Произнеси моё имя

— Можешь пожёстче?.. — хрипло попросил Джоске. Его голос почему-то в такие моменты становился ниже, глубже, когда он вдруг начинал вести, направлять, объяснять. Окуясу замер всего на секунду, обдумывая, как исполнить то, что Джоске просит, и крепче перехватил его за талию. Пальцы сжались сильнее, и Джоске медленно выдохнул, прикрыв глаза, тихонько, облегчённо — ему нравилось. Нравилось, когда Окуясу хватал его, притягивал, сжимал, держал крепко, не отпуская. Он вновь взглянул на него через ресницы, с алыми пятнами на щеках. — Можешь, не знаю… — Джоске будто пытался найти нужные слова, словно уже много раз обдумывал, о чём попросить. — Можешь придушить меня немного? Окуясу тут же остановился, посмотрел на Джоске серьёзно, пытаясь понять, шутит ли он, но Джоске не шутил. Он выглядел так горячо, так свободно и развязно в такие секунды. У Окуясу в груди зародился страх. Он с трудом сглотнул. — Придушить?.. — Да, смотри, сейчас, — Джоске взял его ладони в свои руки и аккуратно положил себе на шею, задрал голову, открывая больше места, и легонько сжал пальцы, совсем чуть-чуть. — Вот так, немного. Джоске, возможно, не заметил, как у Окуясу дрожат пальцы. Кожа под ними была горячей, под ней стучал пульс, горела жизнь. Джоске сжал его пальцы на своей шее чуть сильнее, прежде чем отпустить и вновь взяться за простыни. Ему это нравилось — Окуясу видел. У него заходили глаза, он раскрывал рот, дышал тяжелее, хотя Окуясу его не душил — как бы от самой тяжести его рук на горле. Ниджимура испуганно выдохнул — ему было страшно. Перед глазами всплыл тот день, когда он впервые увидел Джоске. Их встреча во дворе дома, когда Окуясу чуть его не убил. Чуть не стёр его вот той самой рукой, коей сейчас держал его горло — практически саму жизнь Джоске. Хигашиката доверял ему нечто настолько личное, как доступ к воздуху. Это, несомненно, льстило, но ещё больше пугало. Джоске-то ему, может, и доверял, а вот сам Окуясу себе — не слишком. Сердце зашлось бешеным двигателем, когда он вспомнил окровавленное лицо Джоске перед собой — тогда он сам наносил ему удары. Из-за него Джоске стонал от боли, из-за него корчился, и если бы не его хитрость, Окуясу бы его убил ещё в тот день. У Ниджимуры защипало в глазах. Возбуждение стало проходить при взгляде на его руки на шее Джоске, но тот в пылу страсти не замечал. Продолжал подмахивать бёдрами, стараясь быть ближе, тихо стонал и шептал что-то — Окуясу не мог разобрать. Не мог сжать пальцы сильнее — и разжать от чего-то не мог. На самом деле он знал, почему. Он боялся двух вещей в жизни — навредить Джоске и того, что Джоске уйдёт. Разочаруется в нём, если тот ему в чём-то откажет. Это уже такое счастье, такая удача, что кто-то такой, как Хигашиката Джоске, выбрал кого-то вроде Ниджимуры Окуясу. Окуясу не умел ему отказывать и до самого последнего момента не хотел. Они всегда отлично понимали друг друга. Джоске желал ему только добра. Он не знал, как на его просьбу отреагирует Окуясу, и Окуясу боялся ему сказать. Боялся быть недостаточным. Он любил его так сильно, что одна мысль о том, что Джоске разочаруется в нём, приводила его в ужас. Окуясу до сих пор до конца не верил, что ему позволено быть так близко — трогать, целовать, держать. Джоске впустил его в себя. Ему несказанно повезло быть тут, в одной постели с самым красивым, самым умным, самым преданным, лучшим человеком, которого он знал. Потому он молчал. Потому он держал пальцы на шее, пока Джоске сам насаживался на него глубже, в возбуждении не заметив, что Окуясу совсем перестал двигаться. Он не видел лица Окуясу, красного — но не от желания. Он чувствовал, будто тем самым предаёт Джоске. Окуясу боялся себя. Боялся не сдержать свою силу, сделать другу больно. Он не смог бы жить в мире, в котором нет Джоске. В тот раз Хигашиката, как обычно, довёл себя рукой, и только через целых полторы минуты заметил, что Окуясу нависает над ним с лицом, будто только что котят утопил. — Ты уже всё?.. — спросил он хрипло тогда, погладив руки Окуясу на своей шее, и тот тут же убрал их, отдёрнул, как от огня. — Да, — соврал ему Окуясу, хотя на деле просто обмяк. Подобное с ним было впервые. В нём всегда горел огонь при виде Джоске. Гормоны, что бушевали в его юношеском теле, заставляли его вести себя как мальчишка в пубертате, коим он и являлся, вечно возбуждённый и разгорячённый. Одного поцелуя от Джоске хватало, чтобы его завести, а зачастую его извращённому подростковому мозгу не нужно было и этого — достаточно было представить Джоске без рубашки, и он уже краснел. Всего капли внимания от Хигашикаты хватало, чтобы Окуясу набросился на него, как хищник на мясо, и они оба были этим довольны. Сейчас же Джоске лежал под ним, мокрый, алый, дрожащий, тянулся к нему, шептал, а у Окуясу перед глазами стояла его разбитая губа с того дня, когда Джоске чуть не умер от его руки. Тогда они лежали, обнявшись, Джоске восстанавливал дыхание, а Окуясу, замолкший, пялился в потолок, и его руки, которыми он обнимал Хигашикату, слегка подрагивали. Джоске это заметил. Спросил. Получил в ответ небрежное «всё хорошо, правда, отдыхай», и, казалось бы, на том и успокоился. Но в его глазах были заметны сомнения. Потому в следующий раз, когда он вновь попросил его придушить, он сумел заметить, как похоть и желание в глазах партнёра затухают, уступая место тревоге. Заметил, как дрожат его руки на шее Джоске. Заметил, как там, внизу, где всегда горела страсть, вдруг стало тихо. Он осторожно провёл там ладонью, и Окуясу застонал. Но не от наслаждения, а будто ему сделалось больно. Джоске тут же замер сам, нахмурился. Взял Окуясу сзади за шею и сам приподнялся на локтях, чтобы заглянуть ему в взволнованные глаза. — Эй, ты чего? — позвал его Джоске с беспокойством в голосе. — Нет, ничего, — ожидаемо ответил ему Окуясу, спрятав взгляд, и Хигашиката тут же понял, что он врёт. Он осел прямее, положил ладонь Окуясу на щеку. Окуясу стремительно краснел, не хотел смотреть на него. Сжал пальцы на одеяле рядом со своими ногами и весь как-то сжался, будто попытался спрятаться. Джоске наклонил голову. — Ты раньше на меня смотрел, будто съесть хотел, а сейчас?.. — начал он печально, но без обвинений, мягко. — Я ведь всё вижу. Ты переживаешь. Что такое? Я сделал что-то не так? А как Джоске мог сделать хоть что-то не так? Как мог обидеть Окуясу, как мог расстроить? Джоске казался недосягаемым, таким невероятным, прекрасным, снизошедшим до Окуясу. Ниджимура покачал головой. — Мне казалось… — глаза Джоске потухли, он посмотрел вниз, на кровать, на свои руки. — Ты меня не хочешь? У Окуясу в груди что-то оборвалось при виде согнувшегося в спине друга. Он подскочил на месте, спина напряжённая, в лице — спешка, испуг, волнение. Он схватил Джоске за ладонь. — Ты шутишь? Хочу, больше всего на свете хочу! — вскрикнул он, и Джоске слышал, что он говорил искренне, как всегда. Открыто, честно, с чувством, до наивности. Брови Окуясу сломались. Джоске нахмурился сильнее, теперь уже с раздражением, и Окуясу опешил. — Тогда говори, в чём дело, — произнёс он, взглянув на парня исподлобья. — Или я оденусь и уйду. Кадык Окуясу дёрнулся, внутри всё похолодело. Его дыхание стало прерывистым, и Джоске уже пожалел о своих словах, но характер не позволил взять их назад. Пришлось дожимать до конца. Ниджимура обхватил себя рукой