Тройной флип + тройной конфликт

Открытый чемодан лежал посреди комнаты, Босс так и пытался запрыгнуть внутрь, прямо на аккуратно сложенные тёплые тренировочные кофты, штаны, носки, спортивные топы. Некоторые тренеры считали, что Владе со своими одинарными нечего делать в Сириусе. Но за неё неожиданно заручилась Тамара Николаевна, уверив, что она и в Сочи, и в Санкт-Петербурге будет восстанавливаться в умеренном темпе. Поэтому Морошкин и Дайнеко дали зелёный свет.  — Вла, привези сувенир из Сочи, — просила Аня Фролова, с которой разговаривала Влада сейчас по видео-звонку, — только не детей, пожалуйста. Я надеюсь, ты взяла с собой презервативы?  Руки Влады зависли над чемоданом, не сумев после такой фразы подруги уложить очередные треники.  — Ань, ты ебобо?  — А что "Ань"? У вас такая химия бешеная, не удивлюсь, если прям в номер его свой затащишь. Или он тебя. О, а вас могут вместе поселить?.. — Аня! — гаркнула немка, — останови свой полёт фантазий! И презики брать не буду, отвянь.  — Ты меня вспомнишь ещё!  Выдержав ещё целый час подтруниваний над собой, Влада сбросила звонок, сказав, что пока продолжит одна. Аня понимала что это не потому что подруга на нее обиделась. Такое часто бывало в их дружбе: Фролова ей накидывала почву для размышлений, а потом Хаас уходила в себя, обдумывая. После того поцелуя сколько прошло? Неделя, две? А на душе такое же непонимание и отчаяние как и в самом начале. Как ей понять что делать в этой ситуации, если впервые в ней оказывается? Совет Ани был прост: "прижимаешь к стенке своего жеребца как нехуй делать и как засасываешь!.. А дальше уже хватайся за сердце, за руку, за его хуй, ну как там будет по ситуации". Влада тогда битый час ломала голову: Фролова это в шутку или серьёзно говорит? В итоге, пришла к выводу, что посыл её слов был в том, чтобы Влада была смелее с Петей.  Одно радовало: теперь девушка могла вернуться в привычней темп тренировок. Если лёгкое офп она могла себе позволить в домашних условиях, то лёд и беговую дорожку нет. Тухнуть в стенах собственной квартиры надоело, особенно осознавая что через пол года уже Олимпиада, а вместо того, чтобы ебашить тройные на льду, она кое-как докручивает одинарные туры в гостиной, еще и опасаясь, что влетит от соседей.  Босс лениво наблюдал за ней с подоконника, выгнанный из удобного чемодана, щурясь и время от времени взмахивая хвостом. Влада подошла, почесала его за ухом. — Ты ж любишь Валентину, всё хорошо, — тихо сказала она.  На знакомое имя он поднял свои маленькие ушки, которые даже сейчас были почти не видны. Не сказать, чтоб он любил Валентину. Не сказать, чтоб он вообще кого-то любил, кроме Влады, но эта добрая женщина не пыталась постоянно его тискать, сюсюкаться с ним, да и вообще как-то с ним коммуницировать, когда в самом начале он её ударил лапой. Хаас просто платила ей, чтобы во время сборов и соревнований она приходила и ухаживала за Боссом. Ну как сказать ухаживала, кормила, поила, убирала лоток и всё. Этому вредному вислоухому шотландцу даже необязательно составлять постоянную компанию, ему с собой тоже очень хорошо. Конечно, последние несколько недель она была бы как нельзя кстати. Будь она здесь, в Санкт-Петербурге, Влада за двойную плату попросила бы поухаживать за Боссом, но та уехала к внуку в Казань. Поэтому за травмированным телом девушки и наглым котом наблюдал и ухаживал Петя.  Она застегнула молнию и села на край дивана, на секунду задержав руку на ручке чемодана. Наконец-то она вернётся.  **** Петя стоял у табло вылетов, опираясь плечом о холодную металлическую стойку, и лениво прокручивал в голове расписание сборов, пока Коля Угожаев что-то рассказывал.  — Какое у тебя место? — поинтересовался Гуменник.  — 7С, у тебя?  — 7А, в одном ряду сидим.  — Надеюсь, Дикиджи между нами сядет. Хотя не, Гумеджи канон же, да? Ещё засосётесь при мне… Колю хотелось стукнуть, да посильнее. В прочем, Петя себе в этом не отказал и дал подзатыльник. Угожаев хмыкнул и сказал: — Прости, прости… Я забыл, что тебе его тёзка нравится. Кстати, сумерки смотрел?  — Вообще не кстати, еблан. И причем тут фильм?  — Песня просто в голове заела оттуда. "Хао хао хао Хааменник".  Гуменник ударил пустой бутылкой по его голове, но сильный смех Коли это не остановило.  Он смотрел поверх Угожаева, отслеживая поток людей, и сам себе не признавался, что делает это с одной конкретной целью. И увидел. Влада появилась в зале ожидания с черным чемоданом. Белая футболка без принтов, заправленная в зелёные свободные штаны, собранные светлые волосы в короткий хвост, спокойная походка. Она выглядела собранной, как и всегда. Но на кое-что он обратил внимание. На её брови. Они были светлее обычного, еле видные, и это было так непривычно. С 13 лет она слегка красила их, участь всех блондинок. Никаких тёмных графичных бровей, лишь совсем немного она добавляла им тёмного естественного цвета, чтобы они хотя бы были видны. Сейчас же краска уже прилично смылась, оставив очень мало пигмента. Видимо, во время травмы ей было не до покраски. И это Пете показалось… Таким милым. Её лицо казалось менее строгим. Хотя если не знать её как человека, она в принципе была похожа на оленёнка, уж слишком тёплыми были её черты лица и светлые мягкие брови это подчеркивали.  