Buddha Flower

Тишина главного двора после завтрашнего хаоса давила. Слова Тэхёна 'Не делай так больше. Пока не поймешь… что это значит' горели в уме Чонгука, смешиваясь с теплом от его прикосновений. Но понимание не приходило. Только путаница и щемящее чувство в груди. Он вспомнил страшные истории Чимина о Западном Дворе, старом, полуразрушенном храмовом здании, отгороженном высокой стеной с единственными, всегда запертыми воротами. — Там живут Кальма и Торнадо!... – шептал Чимин, округляя глаза. — Не псы, а исчадия ада в собачьем обличье! Ростом с теленка, клыки как кинжалы! Юнги-сён выкормил их из щенков на мясе предателей! А Сокджин подкармливает неудачными блюдами, отчего они стали еще злее! Рвут любого, кто сунется без Юнги или Сокджина! Только они могут их утихомирить!... Чонгук не верил в исчадий ада. Но верил в свою тоску. В запретном месте, думал он, наверняка есть старые библиотеки. Книги, которые Тэхён ему не показывал. Может, там ответ? Ответ на вопрос, почему его сердце бьется так странно, почему тепло Тэхёна стало для него воздухом. Он подождал, пока Тэхён углубится в беседу со старшими монахами. Пробрался к высокой, мшистой стене Западного Двора. Запертые ворота были массивны, но ветхи. Внизу, у основания, зияла дыра, прикрытая густым кустарником – след времени и проделки любопытных енотов. Чонгук, маленький и гибкий, протиснулся внутрь. Тишина здесь была иной. Гнетущей. Запах сырости, плесени и… чего-то звериного. Двор зарос бурьяном. Посреди него стояло само здание, небольшой, но некогда величественный храм, теперь с проваленной крышей, забитыми досками окнами и трещинами на стенах. Чонгук сделал шаг. Рык. Низкий, вибрирующий, исходящий из самой земли. Из тени колоннады вышли...они. Кальма и Торнадо. Чимин не соврал про размер. Мастифы? Волкодавы? Нечто среднее. Шерсть грязно-серого и бурого цветов, свалявшаяся. Глаза – желтые угли в глубоких глазницах. Клыки обнажились в беззвучном оскале. Они двигались бесшумно, как призраки, расходясь, чтобы окружить. Рык нарастал, превращаясь в гул, от которого дрожала земля под ногами Чонгука. В их позах читалась смертельная уверенность хищников, охраняющих логово. Ужас сковал Чонгука ледяными клещами. Он замер. Мысли о книгах испарились. Остался только первобытный страх. Он зажмурился, ожидая удара. Но удара не последовало. Рык внезапно смолк. Чонгук открыл глаза. Псы стояли в двух шагах. Головы опущены, носы трепетно втягивали воздух. Желтые глаза смотрели на него не со злобой, а с… недоумением? Смущением? Один из них, Торнадо, сделал шаг вперед, осторожно, как по тонкому льду. Его холодный, мокрый нос ткнулся в ладонь Чонгука, замершую в воздухе. Не кусал. Нюхал. Долго. Глубоко. Потом издал короткий, тихий звук – не рык, а скорее… сдавленный стон узнавания? Кальма подошел ближе, тоже обнюхивая воздух вокруг него, его могучий хвост чуть дрогнул, как прутик на ветру. Они отступили. Не развернувшись, а пятясь, не сводя с него глаз. Потом разошлись в стороны, освобождая путь к темному зеву открытых дверей главного зала. Приглашение? Испытание? Чонгук, дрожа всем телом, но движимый необъяснимой силой, переступил порог. Внутри царил полумрак и разруха. Огромная статуя Будды в позе лотоса, когда-то позолоченная, теперь была покрыта пылью и паутиной, ее лицо почти скрыто тенью. Лучи света пробивались сквозь дыры в крыше, освещая клубящуюся пыль. Воздух был тяжелым, священным и бесконечно печальным. Чонгук подошел к подножию статуи, чувствуя странную слабость. Его колени подогнулись. Он сел на рассыпавшийся ковер перед Буддой, спиной к холодному камню пьедестала. Усталость и нахлынувшие эмоции сомкнулись над ним черным покрывалом. …Тепло. Как солнечный свет на лепестке лотоса. Голос. Неземной, знакомый до боли в самой глубине его существа, но услышанный впервые. – Сын мой… Чонгук стоял не в руинах, а в сияющем пространстве без границ. Перед ним была не каменная статуя, а он. Будда. Лик его был непостижим, но излучал безграничную любовь и печаль. – Ты забрел далеко, маленький цветок. Ищешь ответы в пыли прошлого, когда они живут в твоем сердце. Чонгук хотел говорить, спросить о Тэхёне, о странном тепле, о страхе, но слова застряли. Будда понимал и без слов. – Любовь… – Голос прозвучал как колокол, чистый и ясный. –Ты спрашиваешь, грех ли она? Оковы ли? Нет, сын мой. Любовь это дыхание вселенной. Сострадание, ее высшая форма, но не единственная. Путь к Просветлению это не путь отвержения чувств, а путь их понимания, их очищения, их возвышения... Образ Тэхёна всплыл перед внутренним взором Чонгука: его сильные руки, несущие его; его спина, защищающая от мира; его глаза, полные немой заботы в утреннем саду. – Видишь? Тепло в груди, страх потерять… Это не грех. Это связь. Живая, трепетная. Буддизм не тюрьма для сердца, а свобода от омрачений: гнева, зависти, привязанности к иллюзиям. Но чистая любовь, забота, преданность… они не омрачение. Они свет. Будда протянул руку. Не руку, а сияние, коснувшееся груди Чонгука, где горело чувство к Тэхёну. – Если твое сердце избрало его… если в нем живет ответное тепло, чистое и искреннее… то иди к нему. Не со страхом, а с доверием. Будь рядом. Не как цветок в стеклянной колбе, а как человек, дарящий и принимающий любовь. Это и есть твой путь здесь и сейчас, сын мой. Помни: я создал тебя не для отречения, а для любви. Сияние начало меркнуть. Голос удалялся: Проснись. Он ищет тебя… Чонгук вздохнул, как будто вынырнув из глубин океана. Он лежал на боку у подножия статуи. В глазах стояли слезы – не страха, а облегчения и странной радости. Голос Отца… Наставление… Разрешение… – Ч-Чонгук!... Голос, сорванный, хриплый, полный такого ужаса и отчаяния, что стены старого храма, казалось, содрогнулись. В дверях, залитый лунным светом, стоял Тэхён. Его лицо было белее известки, глаза – огромные, темные впадины ужаса. Дыхание срывалось. Он выглядел так, будто пробежал сквозь все круги ада. За его спиной маячили фигуры Юнги и Сокджина. – Чонгук! – Тэхён бросился вперед, не обращая внимания на руины, на пыль. Он упал на колени рядом, его большие руки схватили хрупкие плечи, переворачивая Чонгука на спину. – Ты… ты жив? Говори! Ради всего святого! – Его пальцы дрожали. В его глазах стояла паника, которую Чонгук никогда не видел, даже когда он вытаскивал его из пруда. Это была паника потери. Абсолютной. – Я… я здесь, – прошептал Чонгук, пытаясь улыбнуться. – Я в порядке, Тэхён-щи. Тэхён просто смотрел на него, не в силах вымолвить слово. Он прижал лоб ко лбу Чонгука, его дыхание было горячим и прерывистым. Казалось, он пытался убедиться, что это не мираж. Его тело трясло. Сзади раздался визгливый голос Сокджина: – Кальма! Торнадо! Вы безмозглые твари! Это же мой ребёнок!...мой ребёнок! – Он яростно швырял в сторону псов, стоявших в тени колонн, огромные куски мяса, похоже, те самые 'неудачные блюда'. – Жрите! Жрите и не смейте даже смотреть в сторону моего мальчика!... Юнги, невозмутимый как всегда, сидел на корточках между псами. Одной рукой он крепко держал за ошейник Кальму, другой гладил Торнадо по могучей шее. Псы, облизываясь после мяса, мирно посапывали, глядя на Сокджина с глуповатым обожанием. Никаких признаков 'исчадий ада'. – Спокойно, Сокджин-хён, – ровным голосом произнес Юнги. – Они его не тронули. Чуют. Знают. Но Тэхён не слышал. Он поднял Чонгука на руки, прижимая к груди так крепко, что тому стало трудно дышать, но так нужно, так безопасно. Он нес его прочь из руин, прочь от псов, прочь от страха. Его шаги были быстрыми, решительными. В его глазах еще стоял ужас, но теперь в них появилось и что-то новое. Нежность? Огромное, немое облегчение. И вопрос. Миллион вопросов. Чонгук обнял его за шею, прижавшись щекой к грубой ткани рясы. Он не видел, как Сокджин тыкал пальцем в довольных псов, как Юнги поднялся и последовал за ними с привычной сдержанностью. Он чувствовал только крепкие руки Тэхёна, его бешеное сердцебиение под щекой и эхо слов Отца в своей душе: 'Иди к нему. Будь рядом.' Путь домой был тихим. Только тяжелое дыхание Тэхёна и шелест его шагов. Но для Чонгука это был самый громкий звук на свете. Звук его спасения. Звук его разрешенного будущего. И он крепче прижался к тому, кто был его миром. Его теплом. Его любовью.