Последний довод

Тишина в доме номер двенадцать по площади Гриммо была не просто отсутствием звука. Она была субстанцией. Густая, тяжелая, вязкая, как застывающая смола, она заполняла собой каждый угол, каждую щель в рассохшихся половицах, каждую пылинку, лениво танцующую в бледном луче лондонского солнца, что пробивался сквозь грязь на окне гостиной. Эта тишина давила на барабанные перепонки, заставляла сердце биться медленнее, глуше, словно оно качало не кровь, а холодную болотную воду. Рон Уизли стоял у кухонной раковины, глядя на то, как медленно капает вода из проржавевшего крана. Кап. Пауза, достаточно долгая, чтобы усомниться, что будет следующая. Кап. Этот звук был единственным метрономом в застывшем мире их отчаяния. Он пытался заварить чай уже минут двадцать. Трижды наливал воду в старый медный чайник, трижды забывал поставить его на плиту, застывая в оцепенении, уставившись в пустоту. Руки не слушались, мысли разбегались, как перепуганные первокурсники. Горе имело свой запах. Это была смесь пыли, сырости старого дома, прокисшего молока и чего-то еще — тонкого, едва уловимого аромата безнадежности. Неделю назад они потеряли Кингсли Бруствера. Это был не просто удар. Это был приговор. Кингсли был скалой, последним бастионом организованного сопротивления. Умный, сильный, несгибаемый аврор, ставший теневым лидером Ордена Феникса после смерти Дамблдора. Его поймали не в бою. Его предали. Кто-то из тех немногих, кому они еще доверяли, слил информацию о конспиративной квартире. Упивающиеся Смертью не стали устраивать поединок. Они просто обрушили на дом все, что у них было. Десятки проклятий одновременно. Когда Гарри с Роном прибыли на место, привлеченные сигналом тревоги, все было кончено. От дома осталась лишь дымящаяся воронка, а в воздухе все еще висел триумфальный, безумный смех Беллатрисы Лестрейндж. Они не оставили даже тела для похорон. С этой потерей сломалось что-то важное. Не просто надежда — ее уже давно почти не было. Сломалась вера в саму возможность победы их методами. Честь, доблесть, самопожертвование — все это красиво звучало в кабинете Дамблдора, но в реальности превращалось в новые имена на мемориальной доске, которую мысленно вел каждый из них. — Он даже не пытался отбиваться, — прошептал Гарри, входя в кухню так тихо, что Рон вздрогнул. Гарри Поттер выглядел хуже, чем когда-либо. Худой до измождения, с кожей пергаментного цвета, на которой ярко-зеленые глаза казались двумя осколками проклятия Авада Кедавра. Вокруг них залегли глубокие, темные тени, а в самих глазах горел холодный, неугасимый огонь. Это была не просто ярость. Это была выжженная дотла пустошь, на которой остался лишь один росток — жажда мести. Он не спал уже несколько суток. Сидел в гостиной, сжимая в руке палочку, и смотрел в стену. Рон знал, что в эти моменты друг снова и снова прокручивал в голове каждую смерть, каждую потерю, взваливая вину на свои плечи. — Ты не знаешь этого, Гарри, — глухо ответил Рон, отворачиваясь от крана. Его голос был хриплым от долгого молчания. — Знаю, — отрезал Поттер. — Я видел… чувствовал это. Радость Волдеморта. Он наслаждался. Наслаждался тем, как они убили одного из лучших волшебников нашего времени, как стаю гиен, рвущих на части старого льва. Они не сражаются. Они истребляют. А мы… мы пытаемся драться по правилам, которых для них не существует. Рон устало провел рукой по лицу. Он устал. Устал от страха, который ледяными пальцами сжимал его нутро каждый раз, когда сова приносила плохие вести. Устал от потерь, от похорон, от слез матери. Он смотрел на Гарри, на его исступленную решимость, и видел в ней нечто пугающее. Граница между героем и одержимым мстителем истончалась с каждым днем. — И что ты предлагаешь? — спросил Рон, и в его голосе прозвучала нотка вызова. — Начать пытать пленных? Использовать Непростительные? Чем мы тогда будем лучше них? — Тем, что мы будем делать это, чтобы спасти остальных! — Гарри шагнул вперед, его голос звенел от сдерживаемой ярости. — Чтобы Билл и Флер не закончили так же, как Кингсли! Чтобы твоя мама не получила еще одну сову с черной лентой! Сколько еще мы должны потерять, Рон, прежде чем ты поймешь, что наша «честь» их только смешит? Они замолчали, тяжело дыша. Напряжение между ними можно было резать ножом. В этом споре не было правых. Были только двое измученных войной парней, стоящих на краю пропасти. Именно в этот момент на пороге кухни появилась Гермиона. Если Гарри был похож на сгусток ярости, а Рон — на воплощение усталости, то Гермиона Грейнджер была призраком. Бледная, с огромными, запавшими глазами, в которых плескался первобытный ужас. Ее вечно непослушные волосы казались тусклыми и безжизненными. Она куталась в старую шаль миссис Уизли, словно пытаясь согреться, но холод шел изнутри. Последние три дня она почти не выходила из библиотеки Блэков на верхнем этаже. Запиралась там, окруженная фолиантами в кожаных переплетах, от которых пахло темной магией и безумием. Гарри и Рон не мешали ей. Каждый справлялся с горем по-своему. Но сейчас в ее руках была книга. Это был не обычный том из тех, что она изучала. Книга была переплетена в грубую, пятнистую кожу неопределенного цвета, на ощупь напоминающую старый пергамент. На обложке не было названия, лишь вытисненный тусклым серебром символ: спираль, закручивающаяся внутрь, в центр которой был вписан глаз. От фолианта исходила аура… неправильности. Он ощущался как нечто древнее, чужеродное и бесконечно злое. Гермиона держала его двумя руками, словно он мог укусить. — Я нашла кое-что, — ее голос был едва слышным шепотом, но он прозвучал в мертвой тишине кухни оглушительно громко. Гарри и Рон уставились на нее, потом на книгу. — Гермиона, что это? — Рон сделал шаг назад, инстинктивно нащупывая палочку в кармане. — Ты же не… ты ведь не читала эти проклятые книги? Сириус говорил, что большинство из них сведет с ума любого, кто их откроет. Волшебница медленно подошла к кухонному столу и осторожно положила на него свою ношу. Книга легла с глухим, тяжелым стуком. — Я читала, — призналась она, не поднимая глаз. — Я читала все. Я искала ответ. Решение. Что-то, что они бы не смогли предвидеть. Что-то за гранью их понимания магии. И я нашла. Она открыла книгу. Страницы были из тонкого, пожелтевшего веллума, исписанные мелким, витиеватым почерком на языке, который Гарри не узнал. Это была не латынь. Диаграммы, нарисованные выцветшими чернилами, изображали сложные пентаграммы, лунные циклы и человеческие фигуры в ритуальных позах. — Это не заклинание, — продолжила Гермиона, ее палец дрожал, указывая на одну из страниц. — Это ритуал. Называется «Призыв Аватара Возмездия». Гарри подошел ближе, вглядываясь в текст. Он ничего не понимал, но сами символы вызывали у него тревогу. — Аватара чего? — недоверчиво переспросил Рон. — Возмездия. Кары. Истребления, — Гермиона подняла на них глаза, и в ее взгляде была смесь ужаса и отчаянной надежды. — В книге говорится, что существуют миры, параллельные нашему. Бесчисленные вселенные. И в некоторых из них идеи могут обретать физическую форму. Не демоны, не духи… а воплощения. Сущности, ведомые одной-единственной, всепоглощающей целью. Этот ритуал позволяет пробить брешь в ткани реальности и призвать такую сущность в наш мир. Она сделала паузу, переводя дыхание. — Он призывает существо, которое является абсолютным воплощением неотвратимой и безжалостной кары. Существо, которое не остановится, пока не уничтожит тех, на кого ему укажут. Оно не чувствует боли так, как мы. Его невозможно остановить большинством известных нам заклинаний. Оно… идеальное оружие. Наступила долгая, оглушительная тишина. Рон смотрел на Гермиону так, словно видел ее впервые. — Гермиона, ты сошла с ума? — наконец выдохнул он. — Ты предлагаешь призвать… неведомое чудовище из другого мира? Мы понятия не имеем, что это такое! А что, если оно обернется против нас? Что, если мы не сможем его контролировать? — В тексте говорится, что Аватар заключает сделку, — ее голос стал тверже, словно она убеждала саму себя. — Он выполняет задачу в обмен на плату. Но плата не материальна. Ему нужно… место. Территория. Охотничьи угодья, где он сможет существовать. И ему нужна цель. Ясная, четкая цель. — Упивающиеся Смертью, — произнес Гарри. Это был не вопрос, а утверждение. Он смотрел на книгу с хищным интересом. Впервые за неделю в его глазах появилось что-то кроме боли. Появилась цель. — Да, — кивнула Гермиона. — Мы «помечаем» их для него. Всех. И он начинает охоту. — Это безумие! — взорвался Рон, размахивая руками. — Это чернейшая магия! Мы станем такими же, как они! Даже хуже! Мы выпустим в мир нечто, о чем пожалеем! Это неправильно, Гермиона! Дамблдор бы никогда… — ДАМБЛДОР МЕРТВ! — крик Гарри заставил посуду в шкафу зазвенеть. Он вцепился в край стола, костяшки его пальцев побелели. — Он мертв! Аластор мертв! Кингсли мертв! Добби, Букля, Седрик… Сколько еще, Рон?! Сколько еще должно умереть, пока мы будем прятаться и ждать чуда? Чуда не будет! Они побеждают! Они убьют всех, кто нам дорог, одного за другим, а мы будем сидеть здесь и рассуждать о том, что «правильно»! Слезы ярости и бессилия блестели в глазах Поттера. Он тяжело дышал, глядя на своего лучшего друга. Гермиона тоже плакала. Беззвучно, горько. Слезы текли по ее щекам, падая на древние страницы книги. — Рон, я боюсь, — прошептала она, и ее самообладание рухнуло. — Мне так страшно. Каждую ночь я слышу их смех. Я вижу, как они убивают… Я перебрала все. Оборонные чары, контратаки, стратегии Ордена… Ничего не работает. Их слишком много, они слишком жестоки. У нас заканчиваются люди, у нас заканчиваются силы. Это… — она всхлипнула, указывая на книгу, — это ужасно. Это чудовищно. Но это наш единственный шанс. Наш последний шанс нанести удар, от которого они не оправятся. Мы боремся с монстрами. Может быть, для этого… для этого нужен другой монстр. Ее слова повисли в воздухе, пропитанные отчаянием. Рон смотрел то на плачущую Гермиону, то на Гарри, чье лицо превратилось в суровую маску. Он видел их боль. Он чувствовал ее, как свою собственную. Он вспомнил лицо матери, когда они сообщили ей о Кингсли. Вспомнил страх в глазах Джинни. И он понял, что они правы. Не в том, что это хорошо или правильно. А в том, что альтернатива — медленное, мучительное поражение и смерть всех, кого он любил — была невыносимо хуже. Возражения замерли у него на языке. Он медленно опустился на стул, обхватив голову руками. Его молчание было громче любого согласия. Решение было принято. Черта, которую они так боялись пересечь, осталась позади. Теперь перед ними простиралась лишь темная, неизвестная территория. — Что для этого нужно? — голос Гарри был ровным и деловым. Он уже перешел от эмоций к планированию. Гермиона вытерла слезы тыльной стороной ладони и снова склонилась над книгой, уже не как испуганная девушка, а как специалист, изучающий инструкцию. — Ритуал требует трех основных компонентов, заряженных мощными эмоциями. Это топливо для прорыва. Первое — «Слезы безмерной скорби». Она взяла со стола пустой стеклянный флакончик и, поднеся его к щеке, собрала несколько своих слезинок. Они упали на дно, мерцая в тусклом свете, как жидкие бриллианты боли. — Второе — «Кровь праведного гнева». — Ее взгляд остановился на Гарри. Без лишних слов Гарри вытащил из кармана палочку, но потом, помедлив, убрал ее. Вместо этого он взял со стола маленький нож для чистки овощей. Он хотел, чтобы это был физический, реальный акт. Сжав кулак так, что вены на руке вздулись, он полоснул по ладони. Глубоко. Кровь выступила мгновенно — густая, почти черная в сумраке кухни. Она была горячей и, казалось, пульсировала гневом. Он поднес ладонь к широкой ритуальной чаше, которую Гермиона поставила на стол, и позволил крови стечь внутрь. — И третье… — продолжила Гермиона, глядя, как алые капли смешиваются со слезами. — «Осколок места силы и утраченной невинности». Что-то, что связывает нас с тем, чем мы были до того, как война все это отняла. Они переглянулись. Ответ пришел одновременно. — Озеро, — прошептал Рон. — Возле Хогвартса. Гарри кивнул. Черное Озеро. Место, где проходил второй тур Турнира Трех Волшебников. Место, где они проводили солнечные дни, смеялись, были просто детьми. Место, рядом с которым теперь была могила Дамблдора. Идеальный символ. — У меня есть камень, — сказал Гарри. — Я подобрал его, когда мы были на похоронах. Он лежал у самой кромки воды. Он полез во внутренний карман своей куртки и достал маленький, гладкий, абсолютно черный камень, холодный на ощупь. Он молча опустил его в чашу. Камень погрузился в смесь крови и слез с тихим бульканьем. Ингредиенты были собраны. Они спустились в подвал дома. Здесь было холодно и сыро, пахло землей и вековой пылью. Единственным источником света были несколько свечей, которые они принесли с собой. Их дрожащее пламя отбрасывало на каменные стены уродливые, пляшущие тени. Гермиона, сверяясь с книгой, мелом начертила на полу сложный круг, испещренный символами, которые казались живыми, извивающимися на периферии зрения. В центре она оставила место для чаши. Гриффиндорцы встали вокруг круга, взявшись за руки. Их ладони были холодными и влажными. Гарри справа от Гермионы, Рон слева. Три звена одной цепи, готовые вместе шагнуть в бездну. Книга лежала раскрытой за пределами круга. Гермиона глубоко вздохнула, собираясь с духом. — Как только я начну, пути назад не будет, — предупредила она в последний раз, ее голос дрожал. — Барьер между мирами истончится. Мы должны держать концентрацию. Наша воля, наша общая цель — это маяк для него. Думайте о них. О Беллатрисе. О Грейбеке. О Долохове. Обо всех. Представьте их лица. Гарри закрыл глаза. Перед его мысленным взором тут же встали смеющиеся лица убийц его родителей, крестного, его учителей. Ярость поднялась в нем обжигающей волной, вытесняя страх. Рон сглотнул. Он думал о Фреде, о Кингсли, о своей семье, запертой в «Норе», которая больше не была безопасным местом. Его страх превратился в холодную, твердую решимость. Гермиона посмотрела на своих друзей, на их стиснутые челюсти и горящие глаза. Она была мозгом этой операции, но именно их общая боль была сердцем ритуала. Она сделала последний, глубокий вдох и начала читать. Слова, срывавшиеся с ее губ, были чужими, гортанными, древними. Они царапали горло и, казалось, впитывали свет свечей. Воздух в подвале стал тяжелым, наэлектризованным. Камень, лежащий в чаше, начал слабо вибрировать. Смесь крови и слез пошла легкой рябью, хотя ее никто не трогал. Время пришло. И цена, которую им предстояло заплатить, только начинала взиматься.