за плечо. — Я просто… Джоске, я, — он еле выдавливал из себя слова, будто ему было физически трудно их говорить, — я не хочу причинять тебе боль. Джоске вздёрнул брови. Опешив, дёрнул головой. Глаза его широко распахнулись. — Не понял. Что?.. — Я не хочу быть грубым с тобой, — попытался объяснить Окуясу, не смея смотреть на Джоске. — Душить не хочу, давить сильно. Просто не могу, понимаешь? Джоске не мог переварить услышанное. Ему казалось, такое нравилось всем. Такое нравилось лично ему. Нравилось ощущать мощь Окуясу, тяжесть его рук на себе. Силу, которая могла ломать стены, но нежно обращалась с ним, с Джоске. Оберегала его, словно он был сокровищем. Он любил ощущать, как Окуясу держал его, прижимал к себе, закрывал, и Джоске мог ни о чём не думать. Он чувствовал себя в безопасности. В сохранности. Это было превосходное ощущение. Но Окуясу был ещё превосходнее. Важнее. — Оку, я ведь… — Я, если честно, чуть не расплакался, когда ты меня попросил тогда, — перебил его вдруг Окуясу; ему было важно высказать свои мысли, и Джоске был в растерянности. — Но почему? Окуясу пожал плечами. Почесал затылок с таким же растерянным видом. — Просто страшно. Когда душу тебя, кажется, будто я тебя предаю. Меня ведь и так всю жизнь боялись. Как подумаю, что и ты меня боишься… Он замолчал, тоже стал хмуриться, злиться, но не на Джоске, а на себя. Хигашиката вскинул руки, чтобы обхватить его лицо. Он тоже был взволнован. — Я тебя не боюсь, никогда не боялся, — быстро заговорил он, наблюдая, как глаза Ниджимуры краснеют. — Я доверяю тебе, я доверяю тебе свою жизнь, слышишь? — Только я сам себе не доверяю, — твёрдо заявил Окуясу с хрипотцой в голосе. — И силы своей я боюсь. А если The Hand… — Ну я ведь не хрустальный, — протянул как-то жалостливо Джоске, гладя Окуясу по щекам, и тот поднял на него взмокшие глаза. — Я знаю. Но ты ведь… Ты ведь Джоске, — заговорил уже спокойнее Окуясу с таким завороженным, таким восхищённым тоном, словно это имя имело какой-то иной подтекст и значило что-то иное, когда он так его произносил; глаза его заблестели, он благоговел. — Джоске. Тебя надо гладить. Тебя надо целовать. Беречь, ласкать, просто потому, что… Ну, это же ты. Тебя надо любить, понимаешь? Я просто хочу любить тебя, мне больше не надо. Джоске не мог поверить в то, что слышал. Кто бы мог подумать, что такой суровый, такой брутальный с виду Окуясу мог оказаться таким нежным, таким чувственным внутри. Джоске и раньше знал, что его друг ранимый, чуткий, трепетный, что никакой он не бандит и не бунтарь. Он мягкосердечный, он преданный, ласковый. Но ему всё казалось, что в постели ему должны нравиться обычные вещи, что обычно по вкусу молодым парням — задирать девушкам юбки, хватать, прижимать. Нечто грубое, не жестокое, но активное. Образ Окуясу в интимной жизни совсем не вязался с ожиданиями Джоске в голове. — Окуясу… Ниджимура был смущён, перебирал пальцами, точно ребёнок. Джоске нагнулся, чтобы подлезть к его лицу. — Оку, почему ты мне не говорил? Воздух был заполнен тревогой. Окуясу прикусил губу и взглянул в сторону, в стену. — Я боялся. — Боялся? Чего? — Что ты разочаруешься, — голос Окуясу дрогнул, стал низким, испуганным. — Что уйдёшь. Если я не сделаю что-то. Что тебе будет не хватать… — Окуясу!.. Джоске не смог сдержать смешка, мягкого, беззлобного, такого искреннего, что Ниджимура вскинул голову и наконец посмотрел на него. Джоске схватил его за шею. — Дурак, ты что? Я ведь люблю тебя, идиот, — он погладил пальцами красные красные щеки прямо под глазами. — Я ведь с тобой не потому что ты мне не перечишь, а из-за того, какой ты. Вот скажи мне, что мы сейчас делали? Окуясу, ошарашенный, подумал