Кошмары

От пробуждения совершенно не веяло драматичной неловкостью. От него веяло теплом, ласковыми объятиями, спокойным сном. Так давно Джон не ощущал её тепла под боком, что выбираться из сна совершенно не хотелось. Открой глаза и снова все будет, как раньше, полежи еще немного и будет слышна возня из кроватки неподалеку, сонный детский писк. И все будет так, как было раньше. Когда Джон размыкает веки, вместо знакомого белого потолка он видит совершенно другую картину, пусть и потолок все такой же белый, но эти вот незримые взгляду оттенки – он же никогда в них не разбирался, так почему же сейчас этот потолок ему кажется излишне белым? Ненастоящим. Тихое сопение под боком не дает снова провалиться в дремотные мысли, не дает отвлечься и навалившееся всей своей тушей в нелепой бледно-желтой пижаме тело и, честное слово, Бобби, ты же вылитый подросток, как тебя воспринимать-то. По дыханию слышно, что Рейнольдс уже не спит, уходить только никуда не торопится – это все потому, что Уокер теплый. И обнимает. Больше ни одной причины для себя не находит солдат, почему Бобу захочется притворяться спящим рядом, как дети, что делают вид, что уснули, чтобы с ними полежали подольше, побыли рядом. Широкая ладонь скользит в чужую густоту волос, кратко встряхивая, чтобы дать время на пробуждение – или сделать вид, – Джон не до конца понимает, зачем он так делает, зачем сюсюкается, хотя ничем ему не обязан, и даже его потаенная сила не должна останавливать – не боится ведь. Хоть и стоит. — Ты отлежал мне половину тела, парень. Вторую придется отдирать от кровати. Бобби на секунды даже не дышит, уже готовый снова принять на себя обвинения, но Джон молчит и ждет ответа. Парнишка задушено фыркает, сдавливая в себе тихий смех, рука сжимает бок, проверяя, может, и правда пол солдата раздавил? Совсем бесполезным ведь будет, но под пальцами упругая теплая кожа, и Джона по какой-то причине конфузит это прикосновение до невозможности – дыхание замирает на секунды. Руку Роберт убирает не сразу и первый раз за долгое время приходит осознание того, что от касания его не унесло в бездну собственного сознания, не вытащило кошмары на белый свет – это просто рука на голой коже. — Спасибо, Джон, — хриплое, — что не ушел. Всё, больше можно не начинать дышать – теперь пора отрастить жабры, уйти в моря, в океан, на самое дно, чтобы никто его больше не видел – легкие отказывались работать без видимой причины, техобслуживанию не подлежит. Табун мурашек пробегает от места касания до затылка и, на развороте, уходит в пятки. — Ага, — чуть заторможено кивает Уокер, выпутываясь из одеяла и странных объятий – снова это ощущение, что ему тут не место – не ему тут место – и оно настолько иррациональное, что хочется снять с себя кожу и положить, где лежало, а все гнущиеся от эмоций кости, горящие мышцы – они все пусть уходят подальше, не мешаются, не отсвечивают, — пожалуйста. Сорваться вот так за дверь – это выставить себя идиотом. Вылезая из кровати, он старается не суетиться, но все выдает его с головой, каждый его жест. По старой привычке Джон открывает шторы, пуская больше света в комнату, и с утра это помещение уже не кажется таким кошмарным – беспорядок почти можно назвать творческим, а пыль на подоконнике – лечебной, перебрать в голове каждую крошечную мысль кажется хорошей идеей, нежели задуматься о своих эмоциях хотя бы на миг. Хотя бы на секунды. — Там еще жрачка с вечера осталась, предлагаю с завтраком особо не тянуть, я вот и не собираюсь, — когда нога уже делает шаг в сторону двери, мальчишки в кровати уже нет – стоит в проходе, цепляя чужое запястье, и смотрит взглядом внимательным, пробирающим до костей. Включил, наверное, свой херов рентген и сканирует, что там с Уокером не так, что он ведет себя, как барышня бульварного романа, только подол в пальцах не перебирает – подола нет. — Почему ты всегда убегаешь сам от себя? — вопрос задается таким тоном, каким обычно спрашивает штатный психотерапевт, пытаясь выяснить, на каком этапе сейчас твое ПТСР, и лицо Джона становится таким кислым, словно пакет лимонов оказался в глотке. Рявкнуть бы, нахер послать за такую попытку залезть, куда не следует, но выходит только до смешного самокритичное: — Говорят, движение – это жизнь. А я жизнь люблю, тебе ли не знать. Золото загорается в чужих зрачках, и Джон снова ощущает себя там, во сне, но вместо пилы ребра в стороны разводят чужие руки, доламывая кости. Ничего не болит, все целое, но кажется, что все внутренности сейчас разложат на столе по полочкам, пока они еще целые, пока живые. Живой сам или нет – это еще надо хорошенько подумать. — Завтрак, Боб. Завтрак. Важный прием пищи. Одно касание заменяется другим, совершенно неправильным в этот момент – а что, оно было бы правильным в какой-то другой момент? – ехидно подбрасывает подсознание, изучая золотой отблеск сейчас так близко, – Джон проглатывает свой язык вместе с несуществующим завтраком. Когда перед лицом закрывается дверь, Уокер  чувствует, как солнечным ожогом осталось пятнышко в уголке губ. Ему кажется, он даже может увидеть его в отражении, как прожигает его до самой кости. Жизнь – это движение, и кому-то точно пора ускоряться.