Перевоспитание Господина Кима

Деревня дышала древней тишиной, нарушаемой лишь криками цапель над затопленными рисовыми чеками. Узкие улочки, вымощенные неровными камнями, петляли между домов с изогнутыми черепичными крышами, чьи края вздымались к небу, словно пытаясь ухватить ускользающее солнце. Деревянные стены, почерневшие от времени и влажного воздуха, хранили следы бесчисленных сезонов дождей. Скрипучие веранды с выцветшими бумажными дверями ханок поскрипывали на ветру, будто перешептываясь между собой о новоприбывшем. В центре деревни стоял старый колодец с деревянным срубом, обвязанный выцветшими лентами — здесь по утрам собирались женщины в широкополых соломенных шляпах, перемывая кости под аккомпанемент плеска воды. Рядом, на покосившейся скамейке, вечно дремал дед Пак, чья борода сливалась с тенью от раскидистой хурмы. Запахи сплетались в густой кокон: кисловатый дух ферментированной капусты из глиняных онгги*, сладковатый дым ольховых дров, вяленые кальмары на бамбуковых подносах под навесом. Где-то за домами слышалось хлопанье вальков — хозяйки колотили мокрое белье у ручья, чьи воды несли в себе отражение облаков и шепот прошлых лет. На окраине, где рисовые чеки сменялись зарослями дикого винограда, стояла заброшенная школа с выцветшими лозунгами на стенах. Разбитые ступени вели в класс, где на полу все еще валялись страницы учебников с пожелтевшими иероглифами. Во дворе ржавела металлическая карусель — одинокий свидетель детского смеха, теперь раскачиваемая лишь порывами ветра с моря. Особняком держался бабушкин дом. Двухэтажный ханок с резными деревянными панелями и широкой террасой выделялся среди прочих, как павлин среди воробьев. Под крышей, украшенной глиняными фигурками мифических существ, звенели стеклянные ветряные колокольчики — каждый порыв ветра рождал хрупкую мелодию. Во дворе, вымощенном гладкими речными камнями, стоял древний котёл для варки ттоккук* — его бока покрывал слой сажи, словно память о тысячах праздничных супов. За домом простирался сад, где вековые сосны соседствовали с кустами гортензий. Здесь, среди каменных фонарей, покрытых мхом, прятался крохотный пруд с карпами кои — их золотые спины мелькали в воде, будто живые монеты. В углу, под сенью раскидистого клена, стоял деревянный столик для чайных церемоний, его поверхность отполирована поколениями локтей, задумчиво опиравшихся на нее в тихие вечера. Дорога, что вела в город — асфальтовая лента, изъеденная временем до состояния стиральной доски. По утрам на ней появлялись лужи, отражающие небо с математической точностью, а к полудню превращавшиеся в дымящиеся зеркала. Автобус ходил раз в день, и его прибытие становилось событием: ведь он был единственным окном в открытый мир! Именно по этой дороге когда-то уехали все молодые. Именно по ней теперь привезли его. Он с трудом волочил за собой кожаный чемодан, с замком из розового золота и с выгравированными инициалами. Колёсики с чавканьем проваливались в грязь после ночного ливня, а ручка выскальзывала из покрасневших пальцев. Дорогие красные ботинки — лак, блестящий даже в такой серости — по щиколотку тонули в топи старинно-мощёной корейской дороги, что вилась средь террас с молодым рисом. В каждом его шаге читалось вызывающая покорность: да, я звезда, но звёзды тоже вязнут в самой обычной грязи. С одной стороны возвышались покатые зеленые холмы с глициниями, с другой — старинные сливы с набухающими плодиками, да парочка котов с подозрительными мордами провожала гостя с интересом в глазах. Тэхен стиснул ручку чемодана покрепче, смахнул с виска капли влаги — пота, смешанного с дождём — выстроил плечи и достал телефон: «как и думал здесь даже Е не ловит!» Чемодан снова застрял. Тэхен дёрнул его, и ремень лопнул с тихим хрустом. «Вот и всё. Теперь я официально нищий. Без вещей, без плана, без надежды» Он пнул чемодан ногой, но тот лишь глухо булькнул в грязи, как