Последнее утро

Запах ПТУ №17 ударил в нос, как всегда, резко и властно. Смесь машинного масла, металлической стружки, пота, кислого щавеля из столовой и вечной подвальной сырости. Катя прижала книгу к груди, стараясь стать уже. Коридор гудел. Группы парней толкались у расписания, гогоча, перебрасываясь крепкими словечками. Их взгляды – быстрые, оценивающие, иногда наглые – скользили по ее скромному платью в мелкий синий цветочек, заставляя опускать глаза и прижиматься к стене. Она чувствовала себя мышкой в коридоре, полном кошек. – Терехова, не опоздала? – крикнул кто-то со смешком. Голос узнала – Петька из группы сварщиков. – А то мастер Кольцов злющий сегодня, как бешеный таракан! Катя промолчала, ускорила шаг, уткнувшись взглядом в стоптанные носки своих туфель. Бухгалтерия была в другом конце. Но путь лежал мимо широких, всегда распахнутых дверей мастерской электриков. Оттуда неслось шипение паяльников, лязг ключей, глухие удары по металлу. И голоса – громкие, перекрывающие грохот. Сегодня она не собиралась заглядывать. Но, поравнявшись с дверью, услышала знакомый голос. Звонкий, с легкой хрипотцой, врезающийся в шум. – …Ну вот, опять! Шипишь, Зараза? А ну-ка, дай сюда… Катя невольно замедлила шаг. Внутри, у верстака, заваленного проводами, платами и корпусами, стояла Надя Лаврова. Каштановая коса, туго заплетенная, лежала на спине тяжелым канатом. Лицо было сосредоточено, губы плотно сжаты, оставляя на обветренных губах белые полоски. В одной руке – паяльник, дымящийся тонкой струйкой, другой она пыталась вставить какую-то мелкую деталь в разобранный радиоприемник «Спидола». Аппарат шипел и трещал с обидным постоянством, заглушая и гимн СССР, доносящийся из репродуктора под потолком. Рядом, прислонившись к верстаку и грызя семечки, стоял Слава Королев из ее группы. Лицо – хитрющее, с вечной усмешкой. – Лаврова, да брось ты эту рухлядь! – выплюнул шелуху. – Чего мучаешься? Новую купили бы. Или тебе, как Сашке Борзову, старье милее? Надя даже не повернула головы. Ее пальцы, испачканные в черном пригаре и масле, двигались быстро и уверенно. Она что-то припаяла, резко дернула проводок. – Новую купить – не вопрос, – бросила она резко, но без злобы. Голос перекрыл шипение. – А вот починить – дело чести. И мозги включать надо, Слав, а не только рот разевать да семечки лузгать. Копейку заработать хочешь – помоги, а не мели. Шипение вдруг стихло. Сменилось чистым, пусть и тихим, звуком диктора: «…идет уборка снега на центральных магистралях…» Надя выпрямилась, удовлетворенно хмыкнула, вытерла руки о выцветшую красно-черную клетчатую рубашку. И только тогда ее взгляд – карий, с теплым янтарным отливом в свете лампы под потолком – скользнул к дверям и наткнулся на Катю. Катя замерла. В глазах Нади мелькнуло что-то – удивление? Миг сосредоточенности сменился… теплом? Уголки ее полных, потрескавшихся губ дрогнули в едва уловимой улыбке, тут же погасшей. Катя почувствовала, как жар разливается по щекам, как будто ее поймали на чем-то запретном. Она резко опустила глаза, но картинка врезалась в память: сильные руки с мозолями и шрамами на костяшках, уверенные движения, этот быстрый, теплый проблеск во взгляде. – Терехова! – Резкий оклик за спиной заставил ее вздрогнуть. Мастер по бухучету, Марья Семеновна, строгая женщина в сером халате, смотрела на нее поверх очков. – На место! Звонок через минуту! Шевелись! Катя кивнула, торопливо зашагала прочь от мастерской, от этого взгляда. Но образ – Надя, склонившаяся над верстаком, победившая капризную технику, бросившая ей этот молниеносный, согревающий взгляд – горел внутри ярче лампы накаливания. Цифры на уроках бухучета плясали перед глазами, отказываясь складываться в стройные колонки. Катя ловила себя на том, что смотрит в окно, в сторону корпуса электриков, и машинально теребила край рукава своего платья. Она вспоминала руки Нади – ловкие, уверенные, в темных пятнах пригара. Вспоминала ее голос, такой живой и резкий на фоне монотонного голоса Марьи Семеновны. После занятий, когда Катя вернулась в свою крохотную комнату в общежитии (она делила ее с подругой из соседней деревни, Галей, которая уже ушла), ее ждал сюрприз. На столе, рядом с ее учебником по экономике организации, лежал… учебник по электротехнике. Тот самый, толстый, с потрепанной синей обложкой. Она точно оставляла его в классе! Сердце екнуло. Катя осторожно взяла книгу. Она была тяжелее, чем обычно. Она открыла ее. Между страницами, посвященными законам Ома и схемам трансформаторов, лежал сложенный вчетверо листок из школьной тетради в клетку. Бумага была чуть мятая, как будто ее долго держали в руке. Сердце Кати забилось так громко, что, казалось, заглушит тиканье будильника на тумбочке. Она оглянулась на запертую дверь, прислушалась – в коридоре было тихо. Дрожащими пальцами она развернула записку. Почерк был неровным, угловатым, буквы будто вырублены топором, но в них чувствовалась какая-то особая энергия, сила: «Терехова!» *Твой учебник забыла Галка из нашей группы. Я отобрала. Думала, тебе нужен. А заодно... Лампа у тебя на столе, та, зеленая – контакт болтался. Скоро отвалился бы. Я глянула, пока Галка не видела. Подтянула. Не благодари. Ты... не такая, как все тут. Тихоя. Но не пустая. Чувствую.* «Лаврова.» Катя перечитала записку. Раз. Два. Три. Каждое слово обжигало и согревало одновременно. *"Не такая, как все..." "Чувствую..."* Она прижала листок к груди, закрыв глаза. Перед ней снова встал образ: Надя в мастерской, ее сосредоточенное лицо, ее ловкие руки... и этот быстрый, теплый взгляд в дверном проеме. Она рискнула? Зашла в комнату? Починила лампу? Написала... ЭТО? Страх – острый, холодный – тут же сдавил горло. «А если кто-то видел? Если Галка вернется раньше? Если записку нашел не она?» Катя метнулась к двери, прильнула ухом к дереву – в коридоре топали чьи-то шаги, смеялись девчонки. Она отпрянула, будто обожглась. Рука непроизвольно сжала записку в комок. Она подошла к столу. Лампа, старая настольная, с потрескавшимся зеленым абажуром, действительно горела ровным, уверенным светом. Раньше она мигала, контакт иногда искрил, пугая. Теперь – нет. Надя починила. Тихо, незаметно. И оставила записку. Короткую. Прямую. Как удар тока. Нежную и смелую. Катя осторожно разгладила смятый листок. Она не стала его рвать. Это было слишком... настоящее. Слишком важное. Она спрятала записку обратно в учебник по электротехнике. Потом передумала, достала ее и засунула глубоко в карман своего платья. Учебник сунула под подушку, как самую драгоценную вещь. На душе было страшно. Безумно страшно. Но сквозь ледяной страх пробивалось что-то новое, хрупкое и невероятно сильное – крошечная искра. Искра, зажженная ловкими руками Нади Лавровой. Бурей в рабочей робе.