Кровавый Перрон

Когда в замке входной двери повернулся ключ, Сири замерла посреди своей комнаты, сжимая в побелевших пальцах испачканное синей краской полотенце. Она ждала крика. Ждала удара. Ждала, что сейчас её швырнут на пол и начнут избивать за этот чудовищный, неестественный цвет волос, за испорченную одежду, за сам факт её жалкого существования. Дверь спальни тихонько приоткрылась. На пороге стояла Кассандра. На ней было безупречное бежевое пальто, ни один волосок не выбился из её идеальной укладки. Её холодные глаза окинули сгорбленную фигуру девочки, задержались на изуродованных, рваных синих прядях, торчащих во все стороны, на синяке в пол-лица и следах краски на шее, похожих на трупные пятна. Внутри Кассандры всё клокотало от брезгливости, но план, рожденный в кабинете тети Агнес, требовал ювелирной игры. Вместо того чтобы сорваться на визг, женщина вдруг... мягко, почти тепло улыбнулась. — Ого... — тихо произнесла Кассандра, прикрыв за собой дверь. — Это твой новый образ? Сири вздрогнула, как от удара током. Она вжала голову в плечи, ожидая подвоха, не в силах произнести ни звука. Кассандра сделала плавный шаг вперед, её взгляд скользнул по обрезкам светлых волос, всё еще прилипшим к школьной юбке девочки. — Что случилось, милая? — голос приемной матери струился, как густой, сладкий сироп. — Кто это с тобой сделал? Сири молчала. Её глаза, полные первобытного, животного ужаса, метались по лицу Кассандры. Почему она не бьет? Почему она так смотрит? Сири не дышала. В её воспаленном мозгу метались обрывки панических мыслей: «Она убьет меня. Она сейчас меня убьет. Почему она молчит? Ударь. Ударь меня, пожалуйста, только не смотри так. Почему ты так смотришь?» — Идем, — Кассандра протянула свою ухоженную руку, и Сири, повинуясь какой-то гипнотической, парализующей воле, позволила увести себя в ванную. Женщина усадила её на край фаянсовой раковины. Достала из шкафчика свои дорогие, острые парикмахерские ножницы. И пока Сири сидела, не смея дышать, пытаясь разгадать эту страшную головоломку, Кассандра принялась методично, прядь за прядью, выравнивать обрубленные концы. Холодный металл касался шеи Сири, но женщина действовала аккуратно. Она подровняла рваную челку, придавая синему безумию на голове девочки хоть какое-то подобие формы. И всё это время на губах Кассандры играла эта мягкая, понимающая, жуткая улыбка. Вечером вернулся Йонас. Он вошел в прихожую, стягивая галстук, и замер. В коридоре стояла Сири. Её синие волосы, короткие и ровные, контрастировали с  бледной кожей и огромным фингалом под глазом. Портфель выпал из рук Йонаса. В его глазах мелькнул не просто испуг — это был парализующий страх. Этот синий цвет, эта аура сломленного бунта вдруг ударили его под дых. Он вспомнил свое прошлое. Вспомнил ту свободу и тот мрак, в который погружался в юности, вспомнил, как сам когда-то хотел выкрасить волосы, чтобы бросить вызов миру. Вспомнил своего друга, сгинувшего в пьяном угаре. И, самое страшное, он увидел в этих потухших глазах взгляд своей умирающей сестры. Он не сказал Сири ни слова. Его челюсти сжались. Он просто отвернулся и быстрым, почти беглым шагом ушел в свою спальню, плотно закрыв за собой дверь. Этой ночью время в доме начало растягиваться, как вязкая смола. Сири лежала в своей постели. Она не чувствовала ничего. Ни страха, ни боли, ни голода. Внутри образовалась звенящая, космическая пустота. Она с пугающим спокойствием, проводила лезвием по своим бедрам. Кровь текла по коже, но Сири не плакала. Боль ушла. А вместе с ней ушло и желание существовать. Она поднялась с кровати так медленно, словно её суставы заржавели, а тело окончательно перестало ей принадлежать. Кровь на бедрах уже начала подсыхать, стягивая кожу липкой, зудящей коркой, но Сири этого почти не чувствовала. Как сомнамбула, ведомая невидимой, жестокой нитью, она подошла к большому окну. Её ледяные пальцы легли на гладкий металл ручки. Щелчок показался оглушительным в мертвой тишине комнаты. Сири потянула створку на себя, и в спальню тут же с хищным воем ворвался пронизывающий, колючий ночной ветер. Он безжалостно ударил её по лицу, растрепав изуродованные, жесткие синие обрубки волос. Девочка забралась на широкий подоконник. Ступни обожгло холодом пластика. Она обхватила руками острые коленки и свесила босые ноги вниз, в зияющую пустоту. Когда-то, целую вечность назад, маленькая, еще светлая Сири любила так сидеть по вечерам. Теперь фонари внизу казались лишь грязными, размазанными пятнами желтка на черном, шершавом асфальте. Сири смотрела вниз, и высота гипнотизировала её, тянула к себе невидимыми, мягкими лапами. Тишина в её голове сменилась шепотом — детским, наивным и оттого еще более жутким. — Я никому не нужна... — её надломленный, тоненький голосок смешался с гулом ветра. Она говорила в пустоту, словно объясняя невидимому собеседнику правила очень грустной игры. — Знаешь, когда фломастер засыхает, его просто выбрасывают в мусорку. Он больше не рисует красиво. А я... я засохла. Я всё порчу. Она наклонила голову вбок, рассматривая свои шрамы при свете уличных ламп. — Я бракованная игрушка. Заводской брак. Таким отрывают голову или прячут на самый нижний этаж в шкафу, чтобы гости не увидели. Кассандра сегодня улыбалась... Она так мягко на меня смотрела. Знаешь почему? — Сири тихо, жутко хихикнула, и этот звук был похож на хруст стекла. — Потому что она всё поняла. Она смотрела на меня, как на мертвого хомячка. Она знает, что я скоро кончусь. И ей больше не придется пачкать об меня свои красивые, чистые руки. Сири перевела пустой взгляд на асфальт. Ветер раскачивал её худенькое тело. — А Йонас... мой папа... Он даже не стал кричать за синие волосы. Он просто посмотрел и ушел. Он устал меня чинить. Я так сильно сломалась, что клей уже не поможет. Я просто испорченный, грязный рисунок. А когда рисунок не получается, его нужно порвать на мелкие кусочки и смыть в унитаз. Девочка тяжело, судорожно сглотнула. Её голос задрожал от первобытного страха, но в нем звучала страшная, детская решимость. — Мне очень страшно. Я боюсь, что будет громкий хруст, когда я упаду. Вдруг будет очень больно? Но... но внутри болит еще сильнее. Там монстры. Они меня кусают каждую секунду. Если я сделаю шаг, я просто усну. Я разобьюсь, меня подметут в совочек, как мусор, и всем станет так хорошо. В доме снова будет чисто. Я должна это сделать. Она говорила с собой еще долго, укачивая свой страх этими детскими, страшными уговорами. Наконец, ветер стих на секунду, словно ожидая. Сири закрыла глаза. Глубоко, до боли в ребрах, вдохнула морозный воздух. Она разжала руки, отпуская колени, и медленно прогнулась вперед, перенося центр тяжести. Она уже чувствовала, как гравитация ласково берет её за плечи, чтобы потянуть вниз, в темноту... И тут ночной кошмар сорвался с цепи. Мощный, ураганный порыв ветра, похожий на невидимый, яростный кулак, с оглушительным ревом ударил снаружи по стеклу. Тяжелая оконная створка, сорванная с петель потоком воздуха, с пугающим, пушечным грохотом захлопнулась прямо перед её лицом. Удар был такой силы, что Сири буквально смело с подоконника. Она отлетела назад, кубарем полетев на пол спальни. Девочка с глухим стуком приземлилась спиной на ковер, больно ударившись затылком. Воздух выбило из легких. Она лежала в липкой, непроглядной темноте комнаты, широко распахнув глаза. Тело оцепенело. Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Всю оставшуюся, бесконечно долгую ночь Сири так и не сомкнула глаз. Она лежала на спине, глядя в черный потолок. Внутри неё бился животный, парализующий, липкий ужас — она до одури, до тошноты испугалась этой внезапной смерти, испугалась того шага, который почти сделала. Её трусливое тело отчаянно хотело выжить. Но её душа... её душа абсолютно, категорически не хотела жить. Она застряла в этом чудовищном лимбе между страхом умереть и невыносимостью существования. Слезные железы, словно сломанный кран, работали рефлекторно. Соленая, горячая влага непрерывным, тихим потоком лилась из уголков её неморгающих глаз, стекая по вискам и заливаясь прямо в уши. Но Сири не всхлипывала. Её грудь не дергалась от рыданий. Лицо оставалось мертвой, расслабленной маской. Она не плакала душой — там больше нечем было плакать. Она просто протекала слезами в темноту, как сломанная, забытая на полу вещь. А за стеной, в спальне Йонаса, всё рушилось. Мир ломался на куски с каждой секундой, напряжение сгущалось, уплотнялось, заставляя воздух вибрировать. Йонас сидел на краю кровати. Он нервно, безостановочно тряс ногой, его дыхание срывалось. Перед глазами стояли синие волосы Сири. Он не мог успокоиться, паника захлестывала его, как цунами, всё быстрее, быстрее, хуже, темнее. Его идеальная семья оказалась фальшивкой, его отцовство — провалом. Он чувствовал, как задыхается в собственной беспомощности. Дверь неслышно приоткрылась. В комнату скользнула Кассандра. Она безошибочно почувствовала запах крови — его моральной слабости. Она опустилась перед ним на колени и взяла его трясущиеся руки в свои. — Йонас... — её голос дрожал от мастерски сыгранных слез. — Я больше не могу скрывать это от тебя. Она начала свой монолог. Ложь лилась из её рта плавно, как яд. Она рассказала ему, что Сири с самого начала была «странной». Что девочка сама наносит себе эти страшные увечья, наслаждаясь процессом. — Ты видел её сегодня? — Кассандра всхлипнула, заглядывая ему в глаза. — Она выкрасилась в синий, Йонас. Знаешь зачем? Она сказала мне... она сказала, что так её никто не узнает, когда она прикончит нас во сне. Я нашла её в ванной с ножницами, она в припадке обрубила себе волосы! Я... я просто попыталась подровнять их, чтобы ты не так сильно испугался, когда придешь, чтобы в школе её не затравили. Я всегда, всегда пыталась защитить нас. Защитить её от самой себя! Но она слетела с катушек, Йонас. Она безумна. — Нет... нет, Касс, это невозможно, она же ребенок... — Йонас замотал головой, отказываясь верить, но его сопротивление было жалким. Кассандра давила. Приводила факты, сыпала деталями, которых не было, выворачивала наизнанку каждый взгляд Сири. И Йонас сломался. Он поверил. Из его глаз хлынули слезы. Огромный, сильный мужчина разрыдался, уткнувшись лицом в плечо своей жены, как потерянный, испуганный ребенок, как слепой котенок. Он плакал о том, что стал плохим отцом, что он любит Сири, но смертельно боится того, что творится в её голове. Он хочет для неё здоровья, хочет, чтобы она жила нормально, но не знает, как спасти её. — Мы можем помочь ей, любимый, — прошептала Кассандра, глядя поверх его трясущейся головы с абсолютно пустым, ледяным выражением лица, не чувствуя ни капли жалости. — Мы сдадим её на лечение. К лучшим врачам. Там её исправят, и она сможет жить здоровую жизнь. Это наш родительский долг. И Йонас, дрожа в её крепких объятиях, задыхаясь от боли и страха за свою маленькую девочку, согласился. На следующий день пара сидела в кожаных креслах в кабинете дорогого психиатра. Кассандра с трагичным, гордым видом несла свой крест, перечисляя придуманные и реальные симптомы Сири, пока Йонас сидел рядом, обхватив лицо руками, сдерживая рвущиеся наружу рыдания. Психиатр, солидный мужчина в очках, даже не увидев пациента, мгновенно уловил запрос этих влиятельных, богатых людей. С ними не хотелось спорить. Врач что-то записал в карту и свел всё к одной удобной формулировке, оправдывающей длительное удержание:«Шизотипическое расстройство личности с преобладанием деструктивных аффективных вспышек и эпизодами психоза». Звучало как приговор. Безоговорочный, каменный приговор для ребенка, у которого не было ни адвокатов, ни независимых экспертов. Они договорились, что через пять дней Сири поступит в закрытое отделение. В тот же день Йонас позвонил в школу и навсегда забрал её документы. В воскресенье, накануне начала новой учебной недели, Йонас вошел в комнату Сири. Его руки дрожали, когда он взял её тонкие, ледяные ладошки. Натянув на лицо самую теплую улыбку, на которую был способен его разбитый разум, он сказал: — Сири... мы едем в весёлую поездку. Через пять дней мы уедем далеко-далеко. Поэтому я забрал твои документы из школы. Тебе больше не нужно туда возвращаться. Через три дня мы выезжаем. Дорога будет долгой. Собери свои вещи. Глаза Сири расширились. Сердце, казалось, впервые за месяцы забилось ровно. В школу не надо? Не будет тех жестоких девочек? Она поедет в поездку с Йонасом, и у нее будет возможность побыть с ним... А Кассандра... может, она не зря улыбалась в ванной? Может, она увидела её новые синие волосы и поняла, что Сири другая? В груди девочки робким, теплым ростком начала пробиваться надежда. Самое жестокое чувство на свете. Она простила Кассандру. Всего за несколько часов она надумала себе идеальную жизнь: как они уедут далеко от этого мрачного района, как она пойдет в новую школу, где у нее появятся друзья. Слезы счастья выступили на её глазах. Схватив карандаш, она склонилась над столом. Она нарисовала их троих: Йонаса, Кассандру и себя, держащихся за руки на фоне солнца. Когда она, дрожа, протянула этот листок Йонасу, её рукава задрались. Он увидел свежие, кровавые порезы. И этот вид окончательно убедил его в правоте жены. Сири опасна для себя. Он должен её отдать. Он оставил рисунок на столе и вышел. Кассандра, зайдя следом, презрительно фыркнула, скомкала листок и швырнула его в мусорное ведро. Через три дня Сири была готова. Она сидела на заднем сидении машины с небольшим рюкзаком на коленях, глядя на удаляющийся дом, не зная, что видит его в последний раз. Дорога была долгой. Укачанная равномерным гулом мотора, девочка уснула, убаюканная своими ложными, светлыми мечтами о новой школе и друзьях. Она не видела, как Йонас, вцепившись в руль, беззвучно, горько плакал всю поездку. Машина остановилась. Йонас заглушил мотор. Они приехали. Это было массивное, серое здание из грубого бетона. На окнах первого этажа тяжело нависали глухие металлические решетки. Воздух здесь пах сыростью, хлоркой и чем-то безнадежным. Йонас открыл заднюю дверь и мягко потряс Сири за плечо. — Приехали, милая... просыпайся. Сири сонно заморгала, сжимая ремешки рюкзака. Она вышла на асфальт, озираясь по сторонам. Кассандра стояла чуть поодаль. Она последний раз взглянула на девочку, и на её губах расцвела победная, хищная, не скрываемая ухмылка. Она выиграла. Внезапно ноги Йонаса подкосились. Он просто не смог больше стоять. Он осел прямо на грязный бетонный пол у входных стеклянных дверей клиники, обхватив руками колени Сири. Девочка ничего не понимала. Её сердце вдруг застучало так громко, что заложило уши. Тревога ледяной рукой сжала её горло. Она начала плакать, еще не зная о чем, просто реагируя на его отчаяние. Йонас поднял к ней залитое слезами лицо и заговорил, срываясь на хрип: — Сири... моя милая, нежная девочка. Я... я даже не знаю, с чего начать, что вообще можно сказать сейчас. Знаешь, мы с Кассандрой забрали тебя... Ты была такой крохотной. Всего семь лет. Семь лет, и уже столько боли в твоих глазах. Он гладил её холодные руки, задыхаясь от собственных слов. — Ты мне... ты всегда так сильно напоминала мою младшую сестрёнку. Я её так любил, ты даже представить не можешь. Я всегда желал ей самого лучшего, всей душой, с самого детства. Я водил её в садик, потом в первый класс... И я думаю о ней сейчас, потому что ты... ты моя вторая попытка сделать кого-то счастливым. Сири дрожала. Синие пряди падали ей на лицо. — Сири, я... Я даже сомневаюсь, что в таком состоянии ты меня понимаешь. Я очень, очень хотел для тебя лучшего. Ты знаешь, у меня не было никогда детей по-настоящему. Сестра – это совсем другое. Это не то... А я... я так хотел ребенка. Я был так рад, безумно рад, когда ты появилась в нашей жизни. Я чувствовал себя самым счастливым отцом на свете. Йонас прижался лбом к её рукам, орошая их горячими слезами. — Я... Сири. Я тебя люблю. Любил и буду любить. И мне очень грустно. Мне невероятно больно видеть, что произошло. За эти пять лет, что ты была с нами, ты стала совсем другим человеком. И я виню в этом только себя. Извини меня. Это моя вина, моя абсолютная, тяжкая вина. Я не усмотрел. Я был слеп. Я был занят собой, своей работой, своими делами... а тебя упустил. Извини. Он поднялся на ноги. Его взгляд потух, стал пустым. — Но я надеюсь. Надеюсь, что теперь так будет лучше для тебя. Я молюсь, чтобы ты нашла свой покой, свою дорогу. У тебя не будет больше такого никчемного отца, как я. Прощай, Сири. Тебе помогут. До Сири вдруг начал доходить чудовищный смысл его слов. Она оглянулась на решетки. На Кассандру с её оскалом. На выходящую из стеклянных дверей массивную женщину в белом халате в сопровождении двух крепких мужчин в синей униформе. До Сири вдруг начал доходить чудовищный, непоправимый смысл его слов. Иллюзия рухнула в одну секунду, разбив в дребезги всё внутри. Она оглянулась на толстые, выкрашенные серой краской решетки на окнах первого этажа — холодные, равнодушные прутья, созданные для того, чтобы никто не смог выбраться. Перевела взгляд на Кассандру, чье лицо сейчас искажал торжествующий, ледяной оскал. А затем посмотрела на выходящую из тяжелых стеклянных дверей клиники массивную женщину в белом халате. От нее веяло казенной стерильностью и безнадежностью. Позади женщины, чеканя шаг, шли двое крепких мужчин в темно-синей униформе. Сири замерла. — Нет... — прошептала Сири. Воздух со свистом покинул её легкие, горло сдавило судорогой. — Нет... Йонас, нет, пожалуйста! Мы же едем... мы же едем в поездку! В её голосе не было ни капли упрека, ни злости — только чистая, оголенная боль и отчаянная, разрывающая сердце мольба о спасении. Она не винила его, она просто до одури хотела назад, в машину. Но Йонас отвернулся. Он