будто смеясь над ним. Дорога вела вверх, к дому, который, судя по всему, и был его новым пристанищем. «А что, если там нет даже нормальной кровати? Что, если бабка живёт как монах-отшельник, без света, без воды?» Сердце бешено колотилось. «Я сдохну. Серьёзно. От голода или от тоски» Остановился перед воротами. Они выглядели слишком массивными, слишком старыми. «Что за хрень? Это же не дом, это музей какой-то» Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. «Ладно... неделю. Всего три месяца. Потом я сбегу. Пешком, если надо» Поднял руку, постучал. Звук разнёсся гулко, будто эхо в пустом зале. Тишина. Только ветер шелестел листьями, да где-то вдалеке каркала ворона. «Ну вот и приехал»— подумал Тэхен. Ворота скрипнули, открываясь сами собой, будто их кто-то невидимый придержал. Тэхен замер, ожидая увидеть древнюю старушку с клюкой или, на худой конец, какого-нибудь деревенского деда с тараканами в бороде. Но вместо этого перед ним возник мужчина в идеально отглаженном костюме и с лицом, которое кричало: «Я встречал людей и поважнее тебя» — Господин Ким? — водитель кивнул, даже не удостоив взглядом. — Вас ждут. «Чё, серьёзно?» Тэхен переступил порог, и его взгляд сразу же зацепился за машину, припаркованную у крыльца. Черная, блестящая, с тонированными стёклами — она выглядела так, будто случайно заехала сюда из какого-то элитного района Сеула. «Так, стоп. Бабуля катается на таком? Или это её водитель себе купил на чаевые?» Он медленно обвёл двор взглядом: Идеально подстриженный газон. Каменные дорожки без единой трещины. И автомобиль, который, казалось, совсем не сочетался с его грязными джинсами и разбитым чемоданом. И этим домом. «Ладно... Может, не всё так плохо. Может, тут есть нормальная еда. И вода. И... интернет?» Но потом он вспомнил, куда его отправили. «Нет, Тэ, не обольщайся. Бабка наверняка держит этот лексус под чехлом и катается на нём раз в год — в храм» Водитель взял его чемодан (который теперь выглядел как мусорный мешок) и направился к дому. Тэхен последовал за ним, но в голове уже крутилось: «Если тут есть тачка, значит, есть путь к бегству» Дверь дома была открыта. Оттуда пахло чем-то вкусным — мясом, специями, чем-то домашним. «Ну хоть что-то хорошее» — подумал он и шагнул внутрь. Разулся на пороге, небрежно отодвинул обувь. — Ваш чемодан будет ждать в вашей комнате. — Строго проговорил мужчина. Ким кивнул. Спокойно, так же, как кивал своей прислуге. Прошел по коридору, наткнувшись на дверь — точно кухня! Воздух здесь был густым, насыщенным ароматами, которые обволакивали, как тёплое одеяло. Сладковатый дымок жареного кунжута, острый акцент чеснока, глубокая нота томлёного мяса — всё это смешивалось в головокружительный коктейль. На секунду ему показалось, что он вошёл не в деревенский дом, а в один из тех модных ресторанов, куда он захаживал после вечеринок, когда хотелось чего-то изысканного. Кухня была просторной, но не пустой — каждый сантиметр пространства дышал жизнью. В центре стоял массивный деревянный стол, почерневший от времени, но отполированный до блеска. На нём, будто в художественном беспорядке, разложились ингредиенты: связки зелёного лука, перевязанные бечёвкой, ярко-красные перцы чили, рассыпанные, как драгоценные камни, и корень имбиря, его узловатые пальцы ещё хранили следы земли. Рядом — глиняный горшок с чем-то тёмным и ароматным, откуда поднимался лёгкий пар. Слева, у стены, притаилась печь — не современная плита, а настоящая, дровяная, с чугунными конфорками, на которых стояли котлы разного размера. Один из них слегка поблёскивал на огне, и Тэхену почудилось, что внутри что-то булькает, словно живое. Над печью висели чугунные сковороды, их поверхности были гладкими от долгого использования, а ручки — потёртыми, но крепкими. Правая сторона кухни выглядела более современной. Холодильник, большой и белый, гудел тихим, ровным звуком. Над ним — полки с