Последнее утро

Дверь в кухню приоткрыта. Запах вчерашнего борща, кисловатый, смешивался с терпким дымом махорки. Катя замерла на пороге, пальцы вцепились в косяк. В кухне было тихо. Слишком тихо. Такая тишина всегда была хуже крика. Отец, Валентин Иванович, сидел во главе стола. Мощные руки, в пятнах солярки, даже под ногтями, лежали ладонями вниз на скатерти, изъеденной молью. Лицо – квадратное, обветренное, с глубокой складкой между бровей – было каменным. Он смотрел в окно, на потемневший огород, где уже маячили очертания баньки. Глаза – маленькие, серо-стальные – видели что-то далекое, не здесь. Мать, Анна Григорьевна, сидела напротив. Руки ее – красные, в трещинах и мозолях, – нервно перебирали края фартука. Лицо, обычно доброе, сейчас было стянуто, бледно. Глаза, голубые, как у Кати, но выцветшие от усталости, смотрели на мужа, полные немого вопроса и обиды. Возле ее тарелки стоял недопитый стакан чая, уже холодный. Катя сделала шаг. Скрип половицы прозвучал громко. Отец медленно повернул голову. Его взгляд, тяжелый, как гиря, скользнул по ней, будто оценивая скот, и снова ушел в окно. В груди у Кати сжалось. – Опять за книжками сидела? – Голос отца, низкий, басовитый, пробил тишину, как обух. Он не смотрел на нее, ложкой ворошил остывшую кашу. – Братьям уроки проверила? Игорь опять двойку схлопотал по арифметике. Анна Григорьевна встрепенулась: – Валя, она сама с занятий только... Катенька устала. Пусть поест сперва. – Устала? – Отец хмыкнул, коротко, сухо. Ложка гулко стукнула о край тарелки. – Отчего устала? От сидения? Мы в ее годы... – Он махнул рукой, широким жестом, будто отмахиваясь от назойливой мухи. – Девка. Семнадцатый год. Пора о деле думать. О хозяйстве. А не о цифрах да бухгалтериях. Мужику крепкая хозяйка нужна. Практичная. А не... – Он запнулся, ища слово, и его взгляд снова, на миг, скользнул по Кате, холодный и оценивающий. – ...не мечтательница. – Она хозяйка отменная! – Голос матери дрогнул, но зазвучал громче. Она выпрямилась, сжимая края фартука так, что побелели костяшки. – И корову доит, и огород полет, и братьям помогает! Учится хорошо! Чего еще? Сердце у нее есть, Валентин! Чувства! А ты их... – Она не договорила, губы ее задрожали. – Чувства? – Отец резко отодвинул тарелку. Фарфор звякнул. Катя вздрогнула. – Какие чувства? В облаках витать? Стишки строчить? Этим скотину не накормишь. Детей не вырастишь. Ты ее, Анна, в ежовых рукавицах держать должна, а не сюсюкаться! Разбалуешь. В жизнь выйдет – первая же кочка ноги подкосит. Хлипкая. Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое и окончательное. Хлипкая. Оно ударило Катю прямо в грудь. Она почувствовала, как по щекам разливается жар, как сжимается горло. Мать открыла рот, чтобы что-то сказать, глаза ее блеснули влагой, но отец уже встал. Его тень накрыла стол. Он потянулся за телогрейкой, висевшей на гвозде. – Иди, дочка, – тихо сказала мать, не глядя на нее. Голос ее был усталым и безнадежным. – Не слушай. Иди. Катя кивнула, не в силах вымолвить ни звука. Она проскользнула мимо отца, чувствуя его тяжелое, безразличное присутствие, как стену. В ее маленькой комнатке, под самой крышей, пахло сушеными травами с чердака и пылью. Тишина здесь была густой, удушающей. Она присела на кровать, стараясь дышать ровно. Гулкие шаги отца в сенях, хлопнувшая дверь – он ушел в баню или к соседу. Из кухни донесся тихий всхлип матери. Катя потянулась к тумбочке. Выдвинула потайной ящичек снизу. Там лежала тетрадка в клетку, потрепанная на углах. Она открыла ее. Чистая страница. Дрожащей рукой она вывела перьевой ручкой: > Здесь стены давят, серый свет, > И слово каждое – как кнут. > Отец твердит: «Должна, должна...» > А мать... любовь ее видна, > Но как сказать ей про меня? > Про то, что я... не для огня > Домашнего, не для детей... > Душа просит других вещей... > И в этом сером, тесном мире > Где все по шаблону, в кумире > Порядка строгого живут, > Лишь ТЫ одна меня поймешь... Она замерла. Ты. Кто? Никто. Глупость. Опасная глупость. Рука сама рванулась, зачеркивая последние строчки жирными, рвущими бумагу линиями. Чернила расплылись. Она быстро захлопнула тетрадь, сунула обратно, задвинула ящик. Встала, подошла к окну. Запотевшее стекло было холодным под лбом. Во дворе, под тусклым светом фонаря, копошились братья: Игорь что-то кричал Мише, дергая его за рукав, Коля смотрел испуганно. Запахло снежной сыростью и дымом из трубы бани. Она прижала ладонь к стеклу. Холод проник сквозь кожу. Вдруг резкий крик Игоря, звон разбитого стекла – он швырнул чем-то в лужу, покрытую ледком. Осколки блеснули под светом фонаря. Катя вздрогнула. Ей показалось, что это разбилось что-то внутри нее. Что-то хрупкое и последнее. Завтра ПТУ. Шум, запах машинного масла, чужие взгляды. И мастерская электриков. Где грохочет, шипит, сверкает искрами. Где она. Надя Лаврова. С ее ловкими руками и взглядом, в котором иногда, совсем чуть-чуть, мелькало что-то похожее на понимание. На что-то, не вписывающееся в этот серый, тесный мир. Надежда? Или просто еще одна иллюзия? Катя отдернула руку от холодного стекла. На ладони остался влажный отпечаток. Как слеза. Она сжала руку в кулак. Завтра. Хотя бы завтра