Пять дней на двоих

Первые минуты матча я провела, бессознательно копируя позу дочери: моя спина напряглась, готовая к рывку, корпус автоматически наклонился вперед. Бинокль дрожал в руках, хотя разумом я прекрасно понимала: моя Роза — одна из лучших игроков Гриффиндора за последние десятилетия. Когда Скорпиус Малфой забил свой первый гол, мои ногти впились в ладони. Не от досады — скорее от восхищения. Он играл с той же страстью, что его отец в лучшие годы. И тут же поймала себя на мысли: игру Драко я помнила так же хорошо, как Гарри и Рона. Я наблюдала за Скорпиусом через бинокль, отмечая профессионализм в каждом маневре. «…видела, как Малфой младший тренируется — делает пируэты, будто готовится не к матчу, а к балету!», — вспомнились слова Розы за завтраком. Нет, «балет» здесь был неуместным сравнением. Его игра напоминала скорее фехтование: точные, выверенные движения без единого лишнего жеста. Когда Скорпиус совершил невероятный рывок вниз, его тело и метла двигались как единое целое, описывая в воздухе почти математически идеальную параболу. Трибуны Слизерина взорвались овациями после первого гола, а я… Я невольно повернула голову в сторону Малфоя старшего. Наши взгляды встретились через поле — он сидел расслабленно, с бокалом в руке, но уголки рта были поджаты в знакомом выражении сдержанного триумфа. Я улыбнулась. Не могла удержаться. Это была та особенная улыбка, которую я когда-то дарила достойным соперникам на турнирах по трансфигурации — «Хороший ход, но игра еще не окончена». Роза между тем уже собрала команду, и гол в ворота Слизерина не заставил себя ждать. Удар Гриффиндора был настолько стремительным, что вратарь команды-соперника лишь беспомощно повис в воздухе. Наши трибуны взорвались рёвом — такой чистый гол даже я, заставшую игры Анджелины Джонсон и Кэти Белл, видела нечасто. Моя дочь, красная от напряжения и ветра, на мгновение повернулась к болельщикам. Не к своим однокурсникам — ко мне. И в этом взгляде не было ни тени сомнения. Она не просто верила в победу — она знала, что добьется её. В ее глазах светилась твёрдая, спокойная уверенность, которой так не хватало ее отцу, когда он был на воротах. Роза была другой. Совсем не такой, как я в её возрасте. Меня тогда грызли сомнения: достаточно ли я хороша, достаточно ли «настоящая» волшебница. А дочь… просто летела вперёд, и другие следовали за ней. Она вела команду за собой — не голосом, а уверенностью. Настолько сильной, что никому и в голову не приходило усомниться в её тактике. Но самое удивительное снова ждало меня на противоположной трибуне. Я навела бинокль, готовясь увидеть в чертах Драко отражение Люциуса: бледную ярость, которая заставляла его пальцы сжимать трость при каждом неудачном ходе слизеринцев. Вместо этого — легкая ухмылка, ни следа разочарования. Он что-то крикнул сыну, и по движению губ я прочитала: «Хороший удар. Следующий будет твой». И тут случилось нечто странное. Скорпиус, вместо того чтобы хмуриться, рассмеялся в ответ и сделал отцу игривый салют. Ни тени страха, что он не справится. Ни намека на то, что поражение может сделать его менее достойным в глазах родителя. И в этом жесте было столько свободы, сколько никогда не знал сам Драко в юности. Этот человек умел ненавидеть — я знала это лучше многих. Но если уж он позволял себе чувствовать, то делал это без полутонов. Его восхищение сыном, его неподдельное уважение к Невиллу и всем остальным, тот взгляд, что он бросил мне через поле… Всё это слишком настоящее, чтобы быть игрой. И вот оно — то самое тепло в груди, которое, казалось, уже остыло. Все мои мысли о том, что для Малфоя наш поцелуй на озере был чем-то незначительным, рассыпались. Я чувствовала — в его серых глазах, спокойных жестах и голосе — он не остался равнодушным. Когда Роза начала предугадывать каждый «теневой удар», я вскочила со своего места, забыв обо всех приличиях. Трибуны ревели, а я размахивала шарфом, с головой отдавшись этому дикому восторгу игры. Видя, как рыжие кудри дочери развеваются на ветру, а глаза горят предвкушением близкой победы, я вдруг осознала: наши дети никогда не знали настоящей вражды между факультетами. Для них квиддич — всего лишь игра, прекрасная, честная, без шрамов войны. «Спасибо за это», — подумала я, не зная, кому именно адресована благодарность. В финале, когда судья объявил победу Гриффиндора, я спускалась с трибун, чтобы обнять свою победительницу. Одновременно со мной на другом конце поля Драко спешил к Скорпиусу. Не для выговора — для объятий. И в этот момент новая волна тепла затопила мою грудь. Наши взгляды снова встретились — в его глазах не было ни жесткости, ни презрения. Я подняла брови в легком превосходстве, а он снял воображаемую шляпу, как перед достойным соперником. Как перед равной. «Всего лишь игра, — подумала я. — Всего лишь спорт. Какой простой и одновременно невероятный подарок для поколения, выросшего без войны».

