Беспредел носорогов

      Пропасть. Сначала я ощутил именно ее – бездонную, всасывающую в себя свет и звук, окаймляющую клочок камня, ставший моей вселенной. Казалось, сама земля отвернулась от меня, выплюнув этот утес в черное нутро мира. Я, Тай Лунг, чье имя когда-то заставляло трепетать Долину Мира, чье тело было гимном силе и ярости, теперь – лишь искривленная тень, прикованная к скале посреди вечности. Тюрьма. Это слово слишком мелко, слишком по-человечески для места, созданного явно с участием богов или демонов. Оно не было построено; оно было высечено из самой сути отчаяния, специально для меня. Единственного узника. Вечного узника. Осужденного не судом, но страхом. Страхом перед той мощью, что дремала в моих жилах и что они, жалкие обитатели Долины, осмелились назвать жестокостью. Ах, если бы они знали истинную природу жестокости! Она не в ударе лапой, не в сломанной кости. Она – в этом.       Воздух был тяжел и влажен, пахнул вековой плесенью и чем-то невыразимо древним, каменным. Свод пещеры терялся где-то вверху, в непроглядном мраке, словно небо ада. А по краям пропасти, словно гнилые зубы, торчали вышки. На них – они. Носороги. Армия тупой, бронёй обтянутой плоти под началом Вахира. Их выбрали за силу? За непреклонность? Нет. Их выбрали за отсутствие души. В их маленьких, глубоко утонувших в складках кожи глазах не было искры мысли, лишь тупое отражение факелов, да жадный, животный огонек. Они были идеальными тюремщиками – нелюдями в буквальном смысле, машинами из мяса и рога, лишенными малейшей щели для сострадания. Но именно в этой машине таился изъян, роковой и отвратительный. В них клокотала нерастраченная, звериная похоть, не находившая выхода в каменном чреве этой гробницы. И я… я стал этим выходом. Невольной мишенью. Жертвенным агнцем, прикованным к алтарю их низменных инстинктов.       Панцирь сковывал. Черепаший, древний, пахнущий морем и смертью. Его приковали ко мне, к моей спине, к моим бокам – холодный, неумолимый саркофаг из кости. Иглы. Тонкие, как змеиные клыки, впились в мою плоть там, где сходятся мышцы, нервы, воля. Не боль, нет. Это было хуже. Расслабляющий яд, проникающий в самую сердцевину моего существа, разжижающий мускулы, превращающий кости в тряпье. Моя сила, та самая, что могла сокрушить стены, растаяла, как дым. Я стал куклой. Мягкой, податливой, безвольной куклой на этом проклятом камне. Я лежал, ощущая шершавую холодность плиты под брюхом, и смотрел, как они приближаются. Их тени, огромные, уродливые, плясали на стенах пещеры, сливаясь в чудовищный, многорогий хоровод.       Первое прикосновение было как удар раскаленного железа. Грубое, лишенное даже намека на звериность. Их руки, тяжелые и мозолистые, переворачивали меня, вертели на цепях. Я не мог сопротивляться. Мои лапы предательски скользили по камню, шея не держала голову. Я был мешком костей и меха. И тогда началось. Систематическое. Массовое. Слово «изнасилование» слишком чисто, для того, что творилось. Это было надругательство над самой сутью жизни, ритуал уничтожения духа через осквернение тела.       Они выстраивались. Колонной. Тупые, методичные. Каждый ждал своего момента. Я слышал их тяжелое, хриплое дыхание, слюнявое чавканье, ощущал запах пота, грязи, звериной немытости. А потом… Ах, потом. Боль. Неописуемая, разрывающая, низводящая до уровня первобытного крика, который застревал у меня в горле, не находя выхода. Их члены – огромные, чудовищные, нечеловеческие – входили в меня, рвали, ломали что-то внутри, заполняли невыносимой тяжестью и болью. Это было не соитие; это было наказание молотом. Каждый толчок отзывался эхом в моем черепе, сотрясая расслабленные ядом кости. Я чувствовал, как моя плоть растягивается, рвется, как что-то необратимо ломается в самой сердцевине моего естества. Они драли меня. Именно это слово вертелось в мозгу, лишенном других мыслей, кроме боли и унижения: драли. Как кусок мяса. Как вещь.       Но и этого им показалось мало. Моя обездвиженность была слишком соблазнительной. Они приподнимали мою бессильно свисающую голову. Пальцы, грубые, как наждак, впивались в мои челюсти, разжимали их. И тогда… тогда эта гнилостная плоть, этот отвратительный орган насилия входил в мой рот. Глубоко. До самого горла. Я задыхался. Мир сужался до этого ужасного ощущения – удушья, рвотных спазмов, невыносимого вкуса чужой плоти, пота, грязи, чего-то невыразимо гадкого. Слезы, горячие и беспомощные, текли по моей морде, смешиваясь со слюной. Я не мог даже сомкнуть челюсти, чтобы откусить – иглы панциря держали мою голову в мертвой хватке. Они трахали мой рот с той же тупой, методичной жестокостью, что и зад. Я был сосудом. Унитазом. Местом для сброса их скотской похоти. Ни больше, ни меньше.       И в эти моменты, сквозь боль, удушье, отвращение, пробивалось только одно чувство – ненависть. Острая, как те самые иглы в панцире, жгучая, как лава. Она росла с каждым толчком, с каждым хриплым всхлипом моих мучителей, с каждым звуком их удовлетворенного рычания. Я ненавидел их. Каждого. Вахира с его тупым командным рыком. Этого, что всегда был первым в очереди, с кривым рогом. Того, что сопел мне в ухо. Я ненавидел их бронированные спины, их маленькие глупые глаза, их запах, их тупое существование. Я презирал их всей силой своей растоптанной души. За то, что они смели прикасаться ко мне. За то, что они превратили Тай Лунга, наследника мастера Шифу, потенциального Воина Дракона, в этот дрожащий комок боли и унижения. За то, что они отняли у меня даже право на сопротивление.       И в этой ненависти родилась клятва. Тихая, как шелест крыла летучей мыши под сводами пещеры, но твердая, как скала, на которой я лежал. Я сбегу. Неважно, как. Неважно, когда. Но я сбегу. И тогда… Тогда я заставлю их узнать истинную цену боли. Я сотру их в пыль, кость за костью, рог за рогом. Их страх перед моим возвращением станет их последним ощущением в этой жалкой жизни.       Но пока… пока я лежал. Разбитый. Оскверненный. Опустошенный. Язык мой заплетался от их спермы и крови, анус пылал огнем, живот сводило от боли и унижения. Я смотрел в черную пасть пропасти, окружавшей мой островок пытки, и видел в ней отражение собственной души – бездонную, холодную, полную мрака. Тюрьма была совершенна. Камень, пропасть, вышки, панцирь, иглы, они… Все было продумано до мелочей, чтобы удержать именно меня. Ни хитрость, ни ярость не помогали здесь. Нужно было чудо. Или абсолютное, всепоглощающее безумие. А пока что я был лишь телом, дышащим через боль, и умом, выкованным из одной только ненависти, капля за каплей, удар за ударом, в бесконечной ночи каменного чрева. Имя мое – Тай Лунг – звучало в моей голове лишь как насмешка, как эхо из другого, невозвратимого мира, где снег был чист, а сила принадлежала мне. Теперь же я принадлежал пропасти. И им. До тех пор, пока ненависть не переплавит меня во что-то новое, страшное и неудержимое. Или пока смерть не сжалится.