без отца. Он впитал от своей невероятно доброй матери идеалы честности и взаимопомощи. У него была младшая сестра, которую он обожал больше жизни, и светлое, перспективное будущее. Но поступив в университет на экономический факультет, он столкнулся со свободой, к которой не был готов. Сосед по комнате в общежитии втянул его в водоворот студенческих вечеринок. Алкоголь, сигареты, пропущенные лекции — наивный Йонас поддался чужому влиянию, потеряв себя в этом угаре. Беда пришла внезапно. Его маленькая сестра тяжело заболела. Требовались колоссальные деньги на экспериментальное лечение за границей. В одночасье Йонас протрезвел. Он бросил пить, разорвал все связи с псевдодрузьями и начал работать на износ. Он хватался за любые подработки на кафедре, забыв про сон и еду, экономя каждую копейку. Он собрал почти всю нужную сумму, но время было безжалостно упущено — девочка умерла на больничной койке. Его мать, не выдержав горя и видя в сыне лишь оступившегося гуляку, так и не узнав о его героических, отчаянных попытках спасти сестру, вскоре ушла вслед за ней. Она умерла, оставив Йонасу в наследство лишь горькое разочарование, застывшее в её глазах. Совершенно раздавленный всепоглощающим чувством вины, Йонас был готов сдаться. Но его невероятное упорство во время подработок заметил один из влиятельных профессоров экономики. Этот важный человек взял Йонаса под свое крыло, вытащил его из депрессии и вылепил из него блестящего специалиста. С тех пор Йонас жил с зияющей дырой в груди. Его навязчивое желание иметь детей, его слепое стремление усыновить Сири — всё это было лишь отчаянной попыткой вернуть кармический долг своей погибшей сестре. Это была попытка доказать матери на небесах, что он способен быть хорошим человеком, способным отцом и надежным защитником. И именно на этом чувстве вины так виртуозно играла Кассандра. Напитавшись ядом тети Агнес и вооружившись своим безупречным планом, Кассандра вышла из особняка. Она села за руль своего дорогого автомобиля. Мотор хищно заурчал, разрезая вечернюю тишину. Она ехала домой, абсолютно спокойная и готовая разыграть последний акт этой трагедии, в финале которой для маленькой, изломанной девочки с синими волосами уже была приготовлена палата с мягкими стенами.