Панихида

      Если все, что сейчас происходит — литургия, то разговоры до, улыбки Эмили и ее пальцы, пробегающие по кольчуге — проскомидия. По простому — Эмили методично раскидывает напалм по углам, словно травит насекомых, а не пытается сузить пути отступления до ее объятий.       Благоговейно Лют спускается ниже, ноги дрожат и подкашиваются, словно до этого была интенсивная тренировка с последующими тремя подходами в спарринге. Подол сиреневого платья Эмили — граница территории, край света с бесконечным водопадом в никуда, очертания зоны некой безопасности и дозволенности — где Лют еще можно принять, понять и простить. Небесный Суд закроет глаза на самодурство Лют, поглядывая на ее заслуги перед армией, но игнорировать застрявшую голову под юбкой сестры главного Серафима — это пытаться протиснуться в комнату, забитую слонами. Эмили дрожащими руками вцепляется в кольчугу на плечах Экзорциста, дергано спускается ими ниже, по рукам Лют, а после перемещает на свое платье, чуть приподнимая его. И хрипит Момент грехопадения.       Это как команда «можно» изголодавшейся собаке.       Лют широкими крыльями отрезает их от всего Рая, заворачивает их, смыкая позади Эмили. Руки дрожат. Десятилетия тренировок, армейская выправка и выучка, отточенные рефлексы и самоконтроль — просто пушечное мясо, которое Лют бросает в самое пекло — в приоткрытые губы Эмили. С ее глухими вздохами, шуршанием одежды и крыльев рушатся полигоны, ломаются тренировочные манекены и стачиваются оружия. Где-то в тесноте между их телами Лют стягивает с себя потрепанные перчатки. Ладони прошибает холодом этого мира, но тело Эмили почему-то не дает утешительное тепло — оно обжигает, пытается лечить заточенные в ледниках на последней стадии обморожения чувства газовыми горелками и огнеметами.       Лют шипит, словно ей и вправду больно. - Лют? — да простит Господь своих неразумных детей, простит за невежество, за все грехи, за мысли. Эмили — сошедшая картина с полотна, но Лют видит ее темные щеки, лоб и нос, подсвеченные белые веснушки, ее налитые кровью губы, влажные, с бликами. Ее сиреневые глаза, смотревшие с таким вожделением, восхищением и обожанием. Тошнит. Блять, Лют сейчас вывернет. - Лют, — Эмили снова тянется к ней, прижимается к губам и так робко и совершенно невинно — захотелось содрать с себя кожу, слой мышц и расщепить кости. Посыпаться гнилью под ноги Эмили, жалобно завопить и сбежать. От Эмили. Но в первую очередь от себя и своих желаний. - Лют, — Эмили вдыхает ей это кислородом прямо в губы, в щеку вжимает свое восхищение и любовью мажет под челюсть. Даже в ее руках, задирающих свое платье, в слабом теле, прижимающимся и трущимся о Лют почти все от чистейшей любви и ничего от той животной, бездумной тяги, желания, мерзкого желания разобраться вдвоем на части и, пока собираться обратно, своровать пару запчастей у Эмили. Совсем ничего от Лют и ее греха.       Эмили скорее всего даже не знает о таком, не знает о самой сути и концепции такого удовольствия, делая все это сейчас от переизбытка чувств. Это Лют все неправильно понимает. - Лют, — заткнись, — Лют, все в порядке?       Еще секунда, еще одна гребаная секунда и успеть убежать с места взрыва будет невозможна, еще секунда и не увернуться от ангельской пули, еще секунда мешканья и будет летально. Больно.       Лют что-то бессвязное и неоформленное оставляет в форсированном выдохе Эмили куда-то в плечо. Что-то все еще несвязанное и недопонятое ей самой пытается передать через напряженные руки, через позу, через то, как она пытается отстраниться. Но Эмили бросается на нее, обнимает, прижимает к себе крепко, за саму Лют вкладывает смысл в ее слова и действия, додумывает и делает в соответствии с инструкцией. Блять. Это не служение. Это ритуал изгнания. Неудачный.       Десятитысячным войском Лют срывается на Эмили, треск ткани — мироздания — сиреневого платья — Эмили полукричит-полустонет в ухо. - Лют! — бешено, неосознанно, подгоняемая страхом в следующую секунду быть низвергнутой в Ад, Лют зарывается рукой под платье, бездумно оглаживает ноги Эмили. На вшитой в подкорку странной программе Лют двигается дальше, попеременно отрубаются органы чувств — Лют уже не слышит ничего, кроме дрожи в теле Эмили, кроме ее мычаний и, возможно, призывов. Лют не чувствует давление, с которым руки Эмили упираются ей в плечи, и Лют даже не до конца осознает зажатость позы Серафима, ее пушистых перьев, стремящихся закрыть лицо, грудь и тело. Но Экзорцистов учили пробираться сквозь самые запутанные и заваленные участки Ада, поэтому Лют копьем врезается в шею Эмили, закусывая кожу, зацепляясь за нее. Если отодрать, то только с мясом.       У Лют есть пятнадцать минут, только пятнадцать минут на все, на еду, на мысли о спокойствии, на нормальность, только пятнадцать.       Эмили в ее руках извивается и непