Кошмары

— Что ты опять натворил, Уокер? — Еленин голос пронзительный до тошноты, до головной боли похмелья, которое Джону никогда больше не испытать, до кровавой пелены перед глазами. Он сонно трет глаза, пытаясь сосредоточиться на стоящей в проеме спальни девушке, и только хмурит брови так сильно, что они почти готовы прямо сейчас надломиться. — Если это мне вместо «Доброе утро, Джон», то можешь пойти нахер, — собственное рычание становится ниже от хриплости сна, он ведь отрубился так быстро, что и сам не заметил, как это вышло – проспал весь свой солдатский режим, будто кто-то в его голову вложил пол банки снотворного. — Доброе утро, Джон! Что. Ты. Опять. Натворил? — от попытки в елейность и улыбку, которой можно разрезать сталь, как бумагу, блевать хотелось еще сильнее. Елена, будто бы понимая, что до этого придурошного так быстро не доходит, не очень терпеливо, объясняет: — Что ты наговорил Бобу вчера? Когда смысл все же долетает до его ушей, лицо Уокера медленно вытягивается в емкое «Что ты несешь, женщина?», сменяясь удивлением до приоткрытых губ. Мальца ведь даже нахер не послали, только в кровать – это он так за вчерашнее обиделся? — У нас конец света или он просто расплакался и спрятался под одеяло? — натягивая футболку, солдат тянется за штанами. По недовольным звукам вполне ясно, что у Беловой медленно кончается терпение, которым она и без того не то что бы обладает, но держится ведь – видимо, есть ради чего – или кого, – подкидывает въедливое похмельное сознание. Слышится только рапортующим тоном ответ: — Я не делал ничего. Ни-че-го. Вчера ночью не мог уснуть, этот тоже, мы посидели на кухне с пачкой печенья и я отправил его спать. На этом драма заканчивается, гасите свет, выключайте фанфары. — Это точно все? — Белова смотрит хмуро, но почему-то не видит ни одной причины сейчас ему не верить – мудак, лгун, но сейчас для этого нет повода. Джон, не моргая, молча смотрит на нее. — Я поняла. Ладно. Хорошо. Когда дверь закрывается, Джон щелкает замком раздражительно и наконец-то идет в душ – задавать себе вопрос, с хера ли этот пацан так взъелся на его слова он будет потом. Или завтра. Или никогда, Господи прости, просто не подходи к нему, если нежная душа поэта не выдерживает характер настоящего мужчины. На завтрак Уокер выходит, когда уже никого нет. Пока нет заданий, дел не так много, и Новые Мстители могут позволить себе немного свободного времени. Будто бы раньше его не было  вагон и маленькая тележка, только вот сейчас оно все равно ощущается… иначе. Это подмечает для себя и Джон. Когда у наемника свободное время – это время подготовиться к следующей работе, перекантоваться. Не пожить, не отдохнуть, просто перетерпеть, ведь ничего нет, кроме работы, но вот когда ты вроде как герой, твое свободное время – это благо, праздник, это «даже мстителям нужен отдых!» – и вот ты уже не тратишь бесцельно свою жизнь, а наслаждаешься моментом. Мерзко. Еще отвратительней от мысли, что Джону это и правда нравится гораздо больше – чувствовать себя героем, даже если, по сути, ничего не поменялось в их работе. Капелька славы, дорогущие апартаменты, костюмчик поновее – и ты уже не людей убиваешь, а врагов страны! Человечества! Хренов спаситель в сине-полосатых штанах со звездочками. Впрочем, он ведь солдат. Настоящему солдату такое всегда привычно – убивать того, на кого покажут пальцем, на кого поставят метку предателя. После завтрака Уокер занимает до обеда спортзал. Нет большего блага для него, чтобы выпустить пар. Ассортимент башни намного бодрее, чем его старый спортзал у дома, и Джон первые полчаса мечется между выбором, останавливаясь по итогу на классике – боксерская груша, что наконец-то выдерживает суперсолдатский удар. И это приятно. Вот так вот бить наотмашь, не пытаясь удержать в себе силу, не тормозить себя. Так, чтобы выбить дух – пыль? – из давно висевшего без дела спортивного инвентаря, вперед, больше, сильнее-сильнее-сильнее, еще сильнее, чтобы однажды вызвать на спарринг Барнса – и завалить его. Чтобы из Сокола жизнь выбить, вместе с его доброй душонкой. Чтобы каждый мешающийся ему придурок не занимал много времени, чтобы только он выходил победителем и никто другой. Сильнее, быстрее, выше, ловчее, чтобы было только он один – Джон, мать его, Уокер. Не набившее на языке оскомину «бывший Капитан Америка», а уже что-то другое, что-то, что сможет затмить это ублюдское клеймо, выжженное между лопаток. Джон даже не замечает, когда у него появляется свидетель этой ожесточенной битвы собственного эго и ни в чем неповинной боксерской груши, переполняемый его гнев наконец-то находит себе место выплеснуться – и этот поток не остановить. Да он и не пытается. Роберт здесь не специально – не специально следит за Джоном, но и не просто прогуливается мимо. Эйва говорила, что беговая дорожка иногда помогает ей снять стресс, когда становится совсем паршиво, а раз уж ему за пределы башни не особенно соваться – так почему бы не попробовать? Все его дела, это оставаться в покое, безопасности, сытости и трезвом уме – быть домашним животным, в общем-то, но лучшей жизни для себя Роберт пока и не знает. Мешать солдату не хотелось. Стоило бы развернуться и уйти обратно, пока помещение не освободиться, но Бобби застывает над чужой всепоглощающей яростью. Кажется, сделай шаг вперед, и можно будет коснуться этого ярко-красного, кровавого марева, что окружает Уокера. Это должно пугать, но это завораживает, Бобби далеко до этого – не до такой злости, нет, но о возможности ее достать, вот так вот запросто показать всему свету. Мрак и без того пытается пробраться обратно, лезет ночами в голову, в сны, в мысли, сжимает холодные пальцы на шее, как удавку, не дает дышать, не дает спать, не дает думать – и приходится отмахиваться от чужого беспокойства каждый раз. Нет, Елена, все в порядке, просто вчера немного поругался с Джоном; нет Алексей, не трогайте его, пожалуйста, я сам виноват, нет, не мешайте, он тоже поздно лег. И раздражала собственная никчемность, откровенная невозможность противостоять  чертику в табакерке, бесконечная ложь, круговорот лжи, из которой невозможно выбраться – всегда тянет на дно. Его внутренняя злость уже вырывалась наружу, и никому от этого не было хорошо, лучше и не будет, даже если пытаться понемногу: в рамках терапевтических практик, занятий, дурацкого дневника тревог. Мрак его достанет в тот же миг, стоит ему ослабить поводья, юнец в этом уверен. Чувствует его всегда – и даже сейчас его мрачное «я» радостно потирает руки где-то внутри. Впитывает в себя всю дрянь чужой ненависти, теплый поток нескончаемой агрессии, перемешанный с запахом пыльного спортзала и мускусного запаха пота, от которого остается только морщиться. Бобби остается смотреть. Когда Уокера отпускает, на нем самом не остается ни одного сухого места – взмокший насквозь, отирающей влажной футболкой лицо, он наконец-то слышит своего гостя и переводит взгляд – опять этот пацан, да будто бы никого другого здесь нет. А были бы девчонки, покрасовался бы, ну, всё же в хорошей форме. Только все равно Джон тянет через спину футболку, чтобы та не липла противно к коже, и отирает от влаги шею. — Ты же вроде обиделся, нет? Елена меня попыталась угробить с утра за твои сопли, — в голосе не слышна злость, не зря говорят, хорошая тренировка – сродни хорошему сексу, чем больше напрягаешься, тем будет легче после, и Джон тоже сейчас ощущал себя хорошо, даже не скрывая этого – от пустоты в голове хотелось улыбнуться, как заправскому дурачку. Далеко ли это от правды, впрочем, вопрос уже философского характера. — Я не обиделся, я… — Роберт задумчиво жует нижнюю губу, подбирая колени к груди, и опускает на них свою голову, — я не так выразился. Она подумала, что ты уже со мной что-то сделал. Извини, это не должно было так быть. — Ну, я, конечно, мог бы попытаться, но ей самой не смешно? В тебя хоть всю обойму гатлинга выпусти, ты даже не шелохнешься, — Джон фыркает, пожимая плечами. Он ничего не чувствует от этих слов, попасть под раздачу по чужой глупости – не впервой, хоть и никому не понравится быть оклеветанным просто так, но раз уж ему это так было надо, то Джон стерпит. Пусть и под настроение. — Иногда и словами можно убить. Роберт улыбается – так мягко, ласково, совершенно спокойно, и Джон от такой неясно откуда взявшейся нежности только отшатывается – такое не для него и не ему, касаться этого не хотелось – грязно. С какой именно стороны грязно думать не приходилось, рефлексия никогда не была сильной стороной Джона Уокера. — Демагогию свою только не разводи про все эти чувства-хуювсва, ладно? Просто не выставляй меня крайним тогда, когда я реально не виноват, — хоть и стерпит, но не укусить – не может, такой вот характер Джона. Бесило в большей степени лишь то, что его обвиняли в избиении щенка. По-другому эту помесь спаниеля с доберманом назвать было нельзя. — А ты что тут забыл-то? — переводит солдат тему раньше, чем Часовой успевает сформулировать в своей голове хоть какой-то ответ. Малец лишь рукой машет в сторону тренажеров в дальнем углу. — Хотел побегать немного, пар, типа, выпустить. Так Эйва посоветовала, — вместо уверенности – оправдания, вместо твердой позиции – плавающий в нотках вечной вины голос. Уокер внимательно обводит взглядом нескладное, на первый взгляд, тело Бобби, что прячется за безразмерными толстовками и кофтами. Хочется сказать колкое «ну да, тебе бы подкачаться, девочки не любят дрыщей», но Джон помнит его в том уродском костюме Часового, что нацепила не него Валентина, и слова сами себя заталкивают обратно в глотку. Бобби не качок, да и сам Уокер его не сильно-то уж шире, но сила в нем такая, что невозможно ей противостоять никому живущему на этом свете, а может и за его пределами – и как этого придурошного подкалывать? — Побегай, это полезно. Башку проветришь, — кивает Уокер и снова оставляет его одного. Сбегает – второй раз, то ли от пацана, то ли от своих мыслей, и вместе с приятной усталостью снова скребется изнутри глухое раздражение. Надо держаться от него подальше. Надо на задание – на месяцок, чтобы никого уж точно не видеть. Подышать свежим воздухом.