пару секунд с приоткрытым ртом, прежде чем сглотнуть слюну. — Занимались любовью? Ну ещё бы, как будто Окуясу мог назвать секс как-то ещё и умудриться не покраснеть ещё сильнее. Джоске не мог сдержать улыбки. Он кивнул. — Ну, пусть так, черт с тобой, — он привстал, чтобы сесть на колени. — Занимаемся любовью, вот видишь? Не «Окуясу делает всё для Джоске». Не «ты подчиняешься каждому моему слову». Это про нас с тобой, про тебя и меня. Взаимно, понимаешь? Любовь. Окуясу глядел на него, будто он был смыслом его жизни. Словно он светился. Будто он был солнцем. От его взгляда Джоске казался себе красивым, нужным, любимым. Он прижался лбом к его лбу. — Я хочу быть с тобой, потому что ты мне дорог. Быть с тобой настоящим. Ведь если ты готов сказать мне «нет» — ты доверяешь мне, — от тела Окуясу исходило тепло, его хотелось трогать, прижиматься, обнимать. — Оку, ты всегда можешь… Нет, вообще-то, ты обязан говорить мне, если тебе что-то не нравится. Даже если я хочу этого. Даже если я это очень люблю. Без исключений. Окуясу закивал, положив ладони ему на плечи, и Джоске уже не пытался скрыть, как улыбается, как любит его. — Мы не будем делать ничего, чего ты бы не хотел. Договорились? Окуясу сжал губы, глядя на Джоске, как на шалящего ребёнка. — Мне очень трудно тебе отказать. — Придётся учиться, — рассмеялся Хигашиката, погладив его по затылку, и протянул руки, чтобы обнять его. Окуясу тут же обнял его в ответ. Перехватил поперёк талии, прижал к себе. Уткнулся мокрым носом ему в плечо. Джоске гладил его по спине, по волосам, по пояснице. Он зашептал, тихо, нежно: — Я не буду требовать от тебя того, что ты не можешь мне дать. Но я хочу, чтобы ты знал, — отстранился, чтобы ещё раз посмотреть ему в глаза, уже серьёзнее, — я не шутил. Я доверяю тебе свою жизнь. Знаю, ты никогда мне не навредишь. Я постараюсь убедить в этом и тебя. Чтобы ты мне поверил. Чтобы верил в себя так, как я верю в тебя. Они какое-то время лежали рядом, лицами друг к другу, разговаривая, Джоске гладил его лицо, Окуясу смотрел на него, будто он был произведением искусства. Рука Окуясу лежала у Джоске на боку, пальцы лениво водили вверх-вниз. Слезы Ниджимуры давно высохли. В какой-то момент рука у Джоске на талии стала тяжелее, словно горячее. Взгляд Окуясу тоже изменился — он потемнел, стал глубже. Джоске был проницательным и мозговитым. Он поднял бровь. — Ты что… — он осмотрел Окуясу с головы до ног, увидел, что он начинает наливаться кровью. — Опять? Ему казалось, что сегодня у них более точно ничего не будет, но Окуясу всегда отходил от эмоций так же быстро, как приходил к ним. Грудь Ниджимуры стала вздыматься чаще. — Ты просто такой красивый, когда заботишься, — выдал Окуясу так, словно не сказал нечто, что выбило из Джоске дух своей прямотой и честностью. Джоске даже подавился. Рука на его талии поползла выше, на ребра. Джоске сжал руку у Окуясу на предплечье. — Я думал, ты расстроен. — Был расстроен. Но у тебя так глаза блестят, — ладонь Окуясу спустилась ниже, легла Джоске на бедро, большой палец скользнул ко внутренней части, и Хигашиката дернулся. Он поднялся на локтях, сел, и Окуясу тут же последовал за ним, подполз ближе. — Не то чтобы я против, но… — Джоске нервно усмехнулся, погладив Окуясу по руке, и тот подполз к нему совсем близко. — Иногда я тебя таки боюсь. — А я тебя хочу. Джоске сам вдруг залился краской. Оку мог говорить такие откровенные вещи со всей своей прямотой и невинностью, что это не прекращало сбивать его с ног. — Ты за? — поинтересовался Окуясу так, будто звал Джоске покурить за школой. Джоске глядел на него несколько секунд, и Окуясу терпеливо ждал, пока Джоске наконец