***

Воздух над полем заполняли радостные крики учеников и скандирование «Уизли, Уизли!». Розу снова качали на руках. Несмотря на то, что матч со Слизерином был товарищеский, и, как говорила Роза утром, его исход ни на что не влиял, вкус победы для команды и болельщиков Гриффиндора был так же сладок, как если бы они выиграли кубок школы. В сияющих глазах дочери я читала те же чувства, какими когда-то светились глаза Гарри после особенно удачных матчей — гордость, триумф и чистейшую радость от хорошо сделанного дела. Победа над Слизерином больше не ощущалась для Гриффиндора как восстановление справедливости или торжество добра над злом. Она стала чем-то более простым и настоящим — закономерным финалом большого труда, искренним упоением от игры как таковой. Следуя в раздевалку за пестрой толпой игроков и болельщиков, я как будто перенеслась на тридцать лет назад. «Мы сделали это, Гермиона! Мы ЧЕМПИОНЫ!» Гарри, весь в грязи и царапинах после финального матча на нашем пятом году обучения, обнимал меня до хруста в костях. Рон рядом орал что-то бессвязное, размахивая кубком, а потом неловко уронил его, облив всех нас маслянистым персиковым нектаром. Мы так смеялись, что у меня свело живот. Теперь же, когда я смотрела, как мою дочь подбрасывают в воздух, в груди щемило от чего-то теплого и горького одновременно. Я закрыла глаза и на секунду вызвала в памяти… Запах травы после дождя, крики Ли Джордана в микрофон. Гарри, сияющий, с растрепанными волосами. Рон, красный и охрипший от восторга. Фред, Джордж, Джинни с горящими глазами. Весь факультет как одна команда, одна семья в едином порыве праздновала победу. Как же быстро всё прошло. Как хорошо, что это у нас было.

***

Гостиная Гриффиндора гудела, как гигантский волшебный котёл: смех, танцы, звон бокалов с тыквенным соком. Хотя было очевидно: лишь только я уйду, сок быстро превратится в огневиски, контрабандой пронесённый старшекурсниками. А портрет трубадура с гитарой над камином затянет похабную версию гимна поверженного соперника. Я сидела в углу, втиснувшись между книжной полкой и столом с закусками, и смотрела, как дети дурачатся: — Кто-нибудь видел лицо директора, когда ты забила Слизерину? Он вскочил со своего места и выкрикнул «Превосходно!», потом вспомнил, что это не урок травологии! — Белобрысый так старался обмануть меня своим крученым ударом, что сам же и промазал! — Чего ждать от змеенышей? Рожденные ползать, летать не могут. — Даже если твой папаша спонсирует половину школы, настоящий талант за деньги не купишь. Мне стало неловко. Хотелось сказать, что именно «папаша» спонсирует все соревнования школы, выезды на чемпионаты и обновление снаряжения. И что разрыв в счете был минимальный благодаря изящной игре «белобрысого». Но строгие слова не успели сорваться с моих губ — Драко Малфой появился в дверях гостиной. Он остановился посреди комнаты, и вокруг него мгновенно воцарилась тишина. — Мои поздравления чемпионам! — его голос прозвучал спокойно и уверенно. — Мисс Уизли, ваш маневр на седьмом круге… отец может гордиться. Отец может гордиться. Я помнила его другим. Помнила, как его бледное лицо искажалось от брезгливости при виде рыжих волос членов семьи Уизли. Как тонкие губы кривились в привычной гримасе, стоило кому-то из «не тех» факультетов приблизиться к нему в коридоре. Теперь же он стоял посреди гриффиндорской гостиной — там, куда раньше не зашел бы даже под угрозой смертельного проклятья. Спокойно пожимал руку моей дочери — рыжеволосой, веснушчатой, в запачканной грязью вратарской перчатке — и даже не дрогнул. Малфой собрался уходить, и его взгляд скользнул через толпу детей — прямо на меня. — Я тебя провожу, — сказала я, хотя вовсе не планировала этого говорить. Просто вдруг поняла, что не могу позволить ему уйти просто так. Не после сегодняшнего.