Кошмары

Свежий воздух был недолгим – после пары глотков была пыль, грязь, порох и кровь. Привычный коктейль для легких, но до того отвратный. Иногда думалось, что лучше бы вообще не дышать. Срочное задание во Флориде, небольшая террористическая банда, вопрос создания новых суперсолдатских сывороток – удивительно, нет, правда удивительно, как каждые полгода кто-то пытается воссоздать её аналог, довести до идеала, что плещется в крови Барнса, что когда-то была вколота Роджерсу. Уокеру же досталась хорошая подделка. Как и ты сам, верно? Отражение в тонкой полоске приклеенного к стене самолета зеркала обычно не разговаривает, но почему-то Джон слышит голос – её голос – и подкатывает тошнота мгновенно, сворачивая кишки в тугой узел глубокой, черной ненависти. Нет, не к Оливии – к себе. Ко всему миру, что позволил этой ошибке совершиться. Оливия тоже та еще дура, если честно, но эту мысль он стыдливо прячет еще глубже, чем ненависть к себе – она такого не заслуживает. Джон методично перезаряжает оружие, проверяет всю свою амуницию, пересчитывая себе под нос, и его едва ли привычные метания прерывает Елена толчком в плечо. — Забыл что-то? Сам не свой. — Ты меня не очень долго знаешь, чтобы так решать, — огрызается, и девушка только глаза закатывает. Правильно, больше не спрашивай, ты ему не психотерапевтка, не помощница и не спасительница – хватит одного дурака сумасшедшего с тебя, так второго под крыло и не думай брать – все перья спалит,  места живого не оставит. На себе бы и не оставил, появись такая возможность. — Просто в руках себя держи и не лезь дальше плана. Жди, Уокер, учись ждать. Тон голоса командный, такой хочется не слушать, а саботировать в тот же миг, выбивая дверь джета и спрыгивая с высоты птичьего полета, чтобы об асфальт, да в лепешку. Каждый из них – насмерть. Мысль злая остается мыслью, когда Джон только сдержанно кивает, заталкивая злость обратно, где ей уже подготовлен уголок до следующего взрыва. Оглаживая пальцами щит – новенький! – солдат ловит себя на том, что если всем им приходится заталкивать ярость так глубоко в себя, так какая же она должна быть у мальчишки? Из всевозможных умозаключений Джон тормозит лишь на одной мысли: чем больше сила – тем и ярость удерживать сложнее. Это он ощутил на себе. Когда вколол сыворотку, когда не смог удержаться после смерти Лемара и превратил лицо случайного анархиста на глазах гражданских в кусок бесформенного мяса. Тогда-то он и провалился окончательно. Сейчас проваливаться некуда и их по какой-то причине пытаются вытащить наверх. Миссия проходит успешно, хоть и не совсем спокойно – гражданских они не потеряли, террористов убрали, а что дождаться опять не смог отмашки, прежде чем врывать на передовую, ну, что поделать, такова судьба, мы же все сделали, можно и отдыхать. Проникновенные речи Зимнего Солдата о важности их дела в центре гостиной Уокер уж точно слушать не собирался – налетались, набегались, хочется в душ. От крови отмыться, в конце-то концов, пивка накатить, да включить убогий сериал какой-нибудь до самого утра, разглядывая бесцельно повторы в закрытой комнате. — Джон! На рефлексе собачки Павлова, зубы мгновенно сжимались до скрежета, когда слышалось собственное имя. Что, блядь, опять не так? — Вы молодцы, — воодушевленно щебечет Роберт, улыбаясь снова своей этой до противного ласковой улыбкой, — я видел вас в деле, это была отличная работа. Он не понимает. Зачем ему говорит это Боб? Почему именно ему, а не Елене? Почему от этих слов щемит под ребрами так, словно там что-то застряло? Хочется стереть с чужого лица эту необыкновенную радость, растоптать и земли насыпать сверху, но лезвие под ребрами кто-то вталкивает еще глубже и дыхание перехватывает. Его хватает на сухое и сдавленное «спасибо», прежде чем дверь собственной спальни запирается на замок. Когда перед зеркалом он не видит под ребрами ничего, что могло бы там застрять, Джону думается, что безумие – это заразно.