Тройной флип + тройной конфликт

Будильник сработал ровно в пять ноль-ноль, мягко вибрируя на прикроватной тумбе. Тихий звук специально выбран таким образом, чтобы разбудить только одну девушку в комнате. Влада открыла глаза мгновенно, как и всегда. Легла она поздно, поэтому подъём для неё не был прям лёгким, но с детства она привыкла спать чутко, поэтому подрывалась на любой звук. Рядом мирно посапывала Вика, которой этот будильник был до колокольни.  — «Проспишь – твои проблемы».  Аккуратно спустив босые ноги на прохладный пол, она направилась в душ. Её короткие светлые волосы слегка блестели от капель воды, придавая лицу свежести, вопреки раннему часу пробуждения. Голову сушить было бесполезно, учитывая, что уже через минут сорок на улице было бы достаточно тепло. Летом она никогда не пользовалась феном. В прошлом году, сидя в квартире немки, Влада, находясь в этиловом обдалбосе, доказывала Ане Фроловой и Мише Полянскому, что все фены – это полнейшая херня, они вредят волосам, и выбросила свой в мусорку. Утром ей пришлось его доставать и протирать влажными салфетками; зимой, в минусовую температуру, конечно, он ей ещё как пригодится. Почти все вещи она собрала ещё вчера, и сейчас лишь осталось запихнуть туда домашнюю футболку и уходовые средства. Стараясь ступать абсолютно бесшумно, она подошла к кровати и осторожно извлекла из-под неё небольшой чёрный чемодан.  Оказавшись внизу, для неё не стало открытием, что столовая закрыта. Она достала заранее заготовленное яблоко из шопера. Завтрак, конечно, сомнительный, но выбирать не приходилось. В холле врубили кондей на полную мощность, так что от паршивого отельного чая в пластиковом стаканчике из автомата толку было мало – он остывал быстрее, чем Влада успевала сделать глоток. Она сидела на угловатой жёсткой скамье и тупо разглядывала носы своих кроссовок, когда со стороны того автомата послышалось тяжёлое шарканье.  — Доброе утро, — голос Николая Морошкина прозвучал глухо, будто он спросонья забыл, как нормально открывать рот. Глаза у него были заметно опухшие – ранние подъёмы он ненавидел, и скрывать это почти в шесть утра даже не пытался. Тем не менее, увидев Хаас, он выдавил слабую, вполне искреннюю улыбку. Влада кивнула в ответ, тоже улыбнувшись. По крайней мере, тренер в своём неизменном чёрном худи выглядел как понятная, стабильная реальность, в отличие от того сумбура, который творился у неё в голове после ухода Пети ночью.  — Как нога? — спросил он, останавливаясь рядом и делая мелкий глоток из своего стакана с кофе. Влада неопределённо покачала ладонью в воздухе, мол, пятьдесят на пятьдесят, жить можно. О том, что голеностоп после недавних тренировок противно ныл, Морошкин и так прекрасно знал. Николай Юрьевич прищурился, разглядывая её лицо под лампами. — Ты выглядишь довольно-таки бодрой для такого раннего утра, — заметил он, оперевшись плечом о колонну. — Ещё шести нет. — Я всегда рано встаю, — буркнула Влада, надеясь, что голос звучит достаточно убедительно.  Морошкин хмыкнул, так он ей и поверил.  — Ну, вряд ли ты встаёшь каждый день в пять утра. И уж точно вряд ли ты каждый день купаешься в ледяной воде в двенадцать ночи. Пластик в руках Влады на секунду хрустнул. Мышцы спины мгновенно одеревенели, а внутри всё неприятно сжалось. Страх, что сейчас начнётся разнос по поводу нарушения режима перед вылетом, ударил в голову. — А вы откуда знаете?.. — она уставилась на него, растеряв всю свою уверенность. — Видел, как ты мокрая возвращаешься в отель, — спокойно ответил Морошкин. — Я выходил на боковое крыльцо, когда ты мимо охраны просачивалась с Петей, как партизан. Насквозь ведь промёрзла. Влада прикрыла глаза, чувствуя, как к ушам подступает горячая волна. Она никогда не считала себя взбалмошной или чересчур эмоциональной, но в какие-то неловкие ситуации влипала с завидным постоянством. И если перед чужими людьми ей было, в общем-то, всё равно, то перед Морошкиным становилось по-настоящему паршиво. Николай Юрьевич никогда её не осуждал. Наоборот, над большинством её проколов он мог просто по-доброму посмеяться. Но Владе каждый раз было до ужаса стыдно – и за случайные матюки на пресс-конференциях, и за дурацкие медиа-скандалы, в которые она умудрялась влетать в последнее время. В такие моменты внутри всё переворачивалось от противного чувства, будто она разочаровывает… свою семью? Брата? Отца?  Сравнивать ей, строго говоря, было не с чем. Но Морошкин со своим этим спокойным, приземлённым юмором чисто интуитивно подходил под это описание. Он всегда реагировал на её очередные выходки именно так – как настоящий, понимающий батя. **** Это были вторые сутки тренировок в Питере после Москвы, и Влада чувствовала себя отвратительно. Обычно после любых поездок она спокойно могла зайти в тренерскую, посидеть с Морошкиным, рассказать, как съездила на шоу или как вообще прошли выходные. Но за эти два дня она не выдавила из себя ничего, кроме дежурных рабочих реплик вроде "здравствуйте" и "спасибо за работу".  Было до ужаса стыдно. Из-за идиотского задания Гуменника и длинного языка Матиаса их штаб теперь полоскали во всех спортивных пабликах, и Влада изнутри жрала себя за то, что притащила этот грязный медийный скандал на родной каток. После короткого перерыва она шла по душному коридору в зал ОФП. Мышцы после льда уже начинали противно ныть, а в голове стоял сплошной гул. И прямо у дверей зала её внезапно взяла в плотное кольцо местная мелкотня – новисы, которым едва исполнилось лет по одиннадцать. Обычно эти дети держались от неё на приличном расстоянии, но, видимо, свежие сплетни из интернета напрочь отбили у них остатки страха. Они облепили её со всех сторон, задрав головы и наперебой засыпая писклявыми вопросами: — Что с Петей? — Твой бывший сказал правду? — Почему ты ударила Петю? — Зачем ты это делаешь?! Владу перекосило. Настроение и так было хуже некуда, а этот внезапный допрос от одиннадцатилеток стал последней каплей. Внутри поднялось отчётливое, злое желание выдать им такую тираду с трёхэтажным матом, чтобы они с писком разлетелись по раздевалкам. Она уже набрала в грудь воздуха, а на лице сама собой проступила её привычная, ледяная угрюмость, от которой обычно хотелось отойти подальше. Но в последний момент в голове вовремя щёлкнуло старое предупреждение. Ей ещё давно, когда она только-только переехала в Питер и привыкала к новому катку, тренеры прямым текстом выговорили за её тяжёлый взгляд: "Хаас, завязывай ходить с таким видом и не пугай детей, они от тебя и так шарахаются".  Влада сжала зубы, с трудом удерживая лицо, и попыталась просто молча протиснуться сквозь этот живой забор к дверям зала. Дети не унимались. Наоборот, почуяв её минутную заминку и то, что она молчит, они окончательно обнаглели. Кольцо вокруг Влады сузилось до предела. Кто-то из девчонок-новисов совсем потерял страх и дёрнул за ремень её спортивной сумки, заглядывая снизу вверх прямо в лицо. Сзади на пятки наступал какой-то пацан, едва достающий ей до плеча. — Влада, ну честно, ты ему нос сломала? — пищал один. — А Матиас видео выложит? Нам мальчишки сказали, что видео есть! — Вас теперь дисквалифицируют, да? Из сборных попрут? Этот сплошной, не затыкающийся писк резал уши, проникая под черепную коробку. Внутри у Влады всё стянулось в такой тугой, горячий узел, что стало тяжело дышать. Больше всего на свете ей сейчас хотелось раствориться в воздухе, потому что мысль о том, какую свинью она подложила родному катку, буквально выжигала её изнутри. Штаб годами, по кирпичику, выстраивал репутацию школы, где царит железная дисциплина. И тут появляется она, Хаас, со своим шлейфом из немецких скандалов, а теперь ещё и с разбитым лицом Гуменника.  Влада почти физически ощущала себя радиоактивной. Ей казалось, что от неё воняет тухлыми сплетнями на весь коридор, и каждый, кто проходит мимо, это видит. Она притащила позор в место, которое стало для неё единственным безопасным домом за последние девять лет. Из-за одного дурацкого удара, из-за её дебильных, вечно обороняющихся рефлексов весь интернет теперь полоскал их группу. Этот стыд душил, липкий и мерзкий, до тошноты под ложечкой. Влада намертво сжала зубы – так, что суставы челюсти отозвались резкой болью.  Не ответив ни слова, она жёстко шагнула вперёд, буквально проламывая этот живой забор своим плечом. Кто-то из девчонок пискнул и отпрянул, пацан сзади едва успел увернуться от её локтя. Влада шла вслепую, видя перед собой только серый линолеум. Если она сейчас откроет рот, то либо сорвётся на крик и перепугает эту мелкоту окончательно, либо просто задохнётся от собственного бессилия. Она толкнула тяжёлую дверь зала ОФП. Дети, как свора голодных воробьёв, ломанулись за ней следом, даже не думая отставать. В пустом зале с высокими потолками их голоса стали звучать ещё громче, уродливым эхом ударяя по стенам. — Да ладно тебе, Хаас, чё ты молчишь-то? Все же уже знают! — А Петя на тренировку придет? У него реально фингал на пол-лица? Этот непрекращающийся писк над ухом допёк её окончательно. Внутри словно переклинило какой-то предохранитель, и вся накопленная за последние дни тревога вместе со стыдом мгновенно переплавилась в глухую, чистую ярость. Голова у Влады и так трещала, а эти мелкие стервятники продолжали прыгать вокруг её сумки, наступать на кроссовки и лезть прямо в лицо со своими дебильными вопросами про синяк Гуменника и дисквалификацию. В этот момент Владе стало абсолютно плевать на все прошлые внушения старших тренеров. Ей до лампочки были их долгие лекции о том, что она – лицо сборной, пример для подражания, старший товарищ и что нужно быть мягче с младшей группой, а не пугать их своим угрюмым видом. Ага, конечно, мягче. Она прекрасно помнила, как эти же самые дети полгода назад точно так же наседали на неё после очередного проваленного старта, и никакие вежливые отказы на них тогда не подействовали. Эти мелкие прекрасно понимали только один язык – язык прямой, осязаемой угрозы. По-другому они просто не догоняли. Влада резко, с размаху развернулась на пятках: мелкотня от такой неожиданности даже замерла на полуслове, уставившись на неё. — Суки, я вам сейчас!.. Договорить она не успела. Хлоп! Хлоп! Хлоп! По залу прозвучало три громких, резких, оглушительных хлопка. Дети синхронно вздрогнули и испуганно вжали головы в плечи. Влада тоже осеклась, так и застыв с полуоткрытым ртом и бешено колотящимся сердцем. Из полумрака коридора, лениво оттолкнувшись от косяка, вышел Николай Юрьевич. Лицо у Морошкина сейчас было абсолютно непроницаемым, без единого намека на его обычные шуточки или улыбку. Глаза холодные, цепкие. Мелкотня сразу поняла, что пахнет жареным, и начала медленно, бочком-бочком, пятиться назад. Морошкин остановился ровно между Владой и кольцом испуганных новисов. Руки он засунул в карманы своих штанов.  — Так, мелкие, — его голос прозвучал негромко, но так жестко, что у Влады даже по спине пробежал холодок. — Я не понял, у вас расписание поменялось? На лёд все вышли быстро.  Дети замялись, косясь друг на друга, но Николай Юрьевич чуть приподнял брови, и этого хватило. — Я кому сказал? — добавил он чуть тише, но в этой тишине сквозила такая конкретная угроза, что одиннадцатилеток сдуло за долю секунды. — Кто через тридцать секунд не будет стоять у борта в коньках – до конца недели у меня с ОФП вылезать не будет. Лично комплекс на выносливость распишу. Понеслись! Дважды повторять не пришлось. Свора новисов с писком и грохотом ломанулась к дверям, толкаясь в проёме, лишь бы поскорее оказаться подальше от недовольного тренера. Через пятнадцать секунд дверь со стуком захлопнулась.  Морошкин повернулся не сразу. Он постоял пару секунд спиной к Владе, глядя на закрывшуюся дверь. Потом он медленно развернулся, вытащил руки из карманов и внимательно посмотрел на немку.  Влада стояла у окна, тяжело и рвано дыша, и во все глаза смотрела на свои кроссовки. Злость улетучилась так же быстро, как и появилась, оставив после себя только липкий, удушливый стыд. Мало того, что она устроила этот чертов скандал в Москве, мало того, что про неё судачит весь каток, так она ещё и прямо сейчас, при тренере, чуть не покрыла трехэтажным матом малолеток. Ей хотелось, чтобы под ней провалился этот чертов прорезиненный пол, прямо туда, в подвал, лишь бы не поднимать глаза и не видеть во взгляде Морошкина разочарования. Морошкин не торопился начинать разнос. Он тяжело вздохнул, этот вздох прозвучал в пустом зале слишком отчётливо. Послышался скрип – тренер подошел к скамейке, находившейся недалеко от них, на которой спортсмены любили отдыхать на ОФП между упражнениями, и просто сел на неё, вытянув свои ноги. — Ну и чего ты замерла, как на эшафоте? — негромко спросил он. Голос у него кардинально отличался от того, каким он только что распугал мелких. — Садись давай, в ногах правды нет.  Девушка лишь сильнее втянула голову в плечи. Горло пересохло так, что любая попытка выдавить хоть слово закончилась бы жалким сипом. — Влада, — ещё мягче повторил Николай Юрьевич, — Садись, говорю. Не заставляй меня шею задирать. Она медленно, словно через силу, сделала три шага к скамейке и опустилась на самый край. Спину держала прямо, как по струнке, готовая в любую секунду принять удар, а глаза по-прежнему упорно косились в пол. Морошкин посмотрел на нее, покачал головой и крутанул крышку бутылки, которая была у него в руке всё это время, и протянул ей. — На, глотни. А то у тебя вид… Помятый.  Влада протянула руку, взяла бутылку. Пальцы мазнули по его теплой ладони. Она сделала маленький, судорожный глоток. Холодная вода обожгла горло, немного приводя в чувство, но легче не стало. Стыд никуда не делся, он стоял в груди душным комом. — Извините, — едва слышно выдавила она, глядя на прозрачный пластик в своих руках. — За что именно? — Морошкин слегка наклонил голову набок, уперев локти в колени и внимательно разглядывая ее бледный профиль. — За то, что мелких суками назвала? Ну, тут я, честно говоря, понимаю, сам иногда еле сдерживаюсь, когда они под ногами путаются. Или ты из-за интернета этого дебильного так убиваешься? Девушка крепче сжала бутылку, так что пластик противно хрустнул на весь зал. Потрескавшиеся губы сжались в тонкую линию. Ей хотелось объяснить, как сильно она жалеет, как ей паршиво от того, что из-за ее дурацких рефлексов и этого недоумка Матиаса теперь все полощут имя их штаба. Что она чувствует себя виноватой перед ним, перед всей их группой. Но слова застряли где-то в районе груди. Ловить ртом воздух, как вытащенная на лёд рыба, она не хотела, поэтому просто коротко, рвано кивнула и еще ниже опустила голову. Морошкин вздохнул снова, слишком обречённо, и вокруг Влады сгустился привычный, успокаивающий запах его парфюма вперемешку с кофейным ароматом. — Влада, послушай меня сюда, — Николай Юрьевич тихо заговорил, — Посмотри на меня. Ну? Влада перевела на него тяжелый, испуганный взгляд. Морошкин смотрел на неё прямо, и в его глазах не было ни капли той злости или брезгливости, которую она сама себе напридумывала. Уголок его губ едва заметно дернулся вверх в слабой улыбке. — Ты думаешь, мы тут в штабе вчерашние? Думаешь, мы тут уже выгнать тебя хотим? — он протянул руку и слегка щёлкнул её по носу, заставляя моргнуть. — Да плевать нам, что там этот твой немецкий экс-приятель в своих соцсетях говорит. И что желтуха всякая пишет – тоже плевать. Мы тебя знаем. Знаем, как ты пашешь, и знаем, какая ты на самом деле. Ну, бахнула ты Гуменника по физиономии – с кем не бывает. Петя парень крепкий, переживёт, его мудрёная голова от этого не отвалится. Синяк сойдет, а вот то, что ты двое суток ходишь по катку как тень и жрёшь себя изнутри – вот это мне очень не нравится. Влада сглотнула вставший в горле подкатывающий ком. Ей безумно хотелось верить его словам, но многолетняя привычка ждать от жизни подвоха не отпускала. — Я… подставила вас, — тихо, ломая голос, прошептала она, и это были, пожалуй, самые длинные слова, которые она произнесла за эти дни. — Кого ты подставила, чучело? — Морошкин коротко хмыкнул и протянул руку к её плечу, слегка встряхнув, заставляя окоченевшие мышцы наконец-то расслабиться. — Нашу репутацию хрен чем испортишь, мы и не такое видели. Конечно, все понимали, что это действительно ощутимый скандал для них, но Николай Юрьевич не хотел заставлять в этом тонуть Владу одной. Учитывая, что она даже не виновата.  — Ты из-за этого скандала с Петей меня избегала? — Морошкин тихо спросил её. Он чуть наклонился вперед, заглядывая ей в лицо. — Боялась меня разочаровать? Скрывать что-то дальше или отнекиваться не было никаких сил, поэтому покорно кивнула.  Морошкин выдохнул так тяжело, будто всем объёмом легких. Он не стал читать нотации, вместо этого он просто резко придвинулся к ней по скамейке, сокращая последние сантиметры, протянул свои длинные руки и крепко, наотмашь прижал её к себе. Он обхватил её плечи плотно, намертво, заземляя и буквально пряча её в своем огромном чёрном худи от всего того бреда, который творился в интернете. — Ты иногда такая дурёха, Влада, — негромко выдохнул он куда-то ей в макушку, и в его голосе послышался легкий, беззлобный смешок. Влада уткнулась носом в его плечо, но её собственные руки так и остались висеть плетьми вдоль тела. Стыд всё ещё ел её, липкий и горячий, он сидел где-то глубоко в грудной клетке и не давал пошевелиться. Ей казалось, что она не имеет права вот так просто взять и обнять его в ответ, будто она сначала должна как-то отработать, заслужить это прощение, а не принимать его авансом в пустом зале ОФП. Она вся содрогалась от этого внутреннего зажима, оставаясь деревянной и неподвижной в его руках. Считала ли она себя плохим человеком? Нет.  Считала ли она себя хорошим человеком?  Нет.  Поэтому ей было просто отвратительно принимать эту доброту от тренера. Ей казалось, что она банально не заслуживает такого трепетного отношения. Морошкин почувствовал эту её скованность, в принципе, он этого и ожидал. Он не отпустил её, наоборот, только сильнее сжал ладони на её лопатках, не давая отстраниться, и заговорил снова, намеренно медленно и четко, вбивая каждое слово ей прямо в подсознание: — Слушай меня сюда и запоминай. Я не уверен, что ты в этой жизни вообще способна сотворить что-то такое, чтобы я в тебе разочаровался. Что бы ты ни выкинула, в какие бы скандалы тебя ни втянули – я не буду осуждать тебя.  Весь этот ледяной, липкий стыд, который замораживал её несколько суток, в секунду растаял, превратившись в горячую волну облегчения. Из груди вырвался рваный вздох. Влада наконец-то оттаяла. Про все свои глупые загоны она забыла в ту же секунду. Её длинные руки взметнулись вверх, она крепко, до белых костяшек обхватила тренера за широкую спину, цепляясь за плотную ткань его толстовки так, будто от этого зависела её жизнь. Она уткнулась подбородком глубоко в его плечо, зажмурилась до цветных пятен перед глазами.  Он дал ей посидеть так минуту – просто молча держал, упершись подбородком в её макушку, пока её плечи наконец не перестали судорожно вздрагивать. В пустом зале было слышно только её рваное, постепенно выравнивающееся дыхание и тихий скрип его кроссовок по резиновому полу. — Ну всё, хорош, задушишь меня – кто тебе программы ставить будет? — Морошкин слегка отстранился, но рук с её плеч не убрал, заставляя Владу посмотреть на него. — У тебя хватка как у тяжелоатлета, Влада. Силу девать некуда? Вот в зале её сегодня и покажешь. Он аккуратно поправил на ней съехавшую олимпийку, как делают родители перед тем, как выпустить ребенка на улицу, и его лицо окончательно стало серьёзным: — Послушай меня внимательно. Всё, что случилось в Москве – это просто глупое, неудачное стечение обстоятельств. Ну вот совпало так глупо, понимаешь? Один идиот решил по-идиотски пошутить, у тебя сработал рефлекс, а третий идиот решил на этом хайпануть и разнёс по пабликам. Твоей вины здесь нет ни на грамм. Выброси ты эту чушь из головы, не пили себя. Внутри под ложечкой наконец-то окончательно отпустило, последняя ледышка тяжелого стыда полностью растаяла. — Так, ну всё, — тренер встал, как и девушка, — Давай, тебе ещё надо успеть всех порвать на тренировке. А то настрой тебе сбил, хватит нам сопли на кулак наматывать.  — Это кто ещё из нас сопли на кулак наматывает! — неловкости во Владе и след простыл, и она не упустила возможности пошутить над тренером.  — Ой, вредина! — покачал головой Николай Юрьевич, улыбаясь во все тридцать два. В зал стали подтягиваться и остальные спортсмены, Влада окончательно слилась с толпой.  **** Тренер покрутил стакан в руках, шумно отхлебнул кофе и посмотрел на неё повнимательнее, выискивая на её лице признаки подступающей простуды. — Ты главное не заболей, — Морошкин вздохнул, наклонив голову. — Ты поздно вернулась откуда-то, потом в ледяной воде купалась… Всё хорошо? Внутри у Влады что-то мелко и неприятно екнуло. Чёртов Лабушев. Девушка доверяла своим тренерам всецело, но погружать их в лор вчерашнего вечера ей не хотелось. Вряд ли она когда-то им расскажет о вечере с Лабушевым, потому что, как минимум, Морошкин сидеть со сложенными руками не сможет. Да и про Матвея как-то неловко рассказывать, а про то, что было ночью у неё в номере – тем более. Она судорожно соображала, видел ли Морошкин их вместе или просто засёк её одну на входе в отель. Хаас перевела взгляд на свой остывающий чай, изо всех сил стараясь держать лицо кирпичом. Для нее, человека патологически неразговорчивого, эта пауза затянулась слишком сильно. — Нормально всё, — тихо буркнула она, пожав плечом. — Просто… голова раскалывалась. Пошла к морю подышать и… Возникло желание искупаться.  Учитывая некоторые выкрутасы Влады, по типу арбуза ночью, в такую ложь он мог поверить, но он всё равно прищурился, явно замечая, как Влада избегает прямого взгляда и как подозрительно ровно пытается дышать. Но допрашивать её, лезть в душу или ловить на вранье прямо сейчас, на пороге тяжелого перелёта, Николай Юрьевич не собирался. — Подышать она пошла, — негромко повторил он, откидываясь на спинку скамьи. — Хаас, ты если ищешь приключений, то выбирай время, когда у нас на носу нет утреннего рейса. Ты мне нужна на льду живая, а не сопливая. Поняла? — Поняла, — кивнула Влада, чувствуя, как горячая волна стыда, смешанная с облегчением, постепенно отпускает шею. — Ладно, — Морошкин допил свой кофе и со стуком опустил пустой стакан рядом. — Вижу, что живая. Мозги только в кучу собери к Питеру. И если почувствуешь, что знобит или горло режет – сразу мне говори, поняла? Будем пресекать на корню. Морошкин проводил взглядом пустой стаканчик и снова повернулся к Владе. — Ты из-за формы сейчас не переживай. До главных стартов ещё времени вагон, успеем восстановиться. Ну, пропустишь ты Кубок клюквы, переживёшь как-нибудь. Так что выдохни. Наконец-то начали подтягиваться остальные спортсмены. Первыми в холл вышли девчонки из штаба Татаурова – Арина Кшецкая и Люся Фурсова, обе с одинаково унылыми, заспанными лицами и наспех собранными в хвост волосами.  Следом за ними показался Коля Угожаев. Буквально за пару минут холл заполнился: подтянулись и остальные юниоры с привычными спорами про забытые провода и наушники.  Олег Станиславович, стоя у выхода, демонстративно сдвинул рукав кофты, взглянул на свои часы и недовольно нахмурился: — Ну, как бы время ещё есть, но Влада нет. Совсем немного до автобуса… — И Пети нет… — тут же подхватился Морошкин, быстро окинув взглядом собравшуюся толпу и не обнаружив там знакомой высокой фигуры. Влада открыла чат в телеграме с Гуменником. Плашка "был(-а) недавно" мешала узнать, проснулся ли он вообще. Хотя вчера девушка дала ему ясно понять, что будет, если он не проснётся вовремя. Ночью, когда Петя ушёл к себе, Влада отправила ему сообщение: > Проспишь – я тебя убью Петя тогда ей поставил сразу же реакцию какашки и ответил: > С тобой никакой романтики… Морошкин остановился взглядом на Коле Угожаеве: — Коль, поднимешься за ними?  Он чуть замялся и ответил: — Может, лучше Влада сбегает? Я в туалет щас хотел сходить.  Тренер лишь пожал плечами, ему было без разницы, кто из них притащит их, возможно, спящие туши. Морошкин протянул девушке дубликат ключа-карты от номера парней. Угожаев пошёл в сторону туалета, как и планировал, а Влада быстрым шагом направилась к лестнице, стараясь не думать о том, почему сердце вдруг решило разогнаться до тренировочного пульса. Остановившись перед дверью их номера, немка постучала костяшками пальцев. Никакой реакции – за дверью стояла абсолютная, глухая тишина. Она нахмурилась и постучала сильнее, что аж звук эхом покатился по коридору. Снова ни звука. — «Эти черти спят?!» — раздражённо подумала она, прикидывая в уме тайминг.  Вдруг внутри на пару секунд истошно зазвонил стандартный айфоновский будильник. И тут же затих, оборвавшись на полуслове. Походу, кто-то из них вырубил его точным, отработанным движением, вообще не приходя в сознание, чисто по привычке во сне. — «Надеюсь, они не спят голышом», — пронеслось в голове мрачное предчувствие. Но времени деликатничать и стучаться по третьему кругу уже просто не оставалось. Она провела картой, распахнула дверь номера и шагнула внутрь. В комнате стоял глухой полумрак из-за задернутых штор, а эти двое действительно развалились в своих кроватях и безмятежно посапывали, даже не пошевелившись от шума открывшейся двери. — Aufstehen! — во весь голос крикнула Влада, шагая по комнате и громко хлопая.  Парни подскочили на кроватях как ошпаренные. Простыни моментально сбились, и, как Влада и боялась, оба действительно спали без одежды, в одних трусах. Она тут же поспешно отвернулась от парней, уставившись в окно. Сделала она это просто для того, чтобы не смущать парней, которым и так сейчас предстояло экстренно соображать, где их вещи. Петя, который окончательно запутался в собственных длинных ногах и пододеяльнике, мутным взглядом уставился в её затылок, вяло пытаясь нащупать на тумбочке телефон. — А ты… что тут забыла?… — пробормотал он, хрипя и прокашливаясь. — Автобус через пять минут приедет.  Секундная пауза. До парней доходило туго, со скрипом, пока сонные мозги лихорадочно переваривали информацию. А потом в номере начался натуральный ад. — Бля-я-я-ть! — в один голос синхронно взвыли оба. Мирная, сонная атмосфера испарилась за долю секунды. Парни начали метаться по комнате со скоростью звука, напрочь позабыв про то, кто там куда смотрит и в каком виде они находятся. Комната наполнилась диким грохотом: хлопали дверцы шкафов, с треском застегивались молнии, на пол летели пластиковые бутылки, зарядники и недоеденные шоколадки. Маты стояли такие, что уши могли завянуть даже у привычной ко всему Влады. Пока Дикиджи хотя бы додумался упаковать свои вещи с вечера, как это сделали все нормальные люди в их штабе, у Гуменника в углу творился форменный филиал дурдома. Этот гений мысли, естественно, ничего заранее собрать не удосужился. Сейчас Петя, всё ещё сверкая голым торсом, с выпученными глазами метался вокруг открытого чемодана и судорожно пихал туда всё, что попадалось под руку: мятые тренировочные штаны, какие-то тетради, вывернутые наизнанку кофты. Вещи ложились уродливыми комками, а Пете явно не хватало третьей руки и хотя бы парочки работающих извилин. Влада смотрела на эти корявые попытки спасти ситуацию ровно пять секунд. Когда он попытался с размаху утрамбовать кроссовок поверх кучи разбросанных футболок, её терпение окончательно лопнуло. Время поджимало так, что ещё немного – и в номер ворвался бы сам Татауров и Морошкин с криками. — Behinderte, одевайся, я соберу, — сказала она, решительно подскочив к нему и бесцеремонно отодвинув парня плечом в сторону. Петя от такого резкого напора завис на месте, до его заторможенного и заспанного мозга только сейчас, кажется, стало доходить, что происходит. Он тупо моргнул, переводя взгляд со своего чемодана на неё. Не найдясь, что ответить, он покорно кивнул, перехватил поудобнее первые попавшиеся под руку джинсы с футболкой и оперативно отскочил от кровати подальше в угол. Влада времени зря не теряла. Она принялась быстро утрамбовывать весь этот хлам в чемодан. Хаас вдавливала вещи кулаками, забивая все пустые углы. При этом соображала она на автомате: выудила из общей хаотичной кучи повербанк, ноутбук, книгу и пачку влажных салфеток, откинув их в сторону. — Это в ручную кладь засунешь, — бросила она, и резко застегнула молнию чемодана, которая натужно затрещала, но под её пальцами всё-таки выдержала. А про себя Влада цинично добавила:  — «Если что-то не там – нехуй было спать.» Влада поднялась с корточек и пнула чемодан Пети в сторону двери. Гуменник, который к этому моменту успел-таки натянуть футболку нормальной стороной и влезть в джинсы, судорожно сгреб со стола вещи, которые Влада наказала положить в ручную кладь. Книгу он не собирался таскать с собой и хотел изначально убрать в чемодан из-за её увесистости, но перечить немке он сейчас не хотел, ещё разозлится… Всё это он на ходу заталкивал в рюкзак, после чего сразу стал натягивать кроссовки на босые ноги. Пятка, естественно, замялась, но времени выправлять её уже не было. Влада носки убрала, и как она так всё быстро складывает? Если бы он предъявил ей за это, она бы точно ему дала люлей. В прочем, когда он скосил взгляд на тумбу, он был очень даже рад, что промолчал, потому что девушка благородно оставила всё-таки ему носки, чтобы он нормально обулся.  — «Прости, я был о тебе плохого мнения.» Расшнуровываться было бессмысленно, и он просто затолкал носки в карманы, что не осталось незамеченным от цепких глаз Влады.  — Петь, ты дебил?  — Блин, ну тупанул чутка… Несмотря на полную собранность и недовольство такой безответственностью своего… коллеги по льду, она не могла удержаться от добродушного подкола. — Петь, ты дебил, — просто повторила она свою фразу.  Дикиджи к тому времени уже стоял в дверях, нацепив кепку по самые брови. Выглядел он так, будто готов был бежать до аэропорта пешком, лишь бы не огрести от Олега Станиславовича. — Я первый, — хрипнул Влад и ломанулся в коридор, гремя колёсами чемодана по старому полу. Влада пошла следом, а Петя замыкал, на ходу застёгивая рюкзак и смешно прихрамывая из-за смявшейся стельки. Чемоданы бились о ступени, Дикиджи матерился сквозь зубы на каждом повороте, а Влада мысленно радовалась, что это не она проспала свой рейс и сейчас не она впопыхах тащит свои сумки по лестнице.  Когда троица вихрем влетела в холл, тренеры, наконец-то, облегчённо выдохнули. Олег Станиславович медленно опустил руку с часами и посмотрел на запыхавшихся парней тяжёлым, выразительным взглядом. — Ну надо же, — сухо произнёс он, качнув головой. — Почти не опоздали.  — Извините, Олег Станиславович, будильник сдох, — выдавил Влад, пытаясь отдышаться и делая максимально виноватое лицо. Морошкин, стоявший чуть поодаль, сразу перевёл взгляд на Петю. Оценил его растрепанную шевелюру, футболку, которая всё равно сидела как-то криво, и, главное, абсолютно голые лодыжки, торчащие из кроссовок. Николай Юрьевич тяжело вздохнул, перевёл взгляд на Владу, которая уже спокойно встала рядом, и всё понял без слов, когда до него стали долетать отрывки фраз парня: "а ты положила зубную щётку?..", "шоколадку могла оставить, ну или себе забрать". Тренеру было очевидно, кто там спал, кто собирал чемодан и почему Хаас выглядит так, будто готова кого-то прибить. — Петь, позор, — негромко сказал Морошкин, махнув рукой в сторону выхода. Петя только молча и согласно кивнул, убирая со лба непослушную прядь волос. Вся толпа дружно потянулась к выходу. Влада подхватила свою сумку и пошла вместе со всеми, чувствуя, как утренний ветерок приятно остужает лицо после душного номера мальчишек. По обыкновению, девушка пошла в самую глубь автобуса, садясь ближе к окну, подальше от всех. Бросив шопер на пол между ног, она уткнулась лбом в прохладное стекло и прикрыла глаза. Тело после бессонной ночи и утренней суматохи требовало отключки, но мысли всё ещё хаотично крутились в голове. Послышался тяжёлый шаг, глухой стук рюкзака о соседнее кресло. Влада не открывала глаз, но по тому, как просело сиденье рядом и как салон мгновенно заполнился осязаемым, идущим от соседа теплом, она сразу поняла, кто сел рядом. Петя устроился с трудом, с его ростом уместиться так, чтобы колени не болели от переднего сиденья, – то ещё испытание, и ему пришлось немного повернуться боком, из-за чего его плечо и бедро плотно, без зазора, прижались к Владе. Как высокий человек, она его понимала, её ноги сами сейчас не очень удобно расположились снизу. Автобус тяжело заурчал, завибрировал всем корпусом и медленно тронулся с места, выезжая с парковки отеля.  Петя завозился, пытаясь как-то поудобнее пристроить свой набитый рюкзак на коленях. Из расстёгнутого кармана высунулся провод от зарядки, который Влада туда закинула. Он посидел пару минут неподвижно, глядя перед собой на тусклую лампочку под потолком салона, а потом тихо, так, чтобы слышала только она, произнёс: — Спасибо большое, ты мне шкуру спасла. И кошелёк, я бы не хотел за свой счёт билет обратно покупать.  Слава богу, что он начал с ней диалог, потому что как вообще с ним выстраивать коммуникацию в такой момент она понятия не имела.  — Да ниче… — буркнула она в ответ, её голос прозвучал глухо и немного хрипло. Петя покачал головой, какого-то супер-яркого разветвления диалога он не ожидал от неё, но то, что она ему помогла сегодня, грело душу. Петя снова откинулся на спинку сиденья, между ними опять воцарилось молчание. Автобус качнуло на резком повороте, и Влада непроизвольно сильнее прижалась к его плечу. Голова тяжело опустилась назад, на подголовник, практически касаясь её собственных волос. Она дышала глубоко, засыпая буквально на ходу после… Скольки? Четырёх часов сна? Девушка сама не знала. Петя медленно открыл глаза, посмотрел на её бледноватый профиль, на растрёпанные светлые волосы, которые сейчас лезли ей на глаза и в рот, и она смешно их отплёвывала. Она снова закрыла глаза, позволяя себе окончательно расслабиться и подстроиться под мерный, убаюкивающий ритм дороги. Влада, которая уже успела окончательно провалиться в глубокий сон, дёрнулась. Её голова соскользнула с неудобного пластикового подголовника и со звонким стуком приложилась прямо о холодное боковое стекло, но беспокоило её не только это.  Пришлось свернуться в три погибели, и мысленно она проклинала всё на свете – конструкторов этого автобуса, утренний рейс и собственную анатомию. Колени ныли от каждого микроскопического толчка, а забитые мышцы очень быстро затекали.  Она уже и так поворачивалась, и эдак. Пыталась упереться коленями именно в верхнюю часть переднего сиденья, задрав ноги вверх, но и это оказалось неудобным. Сползти вниз по сиденью, пытаясь вытянуть ноги в узкий проход, тоже оказалось плохой идеей – в узком проходе сразу же наткнулась на чьи-то ноги. Влада осмотрелась: все места были заняты, и её желание усесться на двух сиденьях не смогло стать исполненным. Походу, Петя сел на последнее с ней.  Гуменник, конечно же, прекрасно слышал каждое её раздражённое шипение, тяжёлые вздохи и то, как она обо что-то постоянно ударялась. Он повернулся к ней всем корпусом, оценив её очередную корявую попытку уложить ноги в узком пространстве, и тихо произнёс: — Закинь ко мне. — Чего? — переспросила, решив, что ей просто послышалось из-за гула мотора. — Ноги, — Петя спокойно, похлопал ладонью по своим коленям. — Положи сверху на меня, тебе же неудобно, я вижу. Закидывай, места хватит. Действительно, места было предостаточно, потому что Петя свои культяпки переместил в общий проход, и если бы кто-то решил поменять свою дислокацию в автобусе прямо на ходу, то обязательно споткнулся бы об его ноги. Но, слава богу, они сидели в самом хвосте автобуса.  В тусклом полумраке заднего ряда, из-за закрытых штор, его физиономия выглядела раздражающе спокойной, отчего Хаас внутренне ощетинилась. Принимать чужую помощь, тем более такую… двусмысленную, было выше её сил. — Во-первых, ехать меньше получаса, потерплю, — резко буркнула она, показательно скрестив руки на груди и отвернувшись к окну. — А во-вторых… я как бы не в том положении, чтобы такое делать. Петя от такого даже завис на секунду. Уже привыкший к прямоте девушки, такое слышать ему было немного странно, потому что Влада намёки не любила. Она сама их всегда очень плохо понимала, за что потом огребала, поэтому и остальных она мучить не любила, говоря всё в лоб.  — В смысле – не в том положении? — искренне не понял Петя, слегка нахмурившись. — Ты беременна?  Влада резко повернулась к нему всем корпусом. Её взгляд, прямой и по-зимнему холодный, сейчас мог бы заморозить обшивку этого автобуса. Петя чуть съёжился, действительно не понимая, в чём дело.  — Петь, кто я тебе? — внезапно спросила она. Гуменник от неожиданности резко повернул голову к ней. Вся его сонная расслабленность испарилась за долю секунды, он недоуменно уставился на неё, пытаясь сообразить, с чего вдруг прилетел такой допрос. — Эм-м… А разве не очевидно?.. — пробормотал он, слегка растерявшись под таким напором. — Нет, Петь, не очевидно, — голос её был слишком серьёзным. Она не собиралась облегчать ему задачу или переводить всё в шутку. На самом деле, Пете внутри очень нравилась эта её черта – абсолютная, иногда даже пугающая прямота. То, что она не стеснялась говорить об этом в лоб, не крутила мысленные кружева и не ждала, пока он сам как-нибудь догадается по выражению её лица. Ну, точнее, изначально она и пыталась намекнуть, но, видя, что он её не понял, решила помочь. Нагрузить его недомолвками, чтобы он завис, а потом обижаться, что он ничего не понимает, в её планы не входило. И вообще, если быть честным, она была полностью права – они ни черта нормально не обсудили. Всё катилось само собой, какими-то урывками между льдом, перелётами и Сочинским дурдомом, а чётких границ никто так и не провёл.  Петя пару секунд помолчал, собирая мысли в кучу, а потом сел чуть ровнее и резко спросил, заглядывая ей прямо в глаза: — Вла, я тебе нравлюсь? — Да, — ответила она участливо, без секундного колебания. Такая направленность в диалоге ей понравилась.  — Супер! А ты нравишься мне. Удивительно, правда? На эту реплику Пети Влада только показательно закатила глаза. Но Гуменник уже не улыбался. Он перехватил её ладонь, сжав пальцы намного крепче, и продолжил: — Ты бы… хотела, чтобы мы официально стали парой?  Напряжение, которое Хаас привычно носила в себе, наконец-то сошло на нет. Плечи девушки заметно расслабились, опустившись на пару сантиметров. Походу, для её повёрнутого на жёстком контроле мозга было действительно жизненно важно, чтобы они заявили об этом прямо здесь и сейчас. Ей до смерти не хотелось когда-нибудь потом, посреди сезона, вляпаться в одну из тех классических, сопливых историй, которыми так любили делиться девчонки в раздевалке. Все эти драмы с недомолвками, когда в один прекрасный день парень включает заднюю и начинает мямлить: "Ну, я тебе вообще-то ничего не до-о-олжен, мы же официально не в отноше-е-ениях, я думал, это просто лёгкая интри-и-ижка на сборах…". Нет уж, Хаас такое не устраивает. Есть статус – замечательно, нет статуса – нехуй тратить её время. Но увидеть, как этот интеллигентный мальчик из хорошей семьи сейчас сидит перед ней с пунцовыми ушами и ждёт вердикта, было слишком сильным искушением, чтобы не поиздеваться. Нет, в её понимании, над таким шутить было нельзя, девушка лишь хотела чутка наказать за его редкую недалёкость. Влада нарочно сделала самое угрюмое лицо, на какое только была способна, хотя внутри губы так и норовили расползтись в глупой, нетипичной для неё улыбке. — Даже не зна-а-а-аю, — протянула она, глядя куда-то в район его криво застёгнутого рюкзака и изо всех сил стараясь удержать маску полного безразличия. Петя её актёрских талантов не оценил. Его брови недовольно поползли к переносице, возвращая ему снова насупленный взгляд. Он протянул руку и довольно ощутимо ущипнул её за предплечье прямо через плотную ткань кофты немецкой сборной. Влада мазнула ладонью по его руке, сбивая его пальцы, и уже абсолютно серьёзно, без дурацких интонаций, посмотрела ему прямо в глаза: — Да. Хочу.  Гуменник как-то сразу обмяк, шумно и облегчённо выдохнув, будто только что защитил диплом, а не просто получил согласие от угрюмой девчонки на заднем ряду дребезжащего автобуса. На его лице проступила дурацкая, абсолютно счастливая улыбка, из-за которой он сразу стал выглядеть лет на пятнадцать. Сейчас, зайти дальше, чем сжимание её ладони в своей, было невозможным – спереди сидели юниоры, которые при любом удобном случае разнесли бы эту новость по всему катку быстрее, чем спортивные паблики, да и Морошкин на переднем сиденье явно держал ушки на макушке. Вместо этого Петя просто снова притянул её к себе, но уже как-то совсем по-другому, по-хозяйски уверенно. Он обхватил её за плечи, вынуждая Владу окончательно устроиться у него под боком. Его длинные пальцы переплелись с её пальцами, и в этот раз он сжал её ладонь так крепко, что костяшки побелели. Немка уткнулась носом в его плечо, прикрывая глаза.  Недолго они в таком положении ехали, девушка отстранилась и без предупреждения развернулась на своём сиденье боком. Простым, грубоватым движением подтянула колени к груди, а в следующую секунду без лишних церемоний плашмя закинула обе свои ноги прямо Пете на колени. Сделала она это весомо, по-хозяйски, вообще не заботясь о том, чтобы это выглядело как-то изящно или аккуратно. Петя от такого внезапного порыва аж дёрнулся, в то время как Влада даже бровью не повела. Она поудобнее упёрлась спиной в прохладный пластик у окна, пожимая плечами.  — Что? Ты сам предложил, а теперь… моё положение позволяет мне согласиться. До его профессорской башки, привыкшей к сложным логическим цепочкам, не сразу дошло, как быстро она повернула его же собственные слова против него. Но когда дошло, вся его напускная строгость окончательно рухнула. Он тихо рассмеялся, качая головой. Да, такая Влада ему определённо нравилась.  — Позволяет, значит? — сдерживая смешок, переспросил он. — Позволяет, — отрезала Влада, закрывая глаза. Но, быстро оклемавшись, она уже не так уверенно сказала, — Но если неудобно, я уберу.  Она уже дёрнула коленями, готовая забрать ноги назад и снова свернуться калачиком на своём сиденье, лишь бы не казаться навязчивой. Петя эту паническую суету просек моментально. Его улыбка стала шире, но как-то мягче, вообще без издевки. Он среагировал быстрее, чем она успела полностью убрать ноги – перехватил её за щиколотку, аккуратно, вполне ощутимо усаживая обратно на свои колени и не давая сбежать. — Оставляй давай свои длинные ноги, нормально всё, — продолжал улыбаться он. — Мне вообще не мешает. Влада облегченно вздыхает, когда вытягивает ноги и кладет на Петю. Напряжение, стягивавшее икры тугой, судорожной хваткой, начинает медленно, капля за каплей, отпускать. Откидываясь головой на неудобную пластиковую спинку кресла и прикрывая глаза, чувствует, как горячая волна чужого тепла пробивается сквозь слои ткани.  Куда деть свои руки Петя не знал, на весу их держать было неудобно, и единственным выходом оставалось опустить их на ноги девушки. Левую руку он полностью положил на голень, ладонью невольно обхватывая лодыжку. Держа телефон в правой руке, он опёрся лишь локтем, отмечая, что ему стало удобнее и ещё непонятно, кто из них играет роль подставки. Выражение лица Влады не поменялось, хотя она не спала, несмотря на закрытые глаза. Сам он сейчас заснуть боялся, потому что ехать им недолго, а значит, в автобусе он выспаться не успеет, и расталкивать его при прибытии будет трудно.  — Можешь сильнее вытянуть, видно не будет, — прошептал Петя. Несмотря на вольность действий немки, она напоказ это всё выставлять не хотела, и периодически оглядывалась, чтобы их в таком положении никто не заметил.  Она продвинула ноги чуть дальше, устраиваясь ещё удобнее, и Петя в ответ на это движение лишь плотнее обхватывает ладонью её щиколотку, удерживая, чтобы она не соскользнула.  Было до безумия странно ощущать под своими лодыжками твердые, надёжные ноги Гуменника. Владислава Хаас, которая обычно шарахалась от любых тесных контактов и выстраивала вокруг себя глухую трёхметровую стену с колючей проволокой, сейчас добровольно развалилась на чужих коленях. В голове лениво шевелилась мысль, что это выглядит максимально не по-канону, но официальное заявление её успокаивало. Ей вообще нравилось, что он не отпускает никаких двусмысленных комментариев и даже не смотрит на неё, избавляя от необходимости как-то оправдываться. Его ладонь, оставшаяся лежать на её голени, ощущается тяжёлым, заземляющим грузом. Через пару минут, когда автобус в очередной раз трясёт на стыке дорожных плит, его пальцы слегка смещаются выше, к зажатой камбаловидной мышце, и мягко, едва заметно сжимают её через плотную ткань штанов, чтобы она не упала.  Петя сидел, откинув голову на жёсткий пластиковый подголовник, и чувствовал, как от долгой неподвижности начинает потихоньку затекать поясница. Втиснуться с его ростом на заднее сиденье автобуса и так было той ещё задачей, а теперь, когда на его коленях лежали ноги Влады, шевельнуться стало вообще невозможно. Он мог, конечно, сдвинуть её ноги, но не хотел. У него самого никогда не было животных, но интуитивно он сравнивал именно с тем чувством, когда на тебя садится твоя кошка и засыпает, а тебе хочется её убрать, потому что неудобно, но ты этого не делаешь, потому что это твоя любимая кошечка и её сон дороже твоего комфорта. Петя даже задумался, а если на Владу так ложится Босс, она его спихивает или не беспокоит? В общем, по всем законам физики и элементарного анатомического комфорта, ему должно было быть неудобно. Но его мозг сейчас выдавал какую-то сбойную, абсолютно нелогичную информацию: Пете было хорошо. Даже слишком. В темноте салона, под этот ровный, убаюкивающий гул мотора, до него только сейчас начало по-настоящему допирать. Не на уровне слов, которые они пять минут назад друг другу сказали, а как-то глубже, масштабнее. — «Мы вместе. Блять, мы реально теперь вместе.» У него теперь есть серьёзные отношения. Ну, точнее, их зачаток. И в комплекте к этому осознанию Пете вдруг стало откровенно, по-настоящему стрёмно. У него внутри даже дыхание на секунду перехватило, а в груди разлился какой-то холодный, липкий страх. Потому что ни хера он не умел в этих серьёзных отношениях. У него их, если по-хорошему, никогда и не было. Из-за большого спорта вся его личная жизнь всегда шла по одному известному адресу. Почти всё его сознательное детство и юность сжирали тренировки. Он просто физически не понимал, как это – совмещать каторжную пахоту на катке, учёбу в университете и нормальную жизнь с кем-то вдвоём.  Все его редкие, корявые попытки завести отношения с девушками раньше оборачивались одним и тем же эпичным провалом. Девчонки быстро уставали от того, что его никогда нет рядом, что в его расписании на первом месте всегда стоит лёд, а на звонки и сообщения он может не отвечать по двенадцать часов просто потому, что после убойных нагрузок доползал до кровати и отключался, не успев даже раздеться. Ему высказывали претензии, на него обижались, называли сухим и бездушным, а он просто разводил руками, потому что не знал, как разорваться. В итоге всё закономерно летело к чертям, и Петя уже давно мысленно поставил на этой теме жирный крест, решив, что личная жизнь – это просто не его история. И вот, в его жизни появилась Влада. По сути, его собственная женская версия, только хуже. Намного хуже. Такая же нелюдимая, отстранённая, ни хера не разговорчивая и поехавшая на этом грёбаном спорте до беспамятства. И это, если быть до конца честным, пугало Петю до судорог в затылке. У него самого в башке хватало тараканов, а тут рядом устроился человек с целой армией таких же, только более агрессивных тварей. Он тупо смотрел перед собой, пытаясь понять в этой вязкой темноте: это вообще для них плюс или огромный жирный минус? Который перечеркнёт к чертям всё, ради чего они оба убивались на льду с самого детства. С одной стороны, тут и думать нечего – вроде как железобетонный плюс. Кому, как не ей знать, каково это – выползать со льда, когда у тебя ноги отваливаются, а в голове крутится одна-единственная мысль: сдохнуть прямо здесь или всё-таки доползти до раздевалки? Обычной девушке со стороны хрен объяснишь, почему ты после тренировки двух слов связать не можешь и тупо залипаешь в одну точку на стене. Владе не нужно будет разжёвывать, почему ты отменяешь прогулку по городу, и почему для тебя ходить много часов до самого утра и встречать вместе рассвет – вообще не романтично, потому что твоё уставшее тело требует отдыха после изнурительных тренировок. Она весь этот ад знала изнутри, сама в нём варилась с утра до вечера. Да и он сам прекрасно понимал, что у неё на уме, когда после неудачной тренировки она сидит на скамье и смотрит в никуда. Не надо лезть с дебильными расспросами "что случилось?", достаточно просто оставить в покое и побыть рядом. В этом плане они понимали друг друга вообще с полуслова, на каком-то подкорковом уровне. А с другой стороны… вот тут и начинался самый мрачный загон, от которого Пете становилось не по себе. Если посмотреть на вещи трезво, без розовых соплей, то вырисовывался полный кошмар. Профессиональный спорт выжимал из них людей, оставляя только ходячие куски натянутых нервов. И если они оба будут постоянно на взводе, вечно взвинченные, уставшие, зацикленные на своих неудачных прокатах и вечных недокрутах, то как вообще удержать всю эту конструкцию на плаву? Когда у тебя самого крыша едет от прессинга и ответственности, внутри просто физически не остается ресурса, чтобы вытягивать кого-то ещё. Отношения – это ведь тоже работа, за них бороться надо, уступать где-то, сглаживать углы, тормозить вовремя. А как тут затормозишь, если Влада, со своими частыми срывами на соревнованиях, зацикленная исключительно на спорте, будет наверняка до пизды до этих компромиссов?  Они ведь оба эгоисты, повёрнутые на результате. Стоит одному из них сорвать прокат на важном старте – и привет. Дома начнётся настоящее пепелище, потому что один закроется в глухую раковину, а у второго просто не будет сил, чтобы эту раковину расковырять. Они же сожрут друг друга и глазом не моргнут, просто на автопилоте, сливая спортивный стресс в единственное доступное русло. Сезон-то олимпийский, ставки взлетели до небес, и им обоим сейчас явно должно быть не до отношений. Момент для личной жизни был выбран максимально дебильный и неподходящий. На носу Милан, и Петя прекрасно понимал, какой дикий, неподъёмный груз на него давит. Ему придётся ехать на эту Олимпиаду единственным нейтралом, под сумасшедшим прессингом, когда за каждым его выездом и каждым вздохом будут следить тысячи злых, оценивающих глаз. Ошибаться было нельзя вообще ни в чём. А у Влады ситуация была не легче. Она рвала жилы, уничтожала свои колени и связки ради одной конкретной цели – забрать две медали для сборной Германии. Но особенно принципиальным ей был личный турнир – она планировала вернуться из Пекина в самом худшем случае с серебром. По крайней мере, так она рассказывала в микст-зоне очень любопытным журналистам, но и Петя, и Фролова, и весь тренерский штаб знали, какая именно медаль ей нужна. Её федерация тоже ждала от неё многого, и спрос с неё был железный. Петя перевёл взгляд на её голени, которые до сих пор тяжело лежали у него на коленях. Его пальцы, неподвижно замершие на шуршащей ткани олимпийки, казались сейчас единственным, что удерживало их обоих в реальности. Влада во сне чуть шевельнулась, глубже зарываясь лицом в капюшон, словно пыталась спрятаться от этого тусклого, мёртвого света из окна. Она выглядела такой уставшей и одновременно жёсткой, даже когда спала. Петя сглотнул сухой комок в горле, чувствуя, как внутри разрастается липкая тревога. Тяжёлый гул автобусного мотора словно вбивал в голову одну и ту же навязчивую мысль, от которой невозможно было отмахнуться. — «Не испортим ли мы всё друг другу?», — Ответа у него не было.  Он принудительно заставил себя вынырнуть из мрачных мыслей, пока окончательно не загнал себя в тупик. В конце концов, если смотреть на вещи проще, в этом мире не только зло есть, не одно только дерьмо кругом происходит. Почему они обязательно должны сожрать друг друга в этой олимпийской гонке? Наоборот же, если отбросить панику, они смогут поддерживать друг друга, окружить заботой. Пусть своей собственной, корявой, без сопливых признаний, но зато честной. Кому, как не им двум, знать, когда нужно просто промолчать и принести человеку стакан воды после убойной тренировки? Они ведь знакомы целых восемь лет, шутка ли. С самого мелкого возраста на одних катках толкались, на одних сборах варились и по одним гостиницам мотались. Они видели друг друга в самых разных, порой откровенно паршивых состояниях. Петя знал, как Влада умеет замыкаться в себе и ненавидеть весь белый свет, когда тренировки не идут, а она видела его самого, когда он после травм едва ползал и не понимал, соберёт себя заново или нет. Они знали всю подноготную друг друга, всю ту изнанку, которую обычно тщательно прячут от чужих глаз за красивыми программами и натянутыми улыбками для болельщиков.  И сейчас, с осознанием этого, со всеми своими трещинами и тяжёлыми характерами, они друг друга не оттолкнули. Не оттолкнули, а только сильнее тянулись друг к другу. Хоть и в самом начале их знакомства они только и делали, что друг от друга отодвигались, сейчас они действительно оба выросли и перешагнули через ту яму вражды, в которой так долго находились.  Петя почувствовал, как дурацкое напряжение в шее наконец-то начало отпускать. Все олимпийские баллы, медали и прессинг – всё это будет потом.  Впереди, перекрикивая гул мотора, раздался зычный, хриплый голос Татаурова: — Так, народ, подъём, приехали! На выход с вещами, телефоны и сумки не забываем. Влада проснулась мгновенно, будто её током дернуло – сказывалась многолетняя привычка выключаться и включаться по щелчку пальцев на любых сборах. Она одним резким, почти паническим рывком убрала ноги с чужих коленей, поставила кроссовки на пол и сразу принялась судорожно поправлять съехавшее худи, возвращая себе привычный, ухоженный вид. Она даже не догадывалась, в какие мысли был погружен Гуменник последние полчаса, пока её голова лежала у окна. Влада и близко не подозревала, какой экзистенциальный кризис Пете пришлось пережить в этой темноте, как он мысленно ахуевал от факта их отношений, мерил шагами олимпийский сезон и искренне боялся всё просрать из-за своей неопытности. Петя почувствовал, как с его коленей резко исчезло живое, плотное тепло, а ладони, которые до этого надёжно фиксировали её голени, сиротливо повисли в воздухе. Место, где только что лежали её ноги, моментально обдало прохладным воздухом из кондиционера. Он пару секунд сидел неподвижно, пытаясь быстро перестроиться обратно в реальный мир после своих тяжёлых загонов. — Нормально себя чувствуешь? — тихо спросил он, разлепляя пересохшие губы и стараясь, чтобы голос звучал повседневно. — Ага, жить можно, — буркнула Влада, поднимаясь.  Автобус окончательно заполнился шумом, шуршанием кофт и зевками сонных фигуристов. Вся глухая тишина, которая связывала их двоих на заднем сиденье, лопнула в одну секунду, не оставив и следа. Петя вздохнул, натянул капюшон и полез за вещами, мысленно заталкивая свои страхи куда-то поглубже. Разборки с будущим подождут. Пока он вёз свой чемодан до аэропорта, в его голову всё-таки одна мрачная мысль проникла: — «Вот бы мои опасения оказались напрасны…» **** — А ну сюда, — немка выцепила взглядом в толпе блондинистую голову и, поравнявшись, положила Ветлугину руку на плечо, заставляя обернуться к ней. Матвей сам понимал, что рано или поздно она к нему подойдёт, ну или спросит у Влада Дикиджи о вчерашнем. Сейчас, когда они оба находятся в аэропорту, замкнутом пространстве, просто так свинтить от неё не получится. — Я тебя слушаю, красавица, — обольстительно улыбнулся парень, словно и не было вчерашнего эпичного завершения вечера прыжком в воду. — И что вчера ты устроил? — А что было вчера? — прикинулся дурачком Матвей, в то время как глаза девушки опасно сверкнули, — ты красивая девушка, я уверен, что отбоя от парней у тебя нет, так что не вижу смысла удивляться или злиться. Его слова звучали как насмехательство над ней, потому что правдой его слова назвать было трудно. Потому что всех парней, что с ней заигрывали в этой жизни, можно было пересчитать по пальцам одной руки, куда входили Матвей, Матиас, возможно Петя и тот амбал из Москвы, который звал её порезвиться втроём с его пассией. — Матвей, дураком не прикидывайся. Для чего ты это всё делал? Очевидно же, что не для того, чтобы затащить меня в постель. Парень всё также улыбался, на ходу придумываю новую порцию флирта, чтобы поддержать образ, но, видя недоверчивое лицо немки, он понял, что врать сейчас – не лучший вариант. — Оке-е-е-ей, ты меня раскусила, — он поднял свои ладони в знак поражения, — Влад любезно мне поведал о вашей сложной лав-стори и я решил помочь. Девушка поджала губы и кивнула, намекая на продолжение. — Ну и я хотел вывести Петруччо на ревность, чтобы понял, что может и потерять свою длинноногую красавицу. Правда… — Матвей сконфуженно почесал голову, рассказывать это всё было немного неловко, — Я не ожидал, что он… ну… не ревнивый, я то думал, он меня там чуть ли не на дуэль вызовет. И жаль, что это всё вылилось в то, что было. Но я рад за вас! Матвей снова улыбнулся, но на этот раз уже искренне и добродушно. Он похлопал Хаас по плечу и хохотнул: — Но вы стóите друг друга! Одному пофиг, что его потенциально девушку уводят, другая от ухажера прыгает в воду… Я даже не понимал, что чувствовал, когда этот стратег прыгнул за тобой. Вроде, не заболели. И… у вас сейчас всё хорошо? — Да, — девушка даже не задумалась. Всё протекало действительно лучше, чем… могло быть. — Кла-а-а-асс, — Ветлугин поднял пальцы вверх. Уточнять было бессмысленно, для него было очевидно, что девушка имела ввиду под этим "хорошо", — что бы вы без меня делали, сосунки. Уточнять, что у них с Владой разница меньше полутора лет, а Петя и вовсе его старше, девушка не решилась. Она попрощалась с ним и отошла, наконец, найдя для себя адекватное объяснение вчерашнему. **** Туалет в самолёте никто не любил, там всегда отвратительно пахло, и эти пугающие звуки при смыве навевали на навязчивые мысли, что Влада сейчас умрёт в туалете, как в том меме. Именно поэтому девушка потащила себя в туалет в аэропорту, чтобы этого не делать в самом самолёте. Люминесцентные лампы над длинным рядом зеркал горели тусклым, мертвенно-белым светом, от которого синяки под глазами после пятичасового сна ночью казались ещё темнее, а цвет лица – слегка зеленоватым. — «Надеюсь, Пете импонировала Фиона из "Шрека" в детстве». Влада стояла у крайней раковины, подставив ладони под ледяную струю автоматического крана. Вода приятно холодила кожу и немного приводила в чувство после душного салона автобуса. Народу вокруг почти не было, и Хаас искренне надеялась провести эти пять минут в относительной тишине перед тем, как штаб погонит всех в самолёт. Планы на тишину рухнули в ту же секунду, когда пластиковая дверь за её спиной с треском распахнулась, ударившись о резиновый ограничитель. В зеркале отразилась Вика Лабушева. Вид у неё был, мягко говоря, помятый и недовольный: волосы растрепались, глаза горели злым огоньком. С размаху бросив свою тяжелую дорожную косметичку на мраморную столешницу рядом с раковиной Влады, Вика уставилась на неё через зеркало и с ходу пошла в атаку: — Почему ты меня не разбудила? Ты же видела, что я не слышу свой будильник!  Немка спокойно нажала на дозатор с мылом, растерла густую пену между ладонями и только после этого, не меняя выражения лица, ответила: — А надо было? — сказала Влада, моя руки. Её голос прозвучал подчёркнуто ровно, без единой эмоции или тени оправдания. Она по-прежнему смотрела исключительно на свои пальцы под струей воды, полностью игнорируя чужую драму. Этот непрошибаемый пофигизм взбесил Лабушеву ещё сильнее. Она резко повернулась к Владе всем корпусом, сердито скрестив руки на груди и шумно дыша через нос. — Вообще-то, мы в одной команде! И жили, если ты не заметила, в одном номере! — выплюнула Вика, переходя на яростный шипящий шёпот, чтобы её не слышали заходящие в туалет редкие пассажиры. — Дикиджи с Гуменником ты, значит, пошла расталкивать, чуть ли не шнурки им там завязывала и чемоданы собирала, а мимо моей кровати просто взяла и прошла? Я из-за тебя чуть на автобус не опоздала! Представляешь, что бы со мной Николай Юрьевич сделал, если бы я в холл не выбежала?! Влада выключила кран, дождавшись, пока вода со щелчком перекроет струю. Выдернула один бумажный лист, затем второй. Медленно и методично принялась вытирать руки, по-прежнему оставляя бушующий рядом вулкан без должного внимания. Так хотелось ей ответить, так хотелось заставить её заткнуться!.. Но слова так и застряли в горле. Перед глазами с отчётливостью всплыло холодное, спокойное лицо Дмитрия Лабушева. Тот их недавний разговор до сих пор сидел под коркой ментальной занозой. Лабушев-старший тогда говорил тихо, почти ласково, но взгляд у него был как у могильной плиты. — «"Вы ведь не хотите, чтобы у ваших тренеров начались... сложности в диалоге с руководством?"», — эти слова Дмитрия до сих пор крутились в голове. За непослушание с ней церемониться не будут.  Влада сжала зубы так, что в ушах зазвенело. Внутри всё так и чесалось развернуться и выдать Вике, куда именно ей стоит пойти вместе со своим авторитетным папашей, но спортивная карьера, ради которой она пахала по шесть часов в день без выходных, была дороже секундного триумфа в туалете аэропорта. Как и карьера всех тех в штабе, которую она могла испортить, если ослушается этого грёбанного судью. Пришлось буквально наступить себе на горло. Она медленно, через силу выдохнула, подавляя вспышку чистой ярости. Пальцы, сжимавшие мокрое бумажное полотенце, побелели. Ей было абсолютно плевать на викины истерики. У Лабушевой в этой жизни вообще всегда все вокруг были виноваты: то лёд на тренировках слишком мягкий, то музыка на прокатах включилась на полсекунды позже, то теперь Хаас почему-то не сработала в качестве её личного бесплатного будильника. Закончив с руками, Влада аккуратно скомкала влажную салфетку в плотный шарик и точным движением забросила её в урну под раковиной. Только после этого она наконец соизволила повернуться к Вике лицом. — Во-первых, — сухо начала Влада, глядя на Лабушеву сверху вниз, — к парням меня отправил Морошкин. Во-вторых, я не будильник.  Конечно, Вика видела, как немка хочет приукрасить свои холодные слова парочкой матов и указать, по какому направлению должна уйти Лабушева. В её глазах промелькнуло торжество – Хаас не может ей ответить так, как хочет.  — Думать надо не только о себе, Хаас. Мы вообще-то из одного города летим, могли бы и по-человечески к сокомандникам относиться. Но тебе же на всех плевать, кроме себя.  — «Няню себе на сборы найми, раз в семнадцать лет проснуться сама по расписанию не в состоянии». Влада стояла неподвижно, глядя прямо перед собой на кафельную стену над раковиной. Лицо её превратилось в каменную, абсолютно непроницаемую маску. Ей стоило титанических усилий сейчас быть покладистой. Сердце колотилось в рёбра, как бешеное, но внешне она оставалась ледяным изваянием. — «Блядский Гуменник!»  Да, стараясь хоть на что-то отвлечься, она не придумала ничего лучше, как переключиться к основному источнику проблемы. Именно из-за него, из-за доброты Влада Дикиджи, ей сейчас было трудно молчать. Сказали бы ей об этом полгода назад, она бы точно посмеялась. Ну или промолчала бы, как ей было привычно. Эти двое не на шутку пошатнули её привычки и умение держать себя в руках. Раньше она бы на такие выходки со стороны наглой девчонки просто пожала плечами и промолчала бы. Но после всей этой романтической канители, молчать ей становилось всё труднее. Не только во время конфликта, но просто хотелось кому-то рассказать, как прошёл её день, как живёт Босс, как прошла тренировка. В общем, самообладание явно встало перед ней спиной.  — Я с тобой разговариваю, — недовольно дёрнула плечом Вика, которой явно не хватало ответной реакции для полного удовлетворения. — Или ты у нас теперь вернулась в своё старое отстранённое аутсайдерское состояние?  Хаас подошла ближе и посмотрела на неё сверху вниз, что на секунду внушило страх Лабушевой: разница в росте была колоссальной, Хаас была выше на целую голову. Она шумно выдохнула через нос и процедила сквозь зубы: — Если бы ты попросила – я бы разбудила. И, не дожидаясь ответа, толкнула тяжёлую дверь. Вылетев из дверей туалета, Влада была готова сломать пополам первую попавшуюся на пути пластиковую урну. Она резко повернула за угол, на ходу поправляя лямку сумки, и едва не вписалась во Влада Дикиджи. Дикиджи с максимально задумчивым видом изучал ассортимент вендингового автомата с кофе, ковыряя пальцем в кармане треников в поисках мелочи. Петя стоял рядом, прислонившись спиной к стене и лениво листая что-то в своём телефоне.  Увидев Хаас, Дикиджи тут же оживился и сделал шаг назад, оценив её выражение лица. — А ты чего с таким лицом каменным? — Влад заржал, убирая руки в карманы. — Молодость вспомнить решила, когда ты с таким же спокойным выражением лица готовила оладьи на даче у Петруччо? Лицо попроще сделай, а то таможенники на досмотре решат, что ты в ручной клади герыч везешь. Девушка ничего не ответила, стараясь совладать с эмоциями и, как минимум, не пнуть проходящего мимо незнакомого человека. Ей было чертовски обидно от того, что ей связали руки. С этой блядской семейкой в штабе, она уже не чувствовала себя в безопасности. Походу, только от их настроения зависело, выгонят Владу из штаба или нет. И от этого чувства, будто ты на минном поле, хотелось выть.  Она уже пожалела, что попросила Петю подождать её, потому что до ужаса хотелось проскочить и не говорить сейчас ни с кем. Не тут-то было. Петя, который до этого момента казался абсолютно погруженным в свой экран, среагировал мгновенно. Он убрал мобильник в карман, оттолкнулся от стены и в два шага перекрыл ей траекторию, бесцеремонно ухватив за локоть. — Вла, стой.  Влада дёрнула рукой, пытаясь высвободиться, но Петя вцепился мёртвой хваткой. Он внимательно всмотрелся в её бледное лицо, в плотно сжатые губы и ходящие ходуном желваки. Понятное дело, её фирменный покерфейс сейчас дал жёсткую осечку – слишком много эмоций пришлось запереть внутри под замком. — Что случилось? — спросил Петя уже тише, проигнорировав её попытку вырваться. Он вспомнил, что через несколько минут, как Влада скрылась в туалете, туда заскочила Вика, — С Лабушевой там пересеклась? — Ничего не случилось. Отпусти, — пробубнила Влада, отводя глаза в сторону светящегося табло с расписанием вылетов. Понимая, что сейчас немка на взводе, Гуменник последовал её примеру – помолчать. Он ещё секунду подержал Владу за руку, мягко погладив большим пальцем её запястье прямо поверх рукава олимпийки. Дикиджи их закрыл своим телом от остальных и, пока никто не видел, Гуменник быстро поднял её руки к своему лицу, и поцеловал в тыльную сторону ладони. Наконец, лицо девушки изменилось. Её брови немного взметнулись вверх, а на щеках проступил лёгкий румянец. Петя уже делал такое с ней единожды, но сейчас, находясь в статусе пары, это воспринималось совершенно по-другому.  — Ребята, посадка… — тревожить их Владу было очень неловко, но пришлось.  **** По закону клишированных фильмов, её место в самолёте было с Петей, что не было для неё удивлением, потому что многие спортсмены изначально знают, с кем они будут лететь. В прошлый раз она тоже об этом знала, когда спортсмены летели в Сочи, но желание поменяться местами с Колей Угожаевым возникло именно в аэропорту. Сейчас же, делать она этого не планировала.  Петя повернулся к Владе, и, дождавшись, пока мимо них прошагает бортпроводник, незаметно опустил ладонь на её колено. — Ну что, отпустило?  — Нормально всё, Петь, — Влада положила свою руку поверх его ладони, крепко сжав пальцы. — Просто… бесит эта манда ебучая.  Высказывание было достаточно смелым. Настолько смелым, что Петя начал оборачиваться, чтобы обладательница такого прозвища не была свидетельницей яркого жаргона его спутницы.  — В своей самой влажной фантазии я сношу кабину и ей, и её отцу. Но в туалете решила сдержаться.  — Горжусь тобой, Вла, — Петя негромко рассмеялся. — Растёшь в плане дипломатии. Глядишь, к чемпионату Европы вообще начнёшь со всеми вежливо здороваться. — Не наглей, Гуменник, — огрызнулась она, но на губах сама собой появилась нормальная, живая улыбка. — Мой лимит дружелюбия на этот год исчерпан на тебе.  Самолет уже набрал высоту, ровно гудя турбинами где-то над облаками. Пассажиры потихоньку расслабились: кто-то шуршал пакетами с едой, кто-то дремал. Влада откинула голову на небольшую подушку и скосила глаза в сторону другого ряда.  Влад Дикиджи сидел далеко от них, зажатый между каким-то грузным мужчиной и проходом, и за всё время полета не подал ни единого признака жизни. Для Влады, которая за время совместных сборов уже намертво привыкла к тому, что Дикиджи – это лютый, непревзойденный прилипала, способный достать мертвеца своими дурацкими шутками, комментариями и вечными попытками подшутить над ней и Петей, такое поведение было за гранью фантастики. То, что он вообще её не трогал, не оборачивался через три ряда и не строил дебильные рожи и не советовал ей резко засосать Гуменника, казалось чем-то невозможным.  Она повернулась к Пете, который в этот момент чистил свою галерею в телефоне.  — А чего Влад такой тихий?  Гуменник отвлёкся от экрана, и Влада заметила, как он чуть замялся. Ответ он явно знал, скрывать что-то смысла не было, поэтому Петя вздохнул и решил ответить честно: — Я ему сказал, что вчера было, и он решил, что беспокоить нас не очень хочет. Девушка задумчиво кивнула. Новость о том, что Дикиджи уже в курсе их ночных приключений и официального статуса, её почему-то не разозлила – в конце концов, эти отношения, по ощущениям, ему были нужнее, чем им двоим. У девушки даже возникало желание подойти к Владу, и сказать, что вообще её не так сильно интересует Гуменник, ей просто хотелось, чтобы Дикиджи прекратил их сводить. Но Гуменник её ещё как интересует, поэтому такие шуточки могли быть слишком аморальными.  — И как он отреагировал? — спросила она, подпирая щёку кулаком. — Да нормально, спокойно… **** — Да ну нахуй!  Влад уже протягивал Пете его бутылку пива, намереваясь такое отпраздновать.  Его красные и опухшие губы Влад заметил сразу, поэтому свой восторг он скрыть не мог.  — Я, блять, щас сюда Угожаева позову. И весь свой штаб, и Морошкина вашего! — голос Дикиджи был на грани крика, — я фразу "Хааменники канон" на каждом заборе вешать буду!  Ответить было трудно, сердце у него всё ещё колотилось где-то в горле после прощания с Владой, в голове шумел ночной прибой, а губы до сих пор горели от её покусываний. Он надеялся проскользнуть к своей кровати бесшумно, как тень, но встретил этот яростный, восторженный вопль соседа. — Дикиджи, блять, тише ты! — зашипел Петя, панически прижимая палец к губам и косясь на тонкую стену, за которой могли спать тренеры. — Ночь, весь этаж поднимешь! — Да мне похуй вообще! — Влад откинул бутылку и аж подскочил, бурно жестикулируя руками. — Гуменник, я готов тебе лично медаль вручить! За отвагу! Ты зеркало видел вообще? У тебя губы такие, будто ты банку варенья в одно жало заточил. Вы чё там, целовались или отбивались друг от друга? Хотя зная Владу, это могло быть одновременно.  Петя, чувствуя себя максимально неловко, прошёл к своей тумбочке и поспешно стянул толстовку, стараясь не смотреть на своё отражение в зеркале шкафа – он и без него знал, что выглядит сейчас как главный герой какого-нибудь подросткового ромкома, которого застукали родители. — Влад, хорош орать. Мы просто поговорили, — попытался съехать с темы Петя, укладываясь на кровать и натягивая покрывало до самого подбородка. От пива он предусмотрительно отказался, спать и так осталось совсем ничего, а после ещё одной бутылки он вообще не встанет утром. — И вообще, почему тебя мои губы интересуют? Ты что… из этих?  — Извини, я за Хааменников, а не за Гумеджи, — улыбался друг, — Ага, поговорили они, верю, — Дикиджи со смешком повалился обратно на свои подушки, закинув руки за голову. — Поговорили так, что у тебя до сих пор глаза в кучу не собираются. Ладно, живи. Рад за тебя, честно. **** Весь полет они действительно наглухо проспали, отключившись сразу после того, как самолет набрал высоту. Проснулись оба только от глухого, ощутимого удара шасси о посадочную полосу Пулково и занудного голоса командира корабля, объявившего, что в Санкт-Петербурге плюс семнадцать и лёгкий дождь. Привычная питерская серость за иллюминатором мгновенно вернула в реальность. Когда все вышли в зону выдачи багажа, на Владу навалилось то, чего она в тайне опасалась всю дорогу, пока они сонные тащились через терминалы. Прилетели. Всё, конечная. А что делать теперь? Замкнутое, безопасное пространство автобуса и самолета, где можно было безнаказанно сидеть в обнимку, закончилось. Они вернулись в свой родной город, где всё было подчинено жёсткому графику, тренировкам и куче условностей. Хуже всего было то, что жили они в совершенно разных районах. И что теперь – им нужно прямо сейчас вот так просто взять, развернуться и разойтись по своим норам, как будто между ними ничего не изменилось? Судя по тому, как Петя затормозил прямо посреди зала, крепко сжимая ручку своего многострадального, наспех застёгнутого чемодана, он сам толком не понимал, как себя вести. Он завис, растерянно глядя на скользящие по ленте сумки, и в его глазах со всей очевидностью читалась та же самая мысль: "И как нам теперь прощаться?"  У Влады внутри на секунду полыхнуло отчаянное, абсолютно нерациональное желание нарушить все свои правила. Ей безумно хотелось сказать: "Поехали ко мне". Слова уже едва не сорвались с языка, но логика и дурацкое чувство неловкости вовремя перекрыли кислород. Она представила, как Петя, уставший до полусмерти после сборов и перелёта, будет тащиться с этим неподъёмным, кривым баулом через весь город только ради того, чтобы побыть с ней несколько часов перед утренней тренировкой. Ей показалось это эгоистичным и каким-то слишком навязчивым. Хаас не привыкла никого ни о чем просить, а уж тем более заставлять человека мотаться из-за неё с вещами. Поэтому она затолкнула это желание поглубже, промолчала и просто молча пошла к выходу. Когда они вышли на улицу, то уже заметили остальных спортсменов в машинах такси, а Дикиджи, подмигнув им на прощание, как раз захлопывал дверь. За какие-то пару минут улица опустела. Все разъехались. Влада осталась стоять у края тротуара, вдыхая сырой, пахнущий бензином и мокрым асфальтом воздух. Петя повернулся к ней всем корпусом, заставляя Владу тоже развернуться. — Тогда до завтра, Вла?.. — негромко, с лёгкой заминкой спросил он, всматриваясь в её лицо. — До завтра, — так же тихо ответила она, чувствуя, как внутри всё сжимается от глупой, щемящей тоски перед неизбежной разлукой на целую ночь. Оглядевшись вокруг и заприметив, что людей рядом нет, – все уже успели покинуть аэропорт, – и сделал шаг к Владе, сокращая несколько сантиметров расстояния, что еще оставались между ними, и потянул её за руку чуть на себя. Его высокая фигура полностью закрыла её от промозглого питерского ветра.  Он наклонил голову, и Влада почувствовала на своем лице его ровное, тёплое дыхание. В следующую секунду его губы коснулись её губ. По ощущениям, Влада весь день только этого и ждала. Поцелуй был невероятно, запредельно нежным – медленным и очень чутким, словно Петя пытался запомнить каждую физическую деталь её лица. Его губы, слегка сухие, мягко прижались к ней, мгновенно согреваясь от этого контакта.  Он действовал без малейшего напора: сначала коснулся её верхней губы, очерчивая её контур, затем чуть плотнее перекрыл нижнюю, деликатно сжимая её своими губами. Влада замерла, шумно выдохнув ему в приоткрытый рот, и закрыла глаза. Вся её привычная отстранённость, вся злость, вызванная Лабушевой, растворилась в этом тепле. Она послушно ответила на его движение, мягко подаваясь вперёд и немного приподнимаясь на цыпочках, чтобы ему было удобнее. Девушка ему как-нибудь потом скажет, насколько же её раздражают его нью роки, из-за которых ей и надо к нему тянуться наверх. Её губы расслабились, отвечая на его неторопливый, ласкающий ритм. Петя мягко углубил поцелуй, его язык едва ощутимо, кончиком, мазнул по внутренней стороне её губы, заставляя Владу судорожно сжать его пальцы в своей руке. Свободной рукой он аккуратно коснулся её шее чуть ниже уха, и его теплые пальцы уловили, насколько же сильно у неё скаканул пульс.  Её руки поползли вверх по его груди, скомкали ткань футболки на плечах, а потом она просто обхватила его за шею, притягивая к себе так сильно, будто боялась, что её сейчас от него заберут.  У Пети внутри уже натурально всё плавилось от этой её неожиданной, глухой податливости. Он вел ладонями по её бокам, чувствуя сквозь куртку, какая она на самом деле сухая и жесткая, несмотря на её вечные загоны по поводу веса. Мышцы лица, шеи, ладони – всё вибрировало от этой осязаемой, запредельной нежности, в которой не осталось места ни страху, ни недомолвкам. Когда Петя медленно, нехотя отстранился, его губы еще пару секунд влажно скользили по её губам, словно он никак не мог заставить себя прервать этот контакт. Он открыл глаза, тяжело дыша, и посмотрел на неё потемневшим, затуманенным взглядом. Влада стояла чуть растрепанная, с покрасневшими, припухшими от поцелуя губами и прерывисто дышала ему в грудь. — Теперь точно до завтра, — шепнул он, с трудом отпуская её руку.  **** Всю дорогу до дома немка молча залипала в окно. Заснуть больше не получалось – в голове, как в испорченном калейдоскопе, крутились события последних суток. Мелькало самодовольное личико Лабушевой в туалетном зеркале, и пальцы Влады сами собой сжимались в кулаки. Хотя увидеть её в своём сне она бы хотела. Хотела отметелить её, бросить через прогиб, заставить извиняться… — «Ничего, сука, тебе международка никогда не светит», — зло думала она.  Но потом мысли плавно, против её воли, соскальзывали на Гуменника. Влада коснулась пальцами своих губ, которые до сих пор слегка покалывало от его недавних прикосновений. Теперь они официально вместе. Смешно и дико. Человек, которого она еще полгода назад искренне считала заносчивым снобом и главным раздражителем на льду, теперь имел полное законное право щипать её за руки и целовать посреди Пулково. Внутри от этой мысли поднималось странное, глухое тепло, начисто выжигающее остатки утренней злости. Минут через сорок такси наконец затормозило у её многоэтажки. Влада расплатилась, подхватила сумку и бегом, прикрывая голову от дождя, бросилась к козырьку подъезда. Дома её встретила оглушительная, глухая тишина пустой квартиры. Влада повернула ключ в замке, толкнула тяжелую дверь и шагнула в темный коридор, пахнущий родным теплом, чистым бельем и лёгким ароматом кошачьего корма. Она едва успела сбросить кроссовки и поставить сумку на пол, как из темноты комнат послышался знакомый тяжёлый и ритмичный топот. Было ощущение, будто к ней бежит не мелкий домашний зверь, а как минимум небольшой упитанный поросенок. Через секунду у её ног материализовался Босс. Он не виделся с хозяйкой почти три недели, пока она пахала на сборах, и его терпение явно лопнуло. Кот остановился прямо перед ней, смешно растопырив толстые лапы, задрал круглую голову с намертво прижатыми к черепу маленькими ушками.  — Привет, родной, — устало улыбнулась Влада, опускаясь перед ним на корточки прямо в куртке. Босс дважды приглашать не заставил. Этот угольно-черный кусок шерсти мгновенно растерял всю свою напускную строгость. Кот с разбегу боднул Владу твердым лбом прямо в колено, а затем принялся неистово, со всей дури тереться плотными, тяжелыми боками об ее штаны. Его густая, набитая шерсть с плотным подшерстком, похожая на дорогой бархат, сразу начала оставаться на ее одежде, но Владе было абсолютно плевать. Она запустила обе ладони в его толстые кошачьи щеки, сминая их и заставляя кота смешно щурить огромные янтарно-желтые глаза. Он заурчал так громко и хрипло, будто внутри него работал старый дизельный трактор. Звук был настолько низким, что вибрация передавалась Владе через пальцы прямо в суставы. — Класс, теперь у меня двое мужчин, которые терпят меня любой… — прошептала Влада с привычной грубоватой нежностью, утыкаясь носом в его тёплую, пахнущую сухим кормом макушку между маленьких вислоухих ушей. Босс встал на задние лапы, упершись передними толстыми лапищами Владе в бедро, как бы намекая.  — Всё, хорош, — хмыкнула Влада, аккуратно перехватывая его под толстое пузо и поднимая на руки. Он моментально обмяк на её руках, свесив лапы и длинный толстый хвост, продолжая оглушительно тарахтеть ей прямо в ухо. Держа эту черную махину на плече, Влада потащилась на кухню – выполнять свой главный хозяйский долг. Только сейчас, слушая мерное урчание Босса и наполняя его миску, она окончательно поняла: она дома. И всё будет нормально, как минимум до завтрашнего дня.