судорожно закрыл лицо дрожащими ладонями, пряча заплаканные глаза, и лишь коротко, жалко кивнул женщине в белом халате, указывая на сжавшуюся фигурку девочки. — Она здесь. Мужчины в синем молча шагнули вперед. Сири взвизгнула — пронзительно, дико, как раненое, смертельно напуганное животное. Она бросилась к Йонасу и мертвой хваткой вцепилась в плотный рукав его пальто, повиснув на нем всем своим легким, измученным телом. — Папа! Йонас, пожалуйста, не оставляй меня! — рыдала она, задыхаясь от собственных слез, срывая связки. — Поехали домой! Я хочу обратно, папа, пожалуйста, забери меня! Спаси меня! Я умоляю тебя, Йонас, спаси меня отсюда! Санитары подошли вплотную. Их большие, грубые руки легли на её плечи. Хватка была стальной, профессиональной и абсолютно безжалостной. Сири закричала от физической и душевной боли, когда они с силой начали отрывать её побелевшие пальцы от ткани пальто. Она начала биться в их руках с нечеловеческой, отчаянной энергией — энергией человека, которого тащат на эшафот. Она вопила так страшно, так первобытно, что у немногочисленных прохожих по ту сторону бетонного забора стыла в жилах кровь. Девочка вырывалась, её голова запрокидывалась назад, на шее вздулись вены от надрывного крика. Она царапала руки санитаров обломанными ногтями, оставляя на их коже красные полосы, извивалась, пытаясь выскользнуть из их безжалостного захвата. — Отпустите! Йонас, помоги мне! Прошу! — она в отчаянии повернула залитое слезами, искаженное от ужаса лицо к Кассандре, всем своим существом моля о помощи. — Кассандра, спаси меня! Пожалуйста! Я не хочу! Я перестану себя резать!  Но Кассандра лишь брезгливо сморщилась и отвернулась, холодно поправляя сумочку на плече. Сири не отдавала им себя без боя. Каждая клетка её тела кричала о желании жить и быть свободной. Она лягалась, сбивая в кровь колени, кусала воздух, её дикие, надрывные крики эхом отскакивали от глухих бетонных стен больницы. Из разъехавшихся автоматических дверей с гулким лязгом выкатили тяжелое кресло. Оно было похоже на инвалидное, но вместо подлокотников с него свисали толстые, жесткие кожаные ремни. Один санитар, тяжело дыша, грубо заломил её тонкие руки далеко за спину — так сильно, что в плечевых суставах что-то угрожающе хрустнуло. Острая боль пронзила тело Сири, вырвав из её груди задушенный хрип. Второй санитар жестко подхватил её под колени. Её, извивающуюся, кричащую в истерике, заливающуюся соплями и горячими слезами, с силой впечатали в холодное дерматиновое сиденье. Со звонким, бездушным щелчком первый широкий ремень намертво затянулся на её талии, жестоко перекрывая дыхание и вдавливая спину в спинку кресла. Затем один за другим лязгнули холодные металлические пряжки на запястьях и лодыжках. Её распяли на этом стуле, приковав к подлокотникам так туго, что она не могла пошевелить даже пальцем. Кожаные путы безжалостно впивались в плоть. Она задыхалась от рыданий, её грудь судорожно вздымалась, а глаза были широко распахнуты от абсолютного, парализующего ужаса. Последнее, что увидела Сири сквозь густую, мутную пелену непроглядных слез, когда коляску резко развернули и с силой покатили в затхлый полумрак больничного коридора — это сгорбленную, трясущуюся спину Йонаса, торопливо бредущего к машине, и удаляющийся, размеренный стук каблуков Кассандры по асфальту. Тяжелые стеклянные двери с оглушительным лязгом сомкнулись. Громко щелкнул электронный замок, навсегда отрезая Сири от мира, от света, от надежды и её собственной жизни на долгие, мучительные годы. КОНЕЦ ПЕРВОГО АКТА.