банками, аккуратно расставленными в ряд. Сквозь стекло просвечивало содержимое: маринованные овощи, соусы, варенья — всё подписано аккуратными иероглифами. Тэхен присмотрелся к одной из банок — внутри плавали какие-то мелкие плоды, похожие на сливы, но ярко-жёлтые. Напротив, у окна, стоял небольшой деревянный стол, заваленный кухонной утварью. Тут были и ножи с деревянными ручками, и ступка с пестиком, и даже что-то похожее на старинную мясорубку. На подоконнике, залитом солнцем, сушились травы — их тонкие стебли переплетались, создавая зелёный ковёр. Но больше всего Тэхена зацепил запах. Он был повсюду — в воздухе, в дереве стола, даже в стенах, будто они годами впитывали ароматы готовки. Это был не просто запах еды — это был запах дома. Того самого, которого у него никогда не было. Он невольно потянулся к столу, пальцы скользнули по гладкой поверхности. Стол был тёплым, будто живым. — Добрый день, — раздался голос за спиной. Шорох шелка. Едва слышный звук сотового платка, касающегося дверной рамы. Тэхен замер, пытаясь взять себя в руки, когда за его спиной возникла она — владелица дома. Бабуля вошла с такой легкостью, будто плыла по полу, а не ступала по нему. Ей было около восьмидесяти, может, даже старше, но время лишь вырисовало черты ее лица с изящностью старинной гравюры. В морщинах читалась жизнь, воспоминания, потери — но также твердый характер и проницательный ум. У нее были густые, серебристые волосы, собранные в тугой узел на затылке с помощью резной шпильки из красного дерева. В каждом завитке дрожал отблеск света из кухни. В центре лица выделялись миндалевидные глаза — темно-ореховые, с зеленоватым подтоном — пронизанные такой проницательностью, будто читали душу до самого дона. Редкие морщинки вокруг них лишь добавляли взгляду тепла. Бабуля была одета в традиционное ханбок из шелка с сдержанно-насыщенной гаммой: верх из полуночно-синего с вышитыми серебристым шелком журавлями — знаком покоя и достоинства, а юбка — зеленоватым, с легкой потертой патиной, что выдавала возраст ткани. Рукава сужались к изящно тонким запястьям, на которых звенели серебристые браслеты с подвесками — каждый со своим воспоминанием. Во всем ее облике читалось спокойствие власти, смешанное с природной добротой. Она владела домом так, будто владеет самой временем — с достоинством, с традицией и с такой легкостью, что кажется, будто стены, стол, скамейки слушаются ее с полуслова. Бабуля сделала следующий шаг, с легкостью пересекая порог кухни, и голос ее — мягко-наказующий, с ноткой стали — разнесся по помещению: — Ты наконец добрался, — произнесла она по-корейски с легкой улыбкой. — Добро пожаловать, Тэхен. Тэхен вздрогнул, выпрямился, пытаясь взять себя в руки, будто пойманный с полукраденным пончиком. Ярко-красные волосы упали на глаза, и он убрал их, резким, неловким движеньем. — Э-э… да, добрался, — выдавил он с неловкостью, с трудом выговаривая корейские звуки. — Спасибо. Старушка улыбнулась, с трудом сдерживая смешинки в голосе. Иди за мной. Покажу комнату. — В ее голосе чувствалась одновременно теплота и тверость. «Отлично, — про себя выдохнул Тэхен, — сдал первый экзамен по вежливости с результатом “удовлетворительно”». Он поймал себя на том, что вытирает пот с виска рукавом. Бабушка двинулась по коридору с такой легкостью, будто парила над полом, а за ней поковылял Тэхен, с чемоданом-на-мешке в руке. — Ты можешь закрывать комнату на замок, — произнесла бабушка по дороге, — Но у меня, как и у некоторых обитателей дома, есть дубликат от всех дверей. «Отлично, просто отлично. Приватность не для нас» — с грустью подумал Тэхен, с трудом влача покалеченное имущество по полу. Лестница заскрипела — каждая ступенька выдавала звуки воспоминаний прошлого — старинных ссор, секретов и прощений. — Ты будешь в крайней комнате справа, с видом на сад. Там спокойнее всего. — бабушка замолкла на мгновение, а затем с улыбкой