Петя заметил, как Коля тоже её увидел и слегка повернулся. — О, Влада, — сказал Угожаев, вполне искренне. — Привет. — Привет, — Влада даже выдавила небольшую улыбку.  Влада Дикиджи даже слегка приобняла, что даже для него было шоком. Обычно он на неё набрасывался с объятиями и она кряхтела как старая кляча, а тут сама проявила инициативу. Чтобы никто не слышал, Дикиджи ей прошептал на ухо: — Побереги объятия для другого… К его подколам немка была готова полностью, поэтому лицо осталось неизменным. У неё был лучший тренажер для его шутеек: Аня Фролова. Она чуть ли не готова была писать по ним двоим фанфики. Даже дала странное название "тройной флип + тройной конфликт". Единственное, что остановило Аню, так это нелюбовь Влады к зубцовым прыжкам, а "тройной аксель + тройной конфликт" звучит не так круто, поэтому идею написания фанфика пришлось отложить.  А потом взгляд Влады скользнул к Пете. Она просто ему нейтрально кивнула и прошла дальше. Со стороны это выглядело так, словно Влада в своём ежедневнике отмечала: "лпшка Владик Дикиджи, кент Коляныч… И Петя, уйди нахуй отсюда".  Влада не стала останавливаться, не стала включаться в разговор, не задала ни одного вопроса. Она просто прошла дальше по залу и, выбрав место подальше от всей их компании, поставила чемодан рядом и села, достав телефон. — Ого, — протянул Коля вполголоса. — Чёт она сегодня не в настроении. — Нормально она, — на автомате сказал Петя, даже не подумав. — Да? — Угожаев покосился на него. — Ну, тебе виднее. Петя ничего не ответил. Он снова посмотрел в сторону Влады, та явно боролась с желанием заснуть.  Гуменник думал о том, как легко она это сделала. Как спокойно, будто между ними ничего и не было. Ни ночных разговоров, ни странного поцелуя. Просто кивок, просто шаг в сторону, просто место подальше от всех. Подальше от него.  И почему-то именно это задело сильнее всего. **** Он только успел пристегнуть ремень, как рядом кто-то плюхнулся в кресло. Петя повернул голову, и слегка приподнял брови. Коля. — Чего?.. — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Угожаев выглядел так, будто в этом не было вообще ничего странного: удобно устроился, закинул руку на подлокотник, уже что-то доставал из рюкзака. Петя опустил взгляд на номера кресел, потом снова на Колю. — Коль, — произнёс он ровно, без наезда, — а ты разве не должен был сидеть на 7С?.. Коля на секунду задумался, будто вспоминая нечто несущественное, потом пожал плечами: — Должен. — …Тогда? — А, это, — легко сказал он, — Влада попросила поменяться. Она должна была сидеть между нами. — Понял, — сказал Петя вслух. А внутри, словно кто-то резко выкрутил регулятор громкости. — «Ты меня избегаешь, проклятая немка?» Мысль возникла зло, неожиданно резко, с тем самым оттенком раздражения, который он обычно старательно в себе гасил. И самое ужасное, он не имел право злиться на неё и от этого становилось только хуже, потому что он злился ещё сильнее.  Он не повернул голову сразу. Смотрел прямо перед собой, затем на иллюминатор, за которым серым пятном тянулась взлётная полоса. Потом, будто между делом, всё-таки скосил взгляд вправо. Влада сидела у прохода, рядом с Колей. Прямая спина, ремень уже пристёгнут, руки сложены на коленях. Она смотрела вперёд, не на него, ни единого лишнего движения, ни попытки поймать взгляд, ни намёка на неловкость. Абсолютно осознанная дистанция. Он снова уставился в окно. Сердце стучало ровно, дыхание не сбилось, внешне всё было в порядке. Но внутри неприятно зудело ощущение, что его аккуратно, без скандалов и слов, выставили за границу. Он и сам планировал чуть отгородиться от неё, но точно не игнорировать её существование, как это сейчас делает сама Влада.  В какой-то момент салон окончательно притих. Гул двигателей стал ровным, убаюкивающим, свет приглушили, и большинство пассажиров либо уткнулись в экраны, либо закрыли глаза. Петя в телефоне открыл конспект, который ему скинули однокурсники. Из-за постоянных шоу и тренировок ему приходилось готовиться к сессиям как раз таки в дороге. Но глаза постоянно соскальзывали с этих огромных текстов про системное и прикладное программное обеспечение, которое сейчас он в рот ебал.  Влада сама что-то делала в телефоне, но экран постоянно потухал от её неактивности. Она клевала носом, но в итоге сдала и убрала в карман телефон, откидываясь в поисках удобной позы.  Коля ей что-то шепнул на ухо и Влада, чуть подумав, опустила свою голову ему на плечо. Тот даже не дернулся, только чуть поудобнее устроился, чтобы не сбросить её неловким движением. Картина была слишком спокойной и будничной. И именно это почему-то резануло. Петя снова уставился в иллюминатор, хотя за ним не было ничего интересного, лишь мутное небо и ровная линия крыла. В голове, помимо воли, всплыли совсем другие картинки. Как на даче они уснули вместе на диване в комнате сестры, попивая чай, будто это было самым естественным местом в мире. Как тогда она не сбросила его, не разбудила, хоть и было неудобно. Или как в полёте в Москву она так же прижалась к нему, сонная, тёплая, и он чувствовал вес её головы, её дыхание, и почему-то думал, что это… правильно. Хоть и не тогда, а только спустя несколько месяцев с теплотой вспоминал их пробуждение.  