кивнет. Ниджимура краснел вместе с Джоске, дышал всё быстрее, чаще, поверхностнее. — Только, я хотел… Окуясу приблизился вплотную, положил руку дрожащему от накатывающего возбуждения Джоске на шею. — Можно я… Можно я сам? — попросил тихо Окуясу, наклонившись к его лицу. — Сам, так, как хочу. Я просто… Ты такой красивый. Он провёл носом по его щеке, вдоль скулы, мягко поцеловал, и Джоске вздрогнул от нежности. — Без твоих подсказок. Можно? — Окуясу взял его лицо в руки, поцеловал в подбородок, в край челюсти. — Ты просто лежи, а я сам. Сам всё сделаю. Мне только хочется… Он боязливо положил руку ему на грудь и слегка надавил, подтолкнул назад, чтобы Джоске лёг на спину. Окуясу навис над ним, красный, с помутневшими от возбуждения глазами, а Джоске сжал одеяло в пальцах. — Я осторожно, — попросил Окуясу ещё раз, с заметным волнением и тревогой. — Можно? Что бы он ни попросил сейчас, хоть скинуться с крыши — Джоске, наверное, согласился бы. Когда алый, как кровь, Окуясу смотрел на него сверху вниз, сжимая простынь у его головы и тяжело дыша, Джоске не мог и не хотел ему отказывать. Он не лгал, говоря о доверии — он знал, что Окуясу никогда не причинит ему вреда. Он кивнул. — Давай. — Скажешь, если что-то не так? — Конечно. В последний раз удостоверившись, Окуясу сглотнул комок в горле, наклонился и поцеловал Джоске — мягко, чувственно, без языка, но так искренне, что Джоске застонал. Он поднял руки, чтобы обхватить лицо Ниджимуры, запустить пальцы в его волосы, притянуть ближе, обнять за плечи. Внутри разгорался огонь. Рука Окуясу снова легла ему на грудь, не давя, лишь поглаживая — вверх-вниз, влево-вправо. Он гладил её с огромным вниманием, аккуратно касался кожи горячей широкой ладонью. Целовал так трепетно, будто Джоске мог сломаться, будто на деле он был меньше. Он целовал шею, под челюстью и за ушами, ключицу, грудь, ниже. Шершавые пальцы скользили по животу. Он держал за бока, сжимал талию. Джоске всегда хотелось больше, быстрее, жёстче — но, к удивлению, ему нравилось, как Окуясу с ним обращался. Ему нравилось, что Окуясу думает о нём прежде всего, а не о себе. Джоске считал себя эгоистом, но ничего не мог поделать — в груди всё плавилось от того, как Окуясу мягко-мягко раздвигал бедра, целовал тонкую кожу внутренней стороны, совсем чуть-чуть царапал зубами. Ладони скользнули по бокам бедер, чтобы приподнять таз Джоске, чтобы Окуясу мог притянуть его за поясницу к себе и зарыться лицом между его ног. Джоске долго и низко выдохнул, попытался подмахнуть тазом и положил руку Окуясу на плечо. — Оку, черт… — уже не выдерживал Хигашиката, сжимая в пальцах одеяло. — Можешь быстрее? Окуясу приподнялся от его паха, и Джоске впервые не смог прочитать выражение на его лице. Ниджимура смотрел на него одновременно с трепетом и с какой-то необычно спокойной уверенностью. Жар прокатился у Джоске по животу. — Ты же обещал, — ответил Окуясу тоном, не терпящим возражений и не требующим ответа, будто он сам уже всё решил. — В этот раз по-моему. Сейчас я сам, ладно? Он не спрашивал, и от этой мысли у Джоске дернулись бедра. Жар скапливался в паху. Он не знал, что Окуясу может быть таким — таким инициативным, хотя только что раз десять спрашивал, можно ли приступить. Таким решительным. Властным. Джоске это одновременно возбуждало и пугало. Пугал не Окуясу, а то, что это возбуждало его самого. Он всегда был ведущим, в любой позиции контролировал процесс, объяснял и направлял. Это была его сущность — самый популярный парень в школе, красавчик, лидер, помощник, защитник. Но он всё ещё боялся признаться самому себе, что ему нравится сдаваться, позволять кому-то брать ответственность. Но с Окуясу уже не было так страшно. Когда Окуясу закончил и подтянулся выше, одной рукой взяв Джоске под плечи, а другой — обхватив их обоих ладонью, Джоске чуть не задохнулся. Его лицо было так близко — красное, напряжённое, сосредоточенное. Джоске смотрел на него и не мог оторвать глаз. Даже сам Окуясу заметил это, на мгновение остановившись. — Ты в порядке? — тихо спросил он, глядя в глаза Джоске, и тот громко сглотнул в ответ. — Всё замечательно, — прошептал Джоске, уложив ладонь Окуясу на щёку. Тот чуть повернул голову, чтобы поцеловать её внутреннюю сторону, не отводя взгляда. — Продолжай… Окуясу послушался, рука вновь зашлась в движении — он держал крепко, по-хозяйски, но двигался так, как нравилось Джоске. Хигашиката закатил глаза и впился руками в спину Ниджимуры, ощущая, будто эта спина закрыла его от внешнего мира, и Джоске это нравилось. Голова утонула в подушке, он тихо постанывал от того, как свободная рука Окуясу крепко обхватывала плечо, словно он мог убежать. Окуясу всё ещё скрывал свои звуки, постепенно открывая себя, но не смог сдержать низкий полу-рык, прежде чем спрятать лицо Джоске в шею. Он дышал горячо, ресницы щекотали кожу. Хигашиката закончил очень быстро — быстрее обычного. Окуясу понадобилась лишняя минута, и всю эту минуту он прижимался к Джоске всем телом, давя тёплыми стонами ему в шею, пока Джоске обнимал его за талию. Когда Ниджимура всё же оторвался, он снова заметил упорный восхищённый взгляд Джоске. — Ты чего пялишься? — спросил он, опускаясь рядом на кровать. Джоске улыбнулся и покачал головой. — Ничего, — мягко усмехнулся он, взяв Окуясу за руку. — Кажется, я влюбился.

***

Всего через неделю, на диване в гостиной, когда Джоске в очередной раз снимал с Окуясу одежду, а тот послушно поднимал руки, чтобы футболку можно было стянуть, Хигашиката застыл с хитрым выражением лица, держа в руках футболку друга. — Эй, Оку, — он наклонился и провёл носом по щеке парня. — Можно тебя кое о чём попросить? Улыбка на лице Джоске становилась всё шире и наглее. Окуясу посмотрел на него так искренне и влюблённо и быстро закивал. — Конечно, что угодно. Джоске игриво лизнул его кончиком языка по челюсти, наслаждаясь тяжёлым выдохом Окуясу в ответ, и сделал соблазнительный голос, который умел лучше всего. Приблизился к самому уху и прошептал: — Ты мог бы, ну, например… — он сделал вид, что думает, и побарабанил пальцами по груди друга, — дать мне вот пощечину? Окуясу тут же замер. Его глаза сначала широко распахнулись, потом поблекли, а затем потупились вниз. Он положил руку Джоске на плечо, удерживая его. В его голове будто пробежал целый мыслительный цикл — выражение лица менялось каждую секунду. Он выглядел смущённым, расстроенным, и Джоске уже начал жалеть. Но потом, не поднимая глаз, Окуясу тихо сказал: — Может, не надо? Давай что-нибудь другое сделаю, хорошо? Я не очень хочу… Наступила мёртвая тишина, прерываемая только быстрым биением сердца Окуясу и ровным дыханием Джоске. Хигашиката смотрел на него, наблюдая, как друг тушуется и стремительно краснеет. И вдруг, через секунду, Джоске набросился на него, точно зверь, обнял за шею и, заливаясь смехом, начал целовать его щеки. — Ты молодец! Ты такой молодец, знаешь?! — почти кричал он ошарашенному Окуясу в лицо. — Я так горжусь тобой, Оку, если бы ты знал! Сейчас я тебя вот всего зацелую! Он стал целовать его, держа лицо друга в ладонях. Окуясу, недоумевая, обхватил его за талию. Его сердце вытворяло кульбиты, но, если честно, ему было всё равно. Пока Джоске не злился, целовал его и прижимал к себе, он был доволен. А когда Джоске был доволен, доволен был и он. И больше ему ничего не нужно было.