Лёд и золото

Заснеженный лес в окне сливался на горизонте с серыми облаками. Они бежали на запад, чтобы засыпать ещё чистый Беркшир. Алоис не спеша подошёл к стеклу, от которого веяло холодом, и приложился к нему лбом. Кожу неприятно жгло. Окно сразу стало запотевать от горячего дыхания. Он кинул взгляд на градусник, закреплённый на откосе. Минус восемь. Задумчиво хмыкнув, он отшатнулся от окна (конечно, там остались отпечатки от его лба и пальцев. Интересно, скажет ли что-нибудь Клод?) и важно уселся в мягкое кресло (Клод ничего не сказал). Он закинул ногу на ногу и принялся выстукивать кончиком сапога по низкому столику. Фарфор дребезжал под ритм, но он не обращал на это внимание. Хотя, когда он ударил слишком сильно, и из маленькой чашечки выплеснулся чай, он всё-таки остановился. — Клод! — он щёлкнул пальцами и ткнул в капли на столе. Дворецкий бесшумно вышел у него из-за спины и достал белый платок из нагрудного кармана. Алоис довольно прикусил губу, когда тот молча стал вытирать чай. Закончив с этим, Клод убрал испачканную ткань в карман брюк и с невозмутимым лицом вернулся на место. Мальчик растерянно повернулся к нему — неужели он даже не скажет: «Ваше Высочество, Вам следует быть аккуратнее»? Голубые глаза настойчиво искали встречи с золотыми. Дворецкий упорно смотрел в стену. Через пару секунд Алоису надоело, и он с досадой развернулся. Насупившись, он тоже уставился на пёстрые обои. Стук продолжился, но в этот раз сильнее, громче, с вызовом. Алоис терпеть не мог, когда его игнорировали. Точнее, он терпеть не мог, когда Клод его игнорировал. Тупой демон делал это специально. Он знает. Он не знает, зачем, но он знает, что Клод всегда прожигает дыру в его черепе своим раскалённым золотом, когда он не видит. Он чувствует это — язык в такие моменты печёт сильнее. Но сейчас он совсем этого не чувствовал. Клоду было совсем всё равно. Или он решил повысить ставки. Эта мысль крутилась у Алоиса в голове, пока не превратилась в абсолютную бессмыслицу: Клоду всё равно, Клоду-всё-равно, Клоду всёравно, емувсёравно, всёравно, в с ё р а в н о, в сёравно, всёравно, емувсёравно, всёравно, всёравно, всёрано, всёравно... Мальчик взвинченной пружиной вскочил с кресла и метнулся к окну. Он вцепился ногтями в подоконник — плевать на краску, тройняшки закрасят, — представляя, что на его месте бледная шея с дурацким галстуком. Упрямое дерево впивалось клином, пытаясь оторвать пластину от покрасневших пальцев. Боль слегка заземлила его. В бледном отражении он увидел искажённое лицо, побагровевшие щёки, напряжённые плечи, задранные до самых ушей. Его трясло. Какая мерзость. Он прикрыл веки и глубоко вдохнул, чтобы избавиться от этого чудища. Морозный воздух быстро отрезвил. Когда в лёгких начало щипать, он выдохнул и выпрямился. На него снова смотрела спокойная, миловидная маска. Но он не готов был вернуться к демону за своей спиной, поэтому он остался у окна. Тучи продолжали плыть на запад. Старинные часы в углу (наверное, ещё со времён пра-пра-прадеда графа Транси) мерно тикали, заполняя комнату металлическим щёлканьем механизмов. Удивительно, что это барахло вообще работало. Но щёлканье с каждой секундой становилось всё тише, всё дальше — оно тонуло в вязкой тишине. Мир лишился звуков. И в этой тишине отчётливее чувствовались вибрации сотен, тысяч маленьких ножек. Они везде: в полу, в стенах, в потолке. Они наблюдают и ждут, жадно перебирают своими жалами. Алоис чувствует их. Он представляет их маленькие, бездонные глаза-бусинки, как они по кусочкам раздирают его плоть: сначала отщипывают от него лоскуты кожи, обнажая чёрное, гнилое мясо, затем зарываются в сладкие сухожилия и мышцы, прогрызают дыры, пока наконец не добираются до его склизких органов. Они шипят от удовольствия, пока он хрипит от страсти и захлёбывается в собственной крови. И золотые глаза следят за ним, не выдавая ни единой мысли, которая прячется за ними. Он столько раз видел этот ночной кошмар, и теперь он стал его грёзами наяву. Алоис тяжело сглатывает. Нечто вертится глубоко в груди. Может, пару пауков уже забрались внутрь, а он не заметил. От тебя несёт похотью, мальчишка. Алоис вздрогнул. Голос исходил справа, прямо ему в ухо. Он готов был поклясться, что он почувствовал, как волосы качнулись от чьего-то дыхания. Сердце нещадно билось о рёбра — так дикий зверь протестует против своего заточения. Бешеное, оглушающее биение. Оно откликнулось на зов и пыталось догнать этот голос. Оно хотело найти в себе произнесённые слова. Обречённое, оно искало спасение в жестоких руках. Алоис хотел повернуться, но застыл. Тело не слушалось. Что-то коснулось его спины, и он почувствовал, как рубашка прилипла к мокрой коже. По рукам побежали мурашки. Волосы на затылке встали дыбом. Он силился разглядеть хоть что-то в отражении, но глаза сами закатывались обратно в череп. По краям сгущался мрак. На горящем языке вертелся приказ, но стиснутые челюсти отказывались разомкнуться. Ему нужно всего одно слово, но оно рыбной костью застряло в горле, лишая его дыхания. Пол под ногами превратился в зыбучие пески, и они медленно утягивали его вниз. Тихий, встревоженный женский голос выдернул его на поверхность. — Ваше Высочество. Алоис жадно взглотнул воздух, словно новорожденный делает свой первый вдох, вытолкнутый судьбой в океан жизни. Он чувствовал цвета на языке, и глаза резало от насыщенности красок. Мир снова наполнился тиканьем часов. Он так резко повернулся, что чуть не свернул шею, но он не обратил внимания на волну горячей боли. Всё было на месте. Кресло и стол посреди комнаты, изрезанный торшер рядом, часы в углу. Клод и скучающий взгляд, обращённый на Ханну. Он с места не сдвинулся. Сердце всё ещё бешено колотилось, но уже совсем по другой причине. — Что… — его голос не донёсся до собственных ушей. Но, должно быть, он звучал настолько растерянно, что даже Клод повернулся к нему. Странный огонёк пробежал за очками. Он готов поклясться, что тонкие губы дрогнули вверх. Те слова всё ещё витали в воздухе. Алоис всё ещё чувствовал их приторный, удушливый запах. Он ринулся бы на него с кулаками и криками, если бы Ханна не перебила его. — Ваше Высочество, позвольте: озеро в саду замёрзло. Не хотите покататься на коньках? Он, как преданный пёс, с удовольствием схватил эту подачку — он готов на всё, лишь бы выбраться побыстрее, подальше от этого комнаты, от него. Коньки, конечно, да что угодно. Сейчас он бы согласился помочь Ханне подмести пол. На обмякших ногах он подошёл к двери, где стояла горничная, и небрежно оттолкнул её. — Принеси коньки в переднюю. Уже идя по коридору, он замедлил шаг. Затем, заходя за угол, добавил, тише, — его и так услышат. — Достань мою зимнюю одежду. Когда язык загорелся, он знал, что чужая рука горит в ответ.