Теперь это плечо было не его. Это не было ревностью, по крайней мере, не в том виде, в каком её обычно описывают. Петя честно попытался это себе обозначить и почти сразу понял: нет, он не злится на Колю. И на Владу тоже не так, чтобы всерьёз.  Но раздражение всё равно скреблось где-то под рёбрами. Его бесило не то, что она мирно сейчас спит рядом с Угожаевым, его бесило, что она выбирает не его, причем настолько осознанно, что аж пересела от Пети подальше. Как будто он просто неудобный вариант, от которого легче отодвинуться, чем объяснять. Петя медленно выдохнул, сжал пальцы на подлокотнике и заставил себя не смотреть в их сторону. — «Не накручивай», — сказал он себе мысленно. — «Ты же сам согласился на эту дистанцию». Но от этого почему-то легче не стало. **** Влада сорвалась с места сразу, как только самолёт окончательно остановился. Не оглядываясь, не дожидаясь никого, она схватила рюкзак, перекинула его через плечо и почти вылетела в проход. В этом движении было слишком много спешки, такой, когда не опаздываешь, а просто очень хочешь быстрее оказаться в нужно тебе месте.  Она шла быстро, почти резала поток пассажиров, ловко лавируя между чемоданами и людьми, словно боялась, что если замедлится хоть на секунду, её догонят. Не люди, а собственные страхи и отсутствие выдержки.  И почти получилось. Но буквально через пару десятков метров её настигло чужое, слишком знакомое: — Вла-а-ада, подожди секунду! Она остановилась не сразу. Сначала закатила глаза, потом всё-таки притормозила и обернулась. К ней, слегка запыхавшись, подошёл Влад Дикиджи, с абсолютно невинным лицом и телефоном в руке. — Слушай… — он протянул устройство, — мы, по-моему, телефонами поменялись. Я вот не уверен, но у меня тут немецкие уведомления. Влада молча взяла телефон, посмотрела на экран, действительно её. В ответ протянула ему другой. — Спасибо, — коротко сказала она. — Да не за что, — слишком уж весело отозвался Влад. Она уже собиралась снова уйти, но поняла, что момент упущен. Потому что Влад совершенно буднично закинул ей на плечо руку и замедлил темп. Настолько резко, что Петя, шедший рядом, был вынужден подстроиться. И теперь они все трое двигались вместе, в одном темпе, в одном коридоре, в одном пространстве, из которого Владе хотелось вынырнуть. — Ну чё, — заговорил Петя, обращаясь к Дикиджи, — нас вроде автобус ждёт у третьего выхода. — Ага, — кивнул тот. — Вла, ты ж тоже туда? Она кивнула, не глядя на него. Петя продолжал что-то рассказывать, про рассадку, про багаж, про сборы, и Влада честно старалась слушать, но это было похоже на фоновый шум. Дикиджи же, наоборот, будто решил во что бы то ни стало втянуть её в разговор. — А ты как долетела? — Нормально. — Нога не ныла? — Нет. — Слушай, а ты часто по городам России летаешь?  Влада отвечала, но коротко, обрубая фразы, не развивая ни одну тему. И чем дольше они шли вместе, тем сильнее внутри неё нарастало желание просто исчезнуть, свернуть за угол, ускориться, раствориться в толпе. Она чувствовала Петю слишком близко. Даже не физически, он почти не смотрел на неё, не лез, не говорил напрямую. Но само его присутствие, его шаг рядом, его голос, направленный не ей, а Дикиджи, почему-то действовали на нервы сильнее, чем прямой разговор. В какой-то момент Влада просто не выдержала. — Я догоню, — бросила она, уже ускоряясь. — Куда ты? — успел спросить Влад. — За кофе. Или… неважно, — отрезала она и буквально растворилась в потоке людей, уходя вперёд быстрым, решительным шагом. Она ушла быстро, почти бегом, не оглядываясь. А за её спиной Влад Дикиджи остановился, посмотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на Петю. — Ну, — протянул он, — долго держалась, кстати. — «Да, только вот кофе она не любит», — подумал Петя.  Он ничего не ответил. Только чуть сжал челюсть и продолжил идти, делая вид, что разговор о чём-то другом был куда важнее. **** Влада шла по длинному, чуть гулкому коридору Сириуса медленно, почти нарочито спокойно, катя за собой чемодан. Колёса тихо постукивали по швам плитки, этот звук почему-то раздражал, слишком отчётливый. Коридор был залит холодным светом, одинаковые двери тянулись одна за другой, и в какой-то момент Владе показалось, что она идёт уже слишком долго, будто номер от неё ускользает. Она остановилась у двери с числом "44", сверяясь с брелком на ключах. Пройдя внутрь, она заметила чужую обувь в прихожей. Походу, её сосед уже на месте.  Дверь ванной открылась. Оттуда вышла Вика Лабушева. С мокрыми волосами, в футболке, которую явно только что накинули, с полотенцем в руках. — «Блять, у меня номер с ней?! Я точно повешусь», — пронеслось у Влады в голове мгновенно и без цензуры. Ни приветствия, ни удивления, ни с одной, ни с другой стороны. Вика скользнула по Владе коротким взглядом, будто проверяя, кто именно вошёл, и, не задерживаясь ни на секунду, прошла в комнату.  