добавила: — До тебя эту комнату занимал наш кот, спал на одеяле и через окно выбирался на улицу, и обратно. Поэтому не пугайся, если встретишь его в комнате. «Отлично… кот… ещё кот… В следующий раз возьму с собой собаку», — с полуистерическим смешком про себя прокомментировал Тэхен. Бабушка толкнула сёгунскую разрисованную сёдзи, проём заскрипел. В центре возвышалась резная кровать с столбиками из темно-вишневого дерева, каждый из которых был украшен искусно выведенной резьбой с изображениями лотосов и журавлей — знаков очищения, покоя и долголетия. На ней покоился матрас с периной, такой мягкой, будто проваливаешься в облако, а постельное белье из тончайшего льна с ручно вышитыми знаками удачи легло поверх него, вызывая желание закрыть глаза и расслабиться до завтра. У стены справа стоял старинный платяной шкаф с резными дверцами — когда бабушка приоткрыла одну, потянуло легчайшим ароматом кедра, смешанного с сушёными лепестками гортензий. Внутри висели пара традиционных ханбоков, кажется, сшитых по мерке, а также нескольких мягких халатов. Рядом с шкафом — резной стол с выдавленным узором сливовых ветвей. На столе покоились кожаная записная книга, старинная перьевая ручка с серебристым пером, а также подсвечник с полуистлевшей свечой. У стены напротив постели находилось большое окно с сёдзи — разрисованное ветвями сливы в цвету — которое выходило в сад с карпами кои, гортензией и старым кленом. Ветер покачивал занавеси из легчайшего полотна, проецируя на стены танцующие тени листьев. У стены с правым окном притулился резной сундучок, закрытый старинно вы кованым замком. Внутри него, по всей видимости, бабушка хранила воспоминания, старинные ткани и разные семейные ценности. Рядом с сундучком находились пара мягких циновок с шелковой отделкой — на них Тэхен сможет сидеть с чашкой чая, любуясь садом. «Это… всё равно что перейти в другой мир», — подумал Тэхен, проводя пальцами по резьбе стола, по мягкости постели, по прохладе шелка, пронизанного воспоминаниями прошлого. Он с трудом представлял, каким способом сможет заполнить эту комнату звуком и воспоминаниями о себе. — Обустройся. Вечером покажу, где всё. И… — бабушка замолкла, поймала его тревожный взгляд и с полуулыбкой добавила: — …не волнуйся, мой милый мальчик. И вышла. Тэхен с глухим звоном бросил чемодан на дощатый пол — тот покатился набок, замершего с полуоткрытой крышкой, будто готовый высыпать всё содержимое наружу — воспоминания о прежней жизни, смешанные с парою скомканных футболок и недостатком нижнего белья. Без всяких церемоний Тэхен рухнул лицом вниз на перину, уткнувшись в прохладно-мягкие покрова. Запах старинной ткани, лаванды и кедра моментально проник в легкие, вызывая смешанные чувства покоя и тревоги. «Как я выживу без него? — про себя взмолился Тэхен, представляя парня, что остался в США. — Он, наверное, сидит с чашкой карамель-маккиато в своем старом кафе в Вест-Виллидж, говорит с друзьями по FaceTime… а я тут… с котом, с старым колодцем и с бабулей» Тэхен перевернулся на спину, закрыв руками глаза, пытаясь сдержать воспоминания. В его памяти проносились их совместные прогулки по Нью-Йорку, смешные ссоры из-за серии Netflix, поцелуи в лифтах и полуночные разговоры с чашкой рамена. «Без интернета… — с грустью выдохнул Тэхен. — Как я дам о себе знать? Всё равно тут, кажется, даже сотовая сеть поймалась с трудом…» Во дворе легонько звякнул колокольчик, покачиваемый ветром, а с крыши с шумом взлетела пара голубей. Не сядь он в ту чертову машину, не оказался бы на перевоспитании в глухой корейской деревушке! Тэхен с трудом поднялся с постели — каждый его мускул ныл после трудной дороги. Он выудил из чемодана одежду. Во‑первых, облегающая чёрная шелковая блуза с глубоким вырезом — такой, что виднеются ключицы и легкая тень груди — с рукавами-буфиками и перламутровыми пуговицами, что рассеивали по ней блики света. Ткань мягко