Беспредел носорогов

      Время здесь не течет. Оно застаивается, как гнилая вода в скальной чаше, отравляя все, чего касается. Месяцы? Годы? Циферблатом служили лишь приходы и уходы моих мучителей, их циклы похоти и насилия, отмеряющие нескончаемые сутки ада. И с каждым таким циклом частица того, кем я был – Тай Лунга, грозы Долины, гордого наследника Шифу – отслаивалась, как высохшая краска с древней статуи, и уносилась в черную пасть пропасти. Я стал призраком в собственной шкуре. Оболочкой, набитой болью, гноем унижения и одной лишь, всепожирающей ненавистью. Могучий снежный барс? Теперь лишь тень, изможденная и дрожащая, прикованная к своему каменному алтарю пыток.       Дни… Дни я посвящал побегу. Это был священный, единственный ритуал, сохранявший тень рассудка. Я изучал каждую трещину в скале подо мной, каждый неровный выступ. Просчитывал шаги стражей на вышках, их смены, их пьяный смех, доносящийся сквозь мрак. Я мысленно преодолевал пропасть, цепляясь когтями за невидимые уступы, взбирался по гладким стенам пещеры, как паук. Планы рождались сложные, дерзкие, полные ярости и отчаяния. Но каждый раз, когда я мысленно достигал вершины, до свободы оставался один шаг, холод черепашьего панциря и жжение игл напоминали: ты здесь. Ты – ничто. И план рассыпался, как песок, унесенный ледяным дыханием пропасти. Тогда начинались ночи.       Ночи были не временем суток, а состоянием бытия. Состоянием возвращения. Как только факелы на вышках гасли, погружая пещеру в абсолютную, давящую темноту, они приходили. Не носороги – они не заслужили такого названия. Каждое прикосновение, каждый толчок, каждый хриплый стон насильника, каждый отвратительный вкус и запах – все это оживало с невероятной, мучительной яркостью. Я снова чувствовал их грубые руки, переворачивающие меня. Слышал их тяжелое, возбужденное дыхание. Видел, как они выстраиваются в ту самую колонну – нескончаемую процессию уродства. И начиналось.       Теперь они не довольствовались одним. Их жестокость, как и мое отчаяние, росла. Несколько. Одновременно. Чудовищная, разрывающая плоть арифметика насилия. Они входили в меня по двое, по трое, их огромные, нечеловеческие члены рвали изнутри, превращая агонию в нечто запредельное, в белый шум чистого разрушения. Я кричал, но крик оставался внутри, захлебываясь в горле, вырываясь лишь тишиной. А они… они били. Кулаками, рогами, ногами. Знали, что я не могу ответить. Знали, что панцирь и иглы держат меня в этом аду бессилия. Удары обрушивались на лапы, на хвост, на голову, на морду. Боль от избиения смешивалась с болью от проникновения, создавая адский коктейль, от которого темнело в глазах. И в эти моменты я ловил себя на мысли, что боль от ударов – почти облегчение. Она отвлекала от другого кошмара.       Потом – рот. Все та же процедура. Грубые пальцы, впивающиеся в челюсти. Насильственное раскрытие. И тогда – насилие глубже, удушающее, доводящее до грани потери сознания. Они трахали мой рот с тупым, методичным сладострастием, наблюдая, как я задыхаюсь, как слезы текут по шерсти, как тело бьется в беспомощных конвульсиях. А потом… потом они стали «кормить». Их сперма – густая, липкая, отвратительно теплая и невыносимо пахнущая – стала моей пищей. Они смеялись, глядя, как я, не в силах отвернуться, не в силах сомкнуть челюсти, глотаю это месиво унижения.       «Ешь! – рычали они. – Наша милость!»       Нормальная еда? Она казалась сном из другой жизни. Зачем жаловаться? Чтобы услышать их смех? Чтобы получить удар? Я глотал. Глотал их ненависть, их презрение, их животность. И с каждым глотком ненависть во мне закипала с новой силой, становясь плотнее, чернее, ядовитее.       Эта ненависть – вот что оставалось от моего сердца. Она была моим топливом, моим божеством. Ночью, когда призраки насилия отступали на мгновение, я предавался ей. Я рисовал в уме картины мести. Не просто убийства – ритуалы разрушения. Этого, с кривым рогом – я вырву ему кишки и заставлю на них смотреть, пока он не умрет. Вахира – я сломаю его рог и вгоню обломок ему в глаз, медленно, очень медленно. Того, что любил бить по голове – я размозжу его череп о скалу, снова и снова, пока не останется лишь кровавая каша. Я продумывал детали: звук ломающейся кости, хрип агонии, выражение ужаса в их тупых глазищах. Эти фантазии были единственным светом в кромешной тьме, единственным теплом в ледяном панцире. Они были сладким нектаром, которым я питал свою истерзанную душу.       