Влада стояла посреди номера, всё ещё держась за ручку чемодана, и ощущала, как внутри нарастает глухое раздражение, смешанное с обречённостью. Влада поставила чемодан рядом со своей кроватью и обвела взглядом номер. Она шумно выдохнула через нос. Сборы в Сочи она не любила именно из-за этого. Сириус был единственным местом, где их селили в однокомнатные номера. Ни какой двушки, ни спасительных дверей, которые можно закрыть, ни возможности просто исчезнуть на пару часов. В Москве у Тутберидзе было почти так же, но там шоу, другая атмосфера, другой ритм, там можно было терпеть. А здесь – нет. Влада села на край своей кровати и уставилась в пол, ощущая неприятное давление где-то в груди. Она поняла это сразу, без лишних мыслей и иллюзий: перед глазами постоянно будет Лабушева, на расстоянии вытянутой руки. Фигуристка, оставившая ей травму, из-за которой она выбыла из строя на несколько недель и еще столько же будет восстанавливаться, если не в два раза больше. Фигуристка, которая это сделала в Олимпийский сезон. И фигуристка, которой Влада ничего не может высказать, иначе её папаша заставить тренерский состав вышвырнуть Владу из штаба.  Хаас закрыла чемодан, взяла телефон и, не глядя в сторону второй кровати, вышла из номера, аккуратно притворив за собой дверь. В коридоре было неожиданно тихо. И именно поэтому Петя сразу бросился в глаза. Он медленным шагом шел по коридору, с наушниками в ушах. Заметив открывавшуюся дверь, он остановился.  Они молча стояли друг перед другом еще пол минуты, рассматривая каждую мелочь. Владе хотелось уйти.  — Вла, — спокойно, без нажима спросил он, — ты меня избегаешь?  — «Я что, как дура буду говорить "нет, да ты че-е-е, тебе ка-а-ажется" и продолжать избегать? Я взрослый человек. Да и мы не в турецком сериале», — в голове было у девушки, но вслух она сказала: — Да.  И развернулась обратно. Дверь номера снова щёлкнула. Тишина ударила в уши почти физически, Влада прислонилась спиной к двери и прикрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается. — «Блять. Гениально. Просто охуенно».  Вернуться к Вике – худший из возможных вариантов. Она постояла так секунд десять, может, пятнадцать. Считала вдохи, стараясь успокоить пульс, но вместо этого только сильнее ощущала, как её собственное решение загоняет её в угол. Влада резко оттолкнулась от двери, схватила телефон и снова вышла в коридор. Она была уверена, что Петя уже ушёл. Ну не может же он стоять там дальше. Не будет же. Будет. Он всё ещё был там. Стоял почти на том же месте, будто и не сдвинулся, и когда она вышла, повернул голову сразу, слишком быстро, словно ждал именно этого. Влада даже не остановилась. Просто прошла мимо, плечом вперёд, ускоряя шаг. Она шла, куда глаза глядят, не разбирая направлений, лишь бы подальше от него, подальше от номера, подальше от всего этого. Свою норму социализации на сегодня она выполнила, хватит с неё.  — Вла! — окликнул он, но она не отреагировала. Шаги стали ещё быстрее. Коридор тянулся, двери мелькали по бокам, и Влада уже почти была уверена, что нашла спасение, когда за спиной раздалось громче, с лёгкой усмешкой, но всё тем же спокойствием: — Там мужское крыло. Она мысленно дала себе пощечину. Влада остановилась резко, почти споткнувшись о собственную поспешность. Разворачиваться было поздно, признаваться – тем более. Она чувствовала на себе его взгляд даже спиной, будто он физически давил между лопаток. Чтобы не выглядеть полной дурой, хотя ситуация уже уверенно к этому шла, она бросила первое, что пришло в голову: — Я к Владу. Сказала уверенно. Слишком уверенно, как человек, который абсолютно точно знает, куда идёт, даже подбородок приподняла.  Влада прошла ещё несколько шагов и встала напротив ближайшей двери. Номер она не знала, просто остановилась, будто так и было задумано с самого начала. Она уже подняла руку, чтобы постучать, когда за спиной раздался голос Пети.  — Это Колин, Влад слева. Влада мысленно застонала. Медленно, с видом человека, который ни капли не смущён, она сделала шаг влево и постучала в нужную дверь. — Да? — раздалось изнутри. — Это я, — сказала Влада, уже понимая, насколько это звучит глупо. Дверь приоткрылась, и Влад Дикиджи появился на пороге, в домашней футболке, с телефоном в руке и искренне удивлённым лицом. — О, Вла? — он улыбнулся. — Заходи. Она прошла внутрь, чувствуя, как за спиной остаётся коридор… и Гуменник. Дверь закрылась, и только тогда Влада позволила себе выдохнуть. И тут до неё дошло. Она замерла посреди номера. — «Блять». Причины, зачем она сюда пришла, не существовало. Ни заготовленной фразы, ни даже плохо слепленной легенды. Она просто стояла, глядя в одну точку, пока Влад, ничего не подозревая, закрыл дверь и обернулся к ней. — Вла, ты че?  Влада открыла рот, чтобы сказать, хоть что-то. Хоть про курс евро, погоду в Сочи, полёт, четверной сальхов. Но в голове было ебаное перекати-поле.  Влада пару секунд молчала, собираясь с мыслями. Стоять посреди номера Дикиджи, чувствуя, как неловкость липнет к коже, было странно, будто она вбежала не в ту дверь и теперь пыталась сделать вид, что так и планировала. Ой, стоп, так и было.  