касалась кожи, вызывая дрожь. Джинсы — немного оверсайз, графитового цвета, с потёртыми коленями — сидели отлично, выделяли стройность ног и подтянутые ягодицы. Ремень с кожаным тиснёным узором акцентировал талию, а серебристая пряжка притягивала внимание. Шею украшал чокер с серебристыми звёздочками, а на пальцах блестели кольца с чёрными ониксами. В правом ухе покачивалась висячая сережка с кристаллом, ловящая каждый луч света. Глянув в зеркало, Тэхен улыбнулся с полуразбитым задором: «Вот так проще покорять мир… даже когда он пытается загнать тебя в глушь». Желудок заурчал. Нужно поесть. Тэхен замедлил шаги, спускаясь по старинной деревянной лестнице — каждый следующий вызывал легкое поскрипывание ступеней. В ноздри проникал всё тот же смешанный аромат домашней кухни — соус из сои, чеснок, перец чили — но к нему добавился другой, куда более притягательный: аромат мужского тела, разгорячённого готовкой. На кухне, лицом к столешнице, стоял мужчина. В коротко пострижённых волосах всё ещё сохранился след влаги после утреннего душа — чёрные, с легкой волной, они топорщились в разные стороны, что придавало образу мальчишества. Эти резкие мазки контрастировали с крепкой, вырисованной фигурой: широкие плечи, развитая спина, твердые мышцы рук, что сокращались с каждым движениями ножа. На нем старые серые треники с резинкой в поясе, слегка сползающими вниз, да белая облегающая майка, с трудом сдерживаемая грудью, которая вздымалась в такт его дыханию. Рельеф мышц читался даже через тонкое хлопчатобумажное полотно — будто выведенные резцом по мрамору. Тэхена заморозило на месте. Внутри всё сжалось — смешалось восхищение, смятение, желание. В такой повседневно-мужской картине было что‑то одновременно интимное и вызывающее дрожь. Он поймал себя на том, что задержал дыхание, пытаясь взять себя в руки, чтобы сердце перестало колотиться с такой скоростью. «Господи… — подумал Тэхен, — Это еще что за подарок судьбы?» Тэхен прокашлялся — так неловко, будто пытаясь очистить голос не столько для других, сколько для себя. Он сжал кулаки, расслабил их, выдохнул. В следующий момент сделал первый шаг вперёд — по старым половицам, что с легкостью выдали его присутствие. — Э-м-м… — выдавил Тэхен, пытаясь взять себя в руки. — Привет. Ты…? Мужчина замер, с ножом в руке, а затем неспешно обернулся, вытирая лезвие о полотенце, висевшее на поясе тренировочных штанов. В его чёрных глазах читалось смешанное любопытство с ноткой сдержанности. Он кивнул. — Чонгук. Ты… Тэхен? Внук хозяйки? Голос Чонгука был глубокий, с бархатистой хрипотой, такой, что пронизал всё тело Тэхена дрожью — будто легчайшим касанием по нервам. — Ага… — Тэхен выдавил улыбку. — Внук. В первый раз тут. Всё… немного иначе, чем я представлял. Чонгук на мгновение задержал свой проницательный взгляд на Тэхене, затем расслабился, смягчая выражнение лица. — Всё проще, когда тут пообживёшься, — сказал Чонгук с полуулыбкой. — Я помогаю хозчйке по хозяйству, когда нужно. Вода, покос, починка крыши… так что, если потребуется, зови. — Спасибо… буду иметь в виду. Во дворе за стенами кухни прошел легкий порыв ветра — задребезжали ветряные колокольчики, смешав свой голос с звоном ножа, покидающего столешницу. Чонгук вытер руки полотенцем, повесил его на крючок у стены и, прислонившись бедром к столешнице, с интересом покосился на Тэхена. — Ты… из Америки? — произнес он с ноткой подозрения в голосе. — А что, так заметно? — парень слегка сщурился. На что это он намекает? Странный тип. — Конечно, акцент свой слышал? — Он усмехнулся, продолжая орудовать ножом. Кинул беглый взгляд на красноволосого. Ким надулся. Пухлые губы пытались не улыбнуться, хотя самоуважение было слегка задето. — Слышал, — Буркнул в ответ. — Ладно тебе, клубничка. Не дуйся. Тэхен опешил. А потом еще раз. Но ответить не успел. Дверь с легкостью сдвинулась в сторону, впуская в комнату полосу теплого света с террасы. В проеме показалась бабушка. Она замерла на пороге, с удивлением переводя взгляд с покрасневшего внука на Чонгука, расслабленного, с ножом в руке. — О! — выдохнула бабушка с явно смешанными нотами удивления и любопытства. — Вы уже… познакомились? — произнесла она по-корейски с такой интонацией, будто ожидала, что первый разговор парней дастся с трудом. — Да, хозяйка… — выдавил мужчина, вытирая лезвие ножа полотенцем с такой тщательностью, будто пытается с него смыть все следы неловкости. Ким также кивнул — с трудом, с явно вымученной улыбкой — и слегка отступил в сторону, увеличив дистанцию. В комнате повисло смешное напряженное молчание. Бабушка сделала шаг вперед. В ее голосе зазвучала твердость старшего поколения: — Чонгук, с завтрашнего дня воспитываешь Тэхена. — Она произнесла эту фразу так спокойно, будто выдавала рецепт кимчи. — Научу его традициям, морали… а также смирению. — Чего? — выдохнул Тэхен, вытаращив глаза. — Воспитывать… Чонгуком? — Он покосился на парня, будто пытаясь определить, шутка ли всё это. — Ба… вы с ума сошли? Женщина лишь с улыбкой покачала головой: — Всё равно с тобою по-другому не справиться. Чонгуку доверяю — с него станется вылепить из тебя человека. — И с этими словами покинула комнату, закрыв за собой дверь с легким звоном. Тэхен замер, вытаращив глаза, будто увидел первый снег в августе. В комнате повисла звенящая тишина — лишь капли с крыши постукивали с улицы да покачивались трубочки ветряных колокольчиков. Тэхен покосился на Чонгука с такой смесью возмущения, отчаяния, что кажется, готов был взорваться изнутри. В то время как Чонгук тщательно вытирал лезвие ножа, Тэхен про себя вычитывал все варианты побега. В крайнем случае — переплыть океан, сбрить красно-малиновые волосы и уйти в монастырь. Что угодно, лишь бы избежать этого пиздеца! Мужчина замедлил движения, тщательно вытирая лезвие полотенцем, а затем повесил его обратно на крюк с такой точностью, будто всё равно владеет скальпелем, а не обычным кухонным ножом. Он выпрямился, повел плечами — расслаблено, с той природно сдержанной уверенностью, что всегда с ним. В следующий момент его темно-карие глаза задержались на парне. В этом взгляде смешалось всё сразу: любопытство, легкое превосходство, насмешка… а также что‑то необъяснимо мягкое, что заставило Тэ покраснеть до кончиков ушей. Это был взгляд зверя, наблюдающего за пойманной в лапы добычей: с интересом, с полуулыбкой, с готовностью взять всё в свои руки — воспитать, выдрессировать… а может, просто покорить. Чонгука вовсе не смущала неловкость Кима — наоборот, она лишь вызывала желание продолжать эту игру. Тэхен стиснул губы, опустил ресницы, пытаясь уйти из‑под проницательного взора, но всё равно почувствовал кожей эту концентрированно-направленную энергию, что исходила со стороны. Он вздрогнул, сжал кулаки, а затем — будто пытаясь взять себя в руки — крутанулся на месте. Резко развернулся лицом к выходу из кухни, пытаясь уйти с достоинством… Шаг — другой… и всё покатилось к черту. Он зацепился носком за край циновки, покореженной временем, потерял равновесие и с грохотом рухнул на колени. Руки проехали по полу, пытаясь смягчить паднение, а щёки моментально покраснели — то ли от боли, то ли, что куда унизительнее, от жгучего стыда. Внутри всё сжалось в тугой клубок, а в висках застучала кровь. Стиснул зубы, с трудом сдерживая желание закрыть руками покрасневшее до ушей лицо. В эту секунду Чонгук прошел мимо него с такой легкостью, будто перешагивал препятствие на дороге. Носком легонько подтолкнул его в ягодицу — вовсе не грубо, а с такой насмешкой, что его пронзила дрожь унижения. — В следующий раз смотри под ноги, клубничка, — произнес Чонгук с полуулыбкой в голосе, не замедляя шага. — А то так всё время будешь на колени передо мной падать. И вышел. Блять, начинается... — Иди на хер, Чон! — Прошептал Красноволосый, приложившись лбом об пол.