И лишь одно воспоминание могло на миг разбавить эту черноту. Прошлое. Не пыточная камера настоящего, а мир света, снежных вершин и силы. Мастер Шифу. Его строгий, мудрый взгляд, его движения – стремительные и точные, как удар молнии. Его руки, поправляющие мою стойку, его голос, объясняющий тонкости удара. Я цеплялся за эти образы, как утопающий за соломинку. Я вспоминал первые победы, уважение в глазах учителя, гордость Шифу. И обещание. Священное обещание: Воин Дракона. Золотой свиток, невероятная сила, предназначение. Это было моим правом! Моей судьбой! Эти воспоминания были священными реликвиями, последними осколками моего настоящего «я». Я перебирал их в уме, как четки, шептал имена приемов, представлял себя держащим тот свиток. В эти мгновения я почти чувствовал чистый горный воздух, почти слышал звон тренировочных мечей. Это было моим единственным утешением, моей единственной связью с жизнью, которая не была адом.       Но время, этот неумолимый тюремщик, работало против меня. С годами, под постоянным прессом боли, унижения и ненависти, даже эти священные образы начали блекнуть. Лицо Шифу расплывалось, становясь нечетким, как старая фреска, поврежденная сыростью. Его голос терял тембр, превращаясь в далекий, безличный шепот. Движения кунг-фу, которые я когда-то исполнял с грацией и силой, теперь казались мне чем-то чужим, нереальным, как танец теней. Золотой свиток Воина Дракона терял свой блеск, становясь просто куском пергамента. Я пытался сильнее сжимать их в памяти, но они ускользали, как вода сквозь пальцы, уносимые черным потоком настоящего. И чем больше я терял прошлое, тем сильнее меня затягивала трясина безумия.       Реальность островка, пропасти, вышек – она начала двоиться, расплываться. Камни подо мной иногда казались мягкими, как мех. Пропасть – начинала шевелиться, как живое чудовище. А ночью… ночью приходили не только призраки прошлого. Приходили Голоса. Сначала тихие, как шорох крыльев летучей мыши где-то в вышине свода. Потом громче. Шепот. Нечеловеческий, холодный, проникающий прямо в мозг, минуя уши.       «Ненавидь… – шептали они. – Ненавидь сильнее… Они твари… Они должны страдать…»       «Месть… – нашептывал другой голос, похожий на скрежет камня по камню. – Месть – твой путь… Твой свет… Погрузись в ненависть… Она даст силу…»       «Стань… – шипел третий, подобный змеиному. – Стань Воином… Но не их Драконом… Твой Дракон – из тьмы… Из крови… Из их страданий…»       Они звучали из самой темноты, из глубины пропасти, из трещин в скале. Иногда казалось, что это мой собственный голос, изуродованный и озверевший, говорит со мной изнутри. Они не утешали. Они подстрекали. Они звали в бездну, обещая силу, рожденную не из дисциплины и света, а из абсолютной, всепоглощающей тьмы. Они были эхом моей собственной распадающейся души, ее последним, ужасающим воплощением.       И я слушал. Слушал, потому что других голосов не осталось. Голос Шифу затих. Голос разума замолк. Остались только Голоса из Тьмы и моя ненависть, ставшая теперь единственной реальностью. Месть. Месть за каждую боль, за каждое унижение, за каждый глоток их мерзости. И Воин Дракона. Но уже не тот, золотой, обещанный. А другой. Темный Воин. Воин из Бездны. Чудовище, которое они сами создали своими руками, своими членами, своей спермой. Эти две идеи – месть и темное предназначение – сплелись в моем сознании в один неразрывный узел, в единственную цель существования. Все остальное – воспоминания, реальность, даже собственное тело, превратившееся в дырявый сосуд для чужой похоти – стало призрачным, неважным. Я погружался. Глубже и глубже. В безумие, которое было не гибелью, а новой, ужасающей формой бытия. Единственной, что оставалась Тай Лунгу. Тени.       Безумие было моим одеялом, ненависть – воздухом, которым я дышал. Годы в каменном чреве пропасти сплющили время в тонкую, отравленную пластину. Я существовал в вечном «теперь», где прошлое было бледным призраком, а будущее – лишь кровавой фантазией мести. Тени на стенах шевелились сами по себе, Голоса из бездны шептали свои сладкие яды, а мое тело, изъеденное насилием и неволей, казалось чужим саркофагом для тлеющего угля моей воли. Я почти растворился. Почти.