Она всё-таки решила выбрать самый безопасный вариант. Полуправду. — Я… — начала она и чуть пожала плечами, — я Вику избегаю. Про Петю решила не говорить, а то этот сводник, не дай бог, ещё и самого Гуменника сюда позовёт, чтобы поделиться проблемой.  Влад сразу оживился. Его брови поползли вверх, а на губах появилась та самая ухмылка, опасная, потому что за ней всегда следовал поток слов, остановить который было невозможно. — А-а-а, понял, — протянул он с показным пониманием. — Вика, да… Он сделал шаг в сторону, будто вспоминая, и начал загибать пальцы: — Высокая, с зелёными глазами, та самая, которая скоро летит на олимпийский отбор в Пекин. Влада уже напряглась, понимая, что сейчас будет продолжение, и, конечно же, оно последовало. — А ещё Вика, — Влад чуть наклонился вперёд, понижая голос до заговорщицкого, — которая была у тебя дома… и которую ты постоянно раздеваешь взглядом. — Влад! — резко оборвала его Влада. Она повернулась к нему всем корпусом, скрестив руки на груди, и посмотрела так, что любой другой человек уже бы извинился. Но не Дикиджи. — Что "Влад"? — он невинно развёл руками. — Я лишь озвучиваю свои мысли. Ну а что, мне молчать, если я вижу, как ты… — Даже не продолжай, — холодно сказала Влада. — Ладно-ладно, — он засмеялся, делая шаг назад. — Не раздеваешь. Максимум мысленно снимаешь куртку. — Ты невозможен. — Зато наблюдательный, — парировал он.  Влада устало выдохнула и опустилась на край кровати, проводя рукой по лицу. — Влад, я уверена, ты квантовый двойник Ани.  — К чему это?  — Она мне вчера советовала презики взять, иначе я ей лялечку от Пети привезу. И готова была меня убить за то, что я их не взяла.  Дикиджи рассмеялся так резко и громко, что аж в ушах слегка зазвенело. Потом его лицо резко стало серьезным и он спросил: — Но ты же взяла? А то Петя отказался, я с ним тоже разговаривал.  — Блять!  Влада встала, уже не на шутку разозлившись. Её уже стало напрягать, что любой разговор с её сверстниками перетекал в разговоры о Гуменнике. Её мысли итак постоянно крутились вокруг него и в жизни она старалась от него огородиться, строя забор. Только все усиленно переделывали этот забор и загоняли на одну сторону их двоих.  Дверь распахнулась резко и слишком уверенно, без стука, без паузы, будто человек за ней имел на это полное право. Влада вздрогнула первой. Она сидела на краю кровати Влада, ещё не успев до конца выдохнуть после их перепалки, и на долю секунды даже не поняла, кто вошёл. Потом увидела знакомую ветровку, знакомую осанку, и всё внутри неприятно сжалось. Петя. — «Блять… они вместе тут живут», — мгновенно пронеслось у неё в голове. Поэтому он зашел как к себе.  Петя замер на пороге, явно не ожидая увидеть в номере Владу. Думал, что она ушла сразу, как он покинул коридор.  — «Ей реально Влад нужен был? Она серьёзно нуждается сегодня в любом мужчине, но только не во мне?..» Его взгляд на секунду задержался на ней, слишком коротко, но достаточно, чтобы это заметили все трое. Потом он перевёл глаза на Дикиджи, будто проверяя реальность происходящего. И именно в этот момент Влад, конечно же, решил, что тишина длится слишком долго. — А вот и Вика! — громко и почти радостно объявил он, хлопнув ладонями. — А мы тут как раз про тебя говорили. Влада резко повернула голову к нему. — Что?.. Петя тоже напрягся. Его плечи едва заметно поднялись, а голос стал ровным, но слишком собранным. — В смысле? И вот тут Влад, не моргнув, пошёл ва-банк. — Ну, Влада сказала, что жить без тебя не может. — с самым серьёзным видом продолжил он, — И ещё сказала, что ты очень красивый и вообще она хочет, чтобы ты её прямо на этом столе… — Влад, сука! — Влада среагировала быстрее, чем успела подумать. Тапок полетел в его сторону по идеально выверенной траектории, годы спорта всё-таки. Влад едва успел наклониться, но всё равно получил краем по плечу. — Ай! — он рассмеялся, согнувшись пополам. — Вот это реакция! Лица у Влады и Пети к этому моменту были одинаково предательскими. У неё, злость, стыд и желание провалиться сквозь пол. У него, растерянность, напряжение и явное покраснение, которое он даже не пытался скрыть. Влад же смеялся открыто и громко, совершенно наслаждаясь моментом. — Шутка! — выдавил он сквозь смех, выпрямляясь. — Влада так не сказала, она слишком гордая для этого.  Он сделал паузу, посмотрел на них по очереди и добавил с довольной ухмылкой: — Но думает она громко. Очень громко. В комнате повисло тяжёлое, липкое молчание. Влада сжала губы и отвернулась, чувствуя, как уши начинают гореть. Петя неловко кашлянул, будто это могло спасти ситуацию, и сделал шаг внутрь номера, но не ближе, а скорее просто чтобы не стоять в дверях. Если до этого между ними было напряжение, то теперь оно стало почти осязаемым. И виноват в этом был, конечно же, Влад Дикиджи – абсолютно довольный собой. Она резко встала, почти задела коленом край кровати, обошла Петра по широкой дуге, словно между ними вдруг выросло что-то опасное, электрическое, и, не поднимая на него глаз, вышла из номера. Дверь закрылась за ней чуть громче, чем следовало, но даже этот звук не был хлопком, скорее нервным, поспешным жестом. В коридоре она ускорила шаг, боялась, что если замедлится хоть на секунду, то передумает или развернётся. Сердце стучало глухо, неприятно, дыхание сбилось. Хотелось одного – оказаться подальше. В номере парней повисла тишина. Та самая, после которой обычно кто-то обязательно говорит лишнее. Влад первым нарушил её, уже без прежнего клоунского тона. Он присел на край кровати, скрестил руки и посмотрел на Петра внимательно, оценивающе, так, как смотрят не на друга, а на человека, которого собираются немного встряхнуть. — Ну, ты видел? — спокойно начал он. — Ты реально так собираешься с ней общаться дальше? — Ты сейчас серьёзно? Ты, блять, нас обоих пугаешь своими ебаными шуточками про сиськи-письки, сука.  — Если задевает, значит правда. Если бы ничего не было, она бы сейчас сбежала? И тебя не смущает что это именно ты её пугаешь?  Петя стоял у стены, прислонившись плечом, будто ему нужно было за что-то держаться. Он выдохнул, коротко и устало. — Влад, не начинай. — Я как раз заканчиваю, — хмыкнул тот. — Ты её теряешь, причём быстро и тупо. Петя резко поднял на него взгляд. — Я никого не теряю. — Ага, — Влад кивнул, — именно так люди и говорят, когда уже почти всё просрали. Петя помолчал, челюсть напряглась, губы сжались. — Ты всё преувеличиваешь, — наконец сказал он. — Влада мне… не нравится в этом плане. Мы просто… — он замялся, подбирая слова, — сложно общаемся. И всё. Влад медленно улыбнулся, но улыбка была без веселья. — Вот в этом и проблема, Петя. Ты говоришь "не нравится", а она бегает от тебя по коридорам, как от пожара, потому что боится чувств, которые уже есть.  Он наклонился чуть вперёд. — Ты можешь сколько угодно убеждать себя, что это не романтика. Но если ты и дальше будешь делать вид, что ничего не происходит, — он пожал плечами, — в какой-то момент она просто перестанет пытаться. Петя отвёл взгляд, провёл рукой по лицу, будто стирая усталость. — Я не хочу всё испортить, мы приятели, — тихо сказал он. — А ты уже, — без злобы ответил Влад. — Вопрос только, окончательно или ещё есть шанс. — Влад, ты заебал, честно. Нет там никакой "романтики". Я не школьник, чтобы влюбляться от того, что мне кто-то голову морочит. Влад медленно выпрямился, посмотрел на него внимательно, без улыбки. Он уловил стальной тон друга и не уступал ему в этом, хватит уже сюсюкаться с ним.  — Ага. Поэтому ты ходишь с ебальником, будто тебя катком переехали, да? Поэтому тебя так триггерит, что она от тебя шарахается? — Меня не триггерит, — резко бросил Петя. — Меня бесит сам факт этого цирка. Мы на сборах, а не в "Дом-2".  — Да плевать, где мы, — отрезал Влад. — Ты либо мужик, либо удобный долбоёб, который прячется за словами "не время" и "не понимаю". Влада уже сделала первый шаг в твою сторону, даже два или три. Сразу три шага в окно.  Петя сжал челюсть. — Ты нихуя не знаешь, что у меня в голове. — Знаю достаточно, — Влад шагнул ближе. — Ты боишься. Боишься признать, что она тебе нравится, боишься, что если полезешь – обосрёшься. И поэтому выбираешь самый уёбищный вариант: морозишься и делаешь вид, что тебе поебать. Потому что в твоей головёшке вбито: "романтика мешает карьере и Олимпиаде". А ещё "ну как можно строить жизнь с человеком, которого еще пол года назад ты ненавидел". — Мне правда не нравится она в романтическом плане, — сказал Петя жёстко, почти сквозь зубы. — Успокойся. Влад хмыкнул, криво усмехнулся. — Да ты сам себе сейчас пиздишь, Петь. И мне заодно. Если бы не нравилась, ты бы не охуел так от её поцелуя и не выносил мне мозг, какая Влада пиздатая, красивая и милая, не зависал бы на ней взглядом и не бесился бы из-за того, что она спит на плече у Коленьки.  Петя дернулся. — Это другое. — Конечно другое, — кивнул Влад. — Всё у вас "другое", пока не станет поздно. А потом ты будешь сидеть и думать: "блять, а ведь можно было просто не быть таким тупым".  Он помолчал и добавил, уже холодно: — Влада не из тех, кто будет бегать за тобой всегда. Она один раз откроется и, не увидев шагов навстречу, закроется обратно и всё, хуй откроешь. И если ты сейчас её проебёшь, это будет не потому, что она сложная, а потому что ты струсил. Петя шумно выдохнул, провёл рукой по лицу. — Я не хочу нам обоим ломать карьеру, — глухо сказал он. — Да ты уже ломаешь, — спокойно ответил Влад. — Своим молчанием. Своим "мне похуй", которое она, сука, прекрасно считывает. Он развернулся к выходу, но у двери обернулся: — Так что решай. Либо ты признаёшь, что тебе не поебать, и начинаешь вести себя как человек. Либо продолжай делать вид, что ты выше этого дерьма. Только потом не ной, когда она перестанет на тебя смотреть вообще. Дверь хлопнула. Петя остался один, с тупым давлением в груди и мыслью, от которой больше всего хотелось выругаться: — «А вдруг он прав?» **** На льду у Влады всё шло откровенно хреново уже третий день.  Нет, со стороны, для любого постороннего, она выглядела нормально, даже хорошо. Скользила ровно, уверенно держала дуги, не выпадала из общей картинки тренировки. Но это была обманчивая картинка, и Влада чувствовала это каждой мышцей. Там, где у других движение шло автоматически, у неё оно требовало контроля. Там, где остальные экономили силы, она сжигала их с пугающей скоростью. Каждый толчок отдавался напряжением. Каждое ускорение, будто с лишним грузом на плечах. Лёд под коньками не "плыл", как раньше, а сопротивлялся, требуя больше, чем она могла отдать без остатка. Уже к середине разминки дыхание сбилось, и Влада злилась на себя за это больше, чем за всё остальное. Прыжки давались особенно тяжело. Перекидные и одинарные, элементы вроде бы простые, почти детские, сегодня вдруг стали испытанием. Первый заход на одинарный лутц – недокрут, резкий съезд, неприятное чувство в корпусе. Второй лучше, но всё равно грязно. Только на втором льду, когда тело хоть немного "привыкло" к нагрузке, она кое-как начала приземляться стабильно. Не чисто, не красиво, просто так, чтобы остаться на ногах. Влада стиснула зубы и делала дальше. Без показной злости, без жестов. Просто работала, как умела: упрямо, молча, через "не могу". Внутри было глухо и тяжело, будто она откатилась на годы назад, туда, где каждое движение нужно было отвоёвывать. Она остановилась у борта, опираясь на колени, стараясь выровнять дыхание. Пот стекал по вискам, руки дрожали, — Не ссы, Вла, — спокойно сказал Влад, подъезжая ближе. Голос у него был ровный, без жалости и без давления. — Это нормально. Влада подняла на него взгляд, хмурый, уставший. — Нормально – это когда я не дохну после каскада 1+1, — сухо бросила она. Влад усмехнулся уголком рта. — Ты после травмы, Вла.  Он чуть помолчал и добавил уже мягче: — Ещё напрыгаешь, всё хорошо будет.  Гуменник, проезжавший рядом, остановился и тоже решил не молчать: — У тебя не завтра Олимпиада, ты нормально тренируешься для человека, который несколько недель назад на костылях передвигался.  Влада подняла глаза на него, чтобы понять, насколько он искренен в своих словах. Но буквально через мгновение Гуменник вернулся в тренировочный процесс, уезжая от неё.  **** Каждый круг по льду давался Владе с ощущением, будто она не просто катается, а постоянно сверяется с невидимым таймером в голове. Олимпиада. Это слово само по себе звучало как приговор. Как что-то огромное, безжалостное, не допускающее пауз и "ещё немного времени". А она – вот она, здесь, на этом льду, едет медленно и без сил.  Самое унизительное было даже не в том, что прыжки не шли. Не в том, что четверные сейчас казались чем-то из прошлой жизни. А в том, что она не могла собрать даже элементарную базу – каскады из одинарных. Те самые, которые раньше выполнялись без мысли, без контроля, между делом. Даже не так, они вообще не выполнялись, необходимости в них не было, одно дело разминка, другое дело полноценная тренировка, где она вбивала в лёд тройные. Сейчас же они требовали концентрации, аккуратности, осторожности, и всё равно слишком тяжело.  Каждый раз, когда конёк касался льда после приземления, Влада ждала: выдержит или нет. И это ожидание убивало сильнее любой боли. Она ловила себя на том, что едет и считает не элементы, а расстояние, сколько ещё до борта, сколько метров она протянет, прежде чем мышцы окончательно забьются. Она прекрасно понимала умом: травма, восстановление, всё логично. Она знала все правильные слова, которые в таких ситуациях говорят спортсменам. Знала, что сейчас главное – не форсировать, не ломать себя, не рваться вперёд. Но внутри это не работало. Потому что внутри сидело другое знание – календарь. Сроки. Челленджеры, этапы гран-при приближались.  Иногда ей казалось, что она опаздывает. Не просто медленно возвращается, а именно опаздывает, безнадёжно и фатально. Что все вокруг идут вперёд, а она стоит в вязком месте, где каждый шаг требует вдвое больше сил. И от этой мысли становилось холодно внутри. Она смотрела на других фигуристов, как легко они разгоняются, как уверенно входят в элементы, как свободно чувствуют лёд. Зависть отсутствовала, было чувство, что она не в своей тарелке и вообще какая-то прокаженная.  Влада невольно замедлилась у борта, опираясь ладонями о холодный пластик, и взгляд сам собой зацепился за соседний сектор льда. Она не собиралась ни за кем следить. Но глаза упрямо возвращались к одной и той же фигуре. К Вике. Ещё не так давно Влада помнила её другой. Помнила эти вечные недокруты, вечные попытки вытащить злосчастный тройной сальхов, который рассыпался либо на заходе, либо в приземлении. Помнила, как Вика злилась, как переспрашивала тренеров, как снова и снова шла на элемент, и снова падение, степ-аут, тройка... Тогда Влада смотрела на это спокойно, почти отстранённо, без злорадства, но и без особого сочувствия: у каждого свой путь, свои проблемы, свои слабые места. А сейчас… Сейчас Вика херачила.  