Кошмары

Избегание – это тоже хороший способ двигаться. Очень сомнительный, вызывающий вопросы, массу вопросов, но уже хоть что-то – надо же хоть иногда оправдывать свои же слова! По-другому у Джона и не могло получиться. Времени на попытку в раздумья не было, в наблюдение так тем более, но даже мельком Уокеру совершенно не казалось, что с Бобби что-то не так. Он совершенно не изменился, ни единым своим жестом, ни одной своей дурной привычкой или вкусе в сыпучем сладком печенье, тогда почему же Джон совершенно точно был уверен, что после того момента он должен измениться? Тотальное игнорирование, избегание крошечного намека на мысль, что это с ним самим происходит неладное, занимало первые места в голове Джона по мозговой деятельности. Задания, пиар Новых Мстителей и другие гениальные идеи окружающих его людей висели на втором плане, успешно мимикрируя под первые. Придурок – слов нет. Впрочем, это всегда работает от обратного: чем больше стараешься об этом не думать, тем ярче отзывается каждое малейшее упоминание. Намек, забытая вещь, имя в разговоре – Джон электризовался, совершенно этого не замечая, от этого росло и напряжение, от которого Уокер взрывался на каждое неудобное ему слово. — К терапевту сходи, тебе полезно будет, — заключает Баки в один и тех моментов, когда Джон снова заводится с пол оборота, — или в отпуск. На кончике языка уже собирается комком яда «пошел ты, Барнс», с последующей тирадой о том, что не каждому нравится, когда копаются в его мозгах – еще секунда, еще мгновение! Золотой отблеск на грани зрения, выходящая из-за угла кудрявая макушка, на которую Джон реагирует мгновенно, как патрульная собака на травку в дамской сумочке, давит в нем этот порыв, прижимая невидимой огромной рукой к полу. Это – не физическое, чисто психологическое, но Джон не может этому сопротивляться, и выходит лишь только брошенное в жалкой попытке поддеть: — У героев он не оплачиваемый. Бобби не застает даже последней фразы Джона, только хлопок двери такой, что с косяка осыпается штукатурка – еще один такой нервный супергерой и ни одна дверь в башне целой не останется, можно даже не пытаться. Брови Роберта сходятся домиком в немом вопросе, когда он заглядывает Баки в глаза и бывший конгрессмен только руками разводит, не говоря ни слова, какой в них толк, если и так все предельно понятно – у Уокера по какой-то причине течет крыша. Какая-то причина только и может, что кивнуть в ответ. Когда еще один кубик льда опускается в невысокий рокс, разбавляя виски, что совершенно точно старше самого Джона, слух примечает мягкий шаг в домашней обуви – есть только один человек, что имеет привычку ходить столь бесшумно по башне, словно его тут и нет. Зато есть тихий голос, что спрашивает: — Если что, ты можешь со мной поговорить, ты же знаешь, да? — Теперь и ты решил в психотерапевта поиграть? Я в порядке. — Не все ребята так считают, — такое тактичное «они думают, ты сошел с ума». Отрицать этого Джон не мог, хоть и вслух никогда не признается. Он не поворачивается к Бобби лицом – не может, не хочет видеть снова эти изогнутые в беспокойстве брови, ссутуленные плечи. Вечная жертва, вечная вина за свое существование, которая совершенно не должна сочетаться с его лицом Часового, но почему-то – идеально сочетается. — Да поебать мне вообще, что они там считают, — первый глоток заледеневшего напитка приятно контрастирует в горле, и Джон прикрывает на секунду глаза, оставляя Бобби одного наедине с его заключением. Нет его, все, Джон Уокер недоступен, отвалите. — Это из-за меня? Да что же ты, блядь, никогда вовремя заткнуться не можешь, малыш Бобби. — Просто это началось после, ну, когда у меня были кошмары, и ты меня постоянно игнорируешь теперь, — Бобби делает пару шагов ближе к Джону, пока тот ощущает себя, как у расстрельной стены и прямо сейчас ему выносят приговор. Остается ждать только автоматной очереди в спину. — Если я тебя напугал или стал неприятен, то я этого не хотел. Если что, я ничего такого не имел в виду, не воспринимай это слишком серьезно, ладно? — не разбирая слов, он слышит, как перезаряжается оружие, чувствует затылком, как на него направляется дуло. От реалистичности ощущений мышцы на лбу сходятся в единую линию, на морщинах можно засаживать поля злаков, как на склоне, а скулы сводит от напряжения. — Прости, Джон. За поцелуй. Выстрел. Вместо очереди – точный удар ровно в темечко и Джон взрыкивает, как раненное животное, подрываясь на месте. Бокал летит в панель управления на стене – специально ведь! – трещит в то же мгновение электричество, выбивает пробки, аварийное освещение остается где-то в коридоре, за дверью, здесь же – мрак. Темнота развязывает руки. Успешный самообман даже тогда, когда собственные глаза привыкают к темноте и видят там лучше, чем любой другой обычный человек. Обычных людей рядом с ним и не было – Бобби тоже имеет эту способность, он все видит, да и пусть видит, плевать уже на него. — Джон?.. — Заткнись, пожалуйста, — шипит, — я понятия не имею, откуда взялась во всех вас, нежных придурков, такая привычка пытаться разговаривать. Всё словами через рот, пытаться пояснять что-то, но это вообще не мой стиль, окей? Я так, блядь, не умею. — Я ведь не заставляю, я сам… пытаюсь. Хочется, чтобы всё было хорошо, хотя бы между всеми нами. Всё хорошо. Говорит «всё хорошо», а сам в это не верит, правда же? Притворяется только, но Джон и сам уже не понимает, где потерялась правда и где потерялся он сам, все его отвратительные проекции, непонимания, осуждения – ты ведь не мальца осуждаешь, а сам себя. Ты сам себе кости ломаешь, руки гнешь, лишь бы не признаваться, не думать, не видеть. Мягким шагом Уокер ступает по полу, сокращая расстояние. Темнота развязывает руки даже тем, кто в ней отлично видит. Лицо Рейнольдса, его страх – почему ты боишься того, кто не будет сильнее тебя? Выученная привычка? Нежелание навредить? – невнятная уверенность в чужих глазах поражает до глубины души. Джон не имеет ни малейшего понятия, откуда ей там взяться, но хватается за чужие эмоции, как утопающий за соломинку – своих ему сейчас недостаточно. Роберт смотрит, словно знает, что будет, и  медленно моргает, давая такую невидимую отмашку на любое решение – это срывает все тормоза. Собственные губы накрывают чужой, сжатый в тонкую полоску нервоза, рот. Когда инициатором такого становится сам Уокер, колени подгибаются, как бы не свалиться, и для устойчивости, всего лишь для устойчивости, ладони опускаются на чужие плечи. Бобби вздрагивает и не отстраняется, но и истуканом не стоит – руки осторожно касаются чужих предплечий, позволяя больше. Это касание уже не ожог в уголке, это самый настоящий пожар – после такого останется одно пепелище. Испепеляющее солнце, объявшую нижнюю половину лица, и собственные ладони обхватывают чужую голову, чтобы можно было оттолкнуть в любой момент. Или не дать уйти? Всё, пропал окончательно. В голове мутнеет, когда он последний раз так целовался? И целовался ли ты так когда-то с кем-то другим, кроме уготованной тебе со школьной скамьи очаровательной Оливии? Лицо обжигало солнцем – и стыдом. От прикосновения к чужому языку кружилась голова, но Роберт не издавал ни звука, ничего, кроме влажного звука поцелуя, впиваясь мертвой хваткой в чужие запястья – не отпускал, поддавался и брал сам – не меньше. Не один Уокер дорвался, да? Сигналит негромко оповещением о восстановлении электроэнергии и Уокера в то же мгновение отшатывает назад, там же, где он и стоял. Ничего не было, это все помутнение, дурной сон. С новым писком включается верхний свет и, Джон уверен, ему не захочется видеть свое отражение, если стоящий перед ним Бобби выглядел так. С огромными зрачками, заполняющими всю радужку, сбитым дыханием, ошалевшим взглядом и губами, такими алыми и влажными губами, что взгляда Джон может оторвать не сразу – он ведь виновник, он, и больше никто другой. — Джон, — хриплое. — Нет, не слова. Даже не смей, — Уокер щетинится в то же мгновение, снова обрастая броней – хоть и сомнительные попытки спрятаться, когда собственный голод был так близко, показывался так ярко, что ощущения от касаний жгли – и проходить не планировали. — Мне.. понравилось, — едва ли смущенной улыбкой простреливает его автоматным патроном еще один ответ мальца, что выглядывает из-за волос – в самое сердце. Касание к губам не в попытке стереть, а ощутить, показать, что у Бобби они тоже горят. Что же ты, блядь, нашел в этой никчемной капитанской копии, а? Нежная душа, ранимая, а руки тянутся к несдержанной злости, кусачей агрессии, и Джон никогда ведь не будет ласковым и покладистым, не будет хорошей поддержкой, не будет чем-то хорошим. Больное больное ласково трогает, сам ведь не лучше. Слов Джон не находит, только накрывает ладонями собственное лицо, чтобы в глаза его больше не видеть – и себя, желательно, тоже. Добегался, дружище. — Научись вовремя затыкаться, я тебя умоляю, Боб, — шепчет Джон пристыжено, даже не в силах спрятать это снова глубоко в себе, и вместо ответа слышится мягкий смех. — Никогда в этой жизни. Теперь-то можно и притормозить.