Последнее утро

Глава 3: Скрепка Запах жареной картошки витал в коридоре общежития, смешиваясь с вездесущими ароматами машинного масла и дешевого табака. Катя торопливо шла к своей комнате, прижимая к груди учебник по экономике. Голова гудела от цифр и голоса Марьи Семеновны, требовавшей идеальной калькуляции. Она мечтала о тишине, о своей тетрадке со стихами, спрятанной под матрасом. У двери ее комнаты стояла Надя. Не в дверном проеме, а чуть поодаль, прислонившись к стене, заляпанной какими-то пятнами. Она что-то вертела в руках – маленький, блестящий предмет. Катя замедлила шаг. Сердце нелепо застучало. Они почти не разговаривали с того дня в мастерской, только редкие взгляды в столовой или коридоре. Надя подняла голову. Карие глаза, обычно такие острые, сейчас казались усталыми, почти растерянными. Увидев Катю, она выпрямилась, сунув руку в карман джинсов. – Терехова, – кивнула она коротко. Голос с привычной хрипотцой звучал глухо. – Лаврова, – ответила Катя, останавливаясь. Тишина повисла неловко. Катя заметила, что Надя избегает смотреть ей в глаза. – Ты… к Гале? Ее нет, кажется. – Знаю, – буркнула Надя. Она вытащила из кармана руку. В пальцах зажата была… скрепка. Большая, канцелярская. – Это… твоя. Выпала. Из учебника. Когда ты бежала на бухучет. Подобрала. Она протянула скрепку. Катя машинально взяла ее. Скромный кусочек проволоки был теплым от Надиной руки. – Спасибо, – прошептала Катя. Ей вдруг стало неловко за эту скрепку, за эту нелепую встречу. – Она… не особо нужна. – Зато нужен был учебник? – спросила Надя, наконец глядя на нее. Взгляд был прямым, но без привычной колючести. – Электротехника. Я ж его… принесла тогда. Не потеряла? – Нет! – Катя поспешно покачала головой. – Нет, он… у меня. Спасибо. И за лампу. Надя махнула рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. – Ерунда. Контакт подтянула. Минута дела. – Она помолчала, переступила с ноги на ногу. Казалось, она хочет что-то сказать, но не может найти слова. – Ты… чего такая бледная? Марья Семеновна опять гоняла? Катя вздохнула. Неожиданная забота, пусть и грубоватая, растрогала. – Цифры… Не сходятся. И голова болит. Отец вчера… – Она запнулась. Говорить о домашнем с кем-то, тем более с Надей, было странно и страшно. – Отец? – Надя хмыкнула. В ее голосе прозвучало что-то знакомое – горькое понимание. – Мой тоже… мастер по молчанию. И по взглядам сквозь тебя. Как будто ты стеклянная стена. Слышит – не слышит, видит – не видит. Катя взглянула на нее с удивлением. Она не ожидала таких слов. «Стеклянная стена» – это было про нее, про ее отца. Точнее некуда. – Да… – выдохнула она. – Только мой не молчит. Говорит. О том, что должна. О хозяйстве. О замужестве. Что я… хлипкая. – Хлипкая? – Надя усмехнулась, но беззлобно. Ее взгляд скользнул по Кате, оценивающе. – Ты? Которая братьев нянчит, коров доит и огород полет? Он просто… – Она искала слово. – Слепой. Или дурак. Или оба сразу. Как мой батя. Или моя бабка. Катя почувствовала, как комок в горле рассасывается. Кто-то понял. Кто-то сказал вслух то, что она боялась даже подумать. – Бабка… – повторила она тихо. – Твоя… она тоже молится? За твою… душу? Надя резко дернула головой, будто от удара. Ее лицо на мгновение исказилось. – Не только молится. Нашептывает. Как будто бесов гонит. Нашла… – Она резко оборвала себя, сжала кулаки. Скрепка в руке Кати вдруг показалась острым ножом. – Ладно. Болтовня. Иди, Терехова. Отдыхай. А цифры… – Она махнула рукой. – На черта они тебе? Бухгалтером будешь? Считать чужие деньги? Вопрос был резким, но не злым. Скорее… недоуменным. – Не знаю, – честно призналась Катя. – Но… но это хоть как-то… отвлекает. От всего. Надя кивнула. В ее взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание. – У меня – приемники. Шипят, трещат, злятся. А я их чиню. Тоже… отвлекает. – Она посмотрела на свои руки, в вечной грязи и царапинах. – Пока чинишь – не думаешь. Не о бате. Не о бабке. Не о том… какая ты. Последние слова она сказала тихо, почти шепотом. И снова отвела взгляд. Катя почувствовала, как по щекам разливается тепло. Не от стыда. От чего-то другого. От того, что этот угловатый, колючий человек, оказывается, чувствует то же самое одиночество, ту же самую боль от непонимания самых близких. – Мне… надо идти, – сказала Надя, отталкиваясь от стены. – Дежурство по мастерской. Опоздаю – мастер Кольцов голову оторвет. – Да, – кивнула Катя. – Спасибо. За… за скрепку. Надя уже отошла на несколько шагов. Остановилась. Обернулась. Ее лицо в полутьме коридора было неразличимо. – Терехова. – Да? – Ты… не хлипкая. – Сказала она отрывисто. – Просто… тихая. Как тот приемник, когда контакт хороший. Шепчет, а не орет. Это… нормально. И, не дожидаясь ответа, развернулась и зашагала прочь, тяжело стуча ботинками по бетонному полу. Катя стояла, сжимая в руке теплую скрепку. Слова Нади – «не хлипкая», «тихая», «нормально» – звенели в ушах громче любых стихов. Она вдруг поняла, что голова больше не болит. А цифры… Цифры могли и подождать. Войдя в комнату, она не стала сразу браться за учебник. Она подошла к столу, к той самой лампе с зеленым абажуром. Она горела ровно. Надя починила ее. Катя осторожно провела пальцем по краю абажура. Потом открыла учебник по электротехнике. Тот самый, синий. Достала из кармана платья скрепку. И аккуратно, очень аккуратно, скрепила ею несколько страниц в разделе про законы Ома. Рядом с той самой схемой. Как маленький якорь в бурном море цифр и непонимания. Якорь, подаренный бурей в клетчатой рубашке.