Хорошие, плотные тройные риттбергеры, уверенные флипы, с нормальной высотой, с нормальной скоростью, с редкими ошибками на выезде. Она ехала хорошо, будто лёд принадлежал ей по праву. Будто она наконец-то оказалась в своём теле и в своём времени. И это било по Владе куда сильнее, чем любой комментарий со стороны. Потому что контраст был слишком наглядным и жестоким. Вот Вика, та самая, над чьими элементами раньше качали головой. Вот Вика, не прыгавшая и половину тройных. Вот Вика, со слабыми дорожками и медленными вращениями. А вот Влада. Влада, которая сейчас не могла собрать даже чистую серию одинарных. Которая заходила осторожно, будто лёд мог в любой момент треснуть под ней. Которая ловила себя на том, что считает обороты в голове, как начинающая, а не как спортсменка, для которой ультра-си когда-то были рабочим инструментом. Её будто вывернуло из привычной системы координат. Она смотрела, как Вика уезжает с очередного прыжка, как легко та переводит вес, как не останавливается, не проверяет себя, не сомневается. И в груди у Влады медленно, но неотвратимо нарастало тяжёлое, липкое чувство – злость, смешанная с бессилием, естественно на себя. Самым больным было осознание, что это не чей-то провал и не чья-то удача. Это реальность. Вика выросла, а Влада – откатилась назад. Она отвела взгляд, потому что смотреть дальше было уже физически тяжело. Потому что каждое приземление Вики било в одно и то же место, туда, где у Влады раньше была уверенность. Туда, где раньше было ощущение контроля и силы. А теперь – пустота и страх не успеть вернуть себя обратно. И лёд под коньками вдруг показался ещё тяжелее. Гуменник видел, как Влада смотрела на Вику. На её лице, как и всегда, не было показано никаких эмоций, но как спортсмен спортсмена он её понимал. И этот взгляд говорил о многом. Она не завидует, но действительно надломленна тем, что у Вики, которая даже ни разу не участвовала в Российских гран-при, всё получается, в отличие от чемпионки Европы и бронзового призёра Олимпийских игр.  Тренерам показалось, что можно добавить лёгкую музыку на фон. Из динамиков полилась песня, которую Влада узнала с первых аккордов – ABBA "Gimme! Gimme! Gimme!" Её будто ударило током. На секунду она даже перестала ехать, настолько резко тело отреагировало раньше головы. Сердце ухнуло куда-то вниз, а в груди неприятно сжалось, как от слишком резкого вдоха. Музыка разливалась по катку легко, игриво, совсем не подозревая, что для одного человека здесь она была не фоном, а спусковым крючком. Ещё совсем недавно Морошкин ставил ей эту программу, позволяя им обоим прожечь эту музыку. Она помнила каждую секунду, каждый акцент, каждый счёт. Помнила, как входила в образ, как ловила этот дерзкий, почти нахальный вайб, как музыка ложилась на неё идеально, будто была написана специально под неё. И какой лёгкой она была в первой половине программы.  А потом программу просто… забрали. Абсолютно без её ведома и согласия. Как будто Влада – это не человек, а временный носитель, из которого можно вынуть удачную идею и отдать другому. И этим другим стала Вика. Музыка продолжала играть, а Влада чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое и злое, смешанное с бессилием. Она даже не сразу заметила, что Вика тоже услышала знакомые мотивы. Та среагировала почти инстинктивно. И Вика повторила те самые выпады, движения, которые должны были быть в переходе между двумя песнями. Она сделала их уверенно, словно они всегда принадлежали ей. А почему словно? Программа Владе принадлежала недолго, всего сутки. Широкий шаг, акцент корпусом, характерный разворот, всё на месте и чисто.  У Влады перехватило дыхание. Это было странное, почти сюрреалистичное ощущение, видеть свои движения на чужом теле. Как будто кто-то надел её прошлую жизнь и вышел в ней на лёд. Музыка, хореография, подача, всё кричало: это должно быть твоим. Но это уже было не так. Пальцы Влады сжались в перчатках, челюсть непроизвольно напряглась. Она не чувствовала слёз, нет, это было что-то другое. Глухая, вязкая злость, смешанная с обидой и ощущением, что у неё украли не просто программу, а кусок идентичности. Одно дело, если бы Морошкин предложил идею, а потом "не, я передумал, Вика катает". Но эту идею предложила Хаас, концепция, задумка, песни были её.  Музыка продолжала играть, каток жил своей жизнью, спортсмены катались дальше, а Влада стояла внутри этого звукового потока и понимала: некоторые вещи ранят не потому, что они громкие, а потому что слишком точно бьют в память. ABBA играла фоном. А для неё – это был удар прямо в прошлое, от которого нельзя было увернуться. **** Влада уходила со льда последней. Каждый шаг давался с усилием. Коньки уже были сняты, но холод всё ещё держался под кожей, липкий, неприятный. Коля догнал её уже в коридоре, почти бегом. — Слушай, — начал он как бы между делом, — а ты с Матиасом сейчас вообще на связи? Влада остановилась, чуть нахмурившись. — Нет, — ответила коротко.  Дикиджи, шагающий рядом, прихерел с такого откровенного вопроса, но Угожаев продолжил расспрос: — А сколько лет ему сейчас, ты помнишь?  — Да, в прошлом месяце 22 исполнилось.  Угожаев кивнул, а вот Владу такие вопросы не очень понравились.  — А зачем тебе эта информация, боюсь спросить?  — Да рано он че-то… — протянул Коля.  — Коль, а ты можешь нормально мысли излагать? — уже вмешался Гуменник, встав по левую руку от девушки.  Угожаев обвёл троих фигуристов удивленным взглядом и поинтересовался: — А вы в интернет как часто заходите? У вас телефоны или кирпичи?  — Блять, Коля! — взбесился Петя, — не еби мозги. Что случилось и зачем тебе инфа о Матиасе?  Угожаев приподнял руки в примирительном жесте и пояснил: — Матиас после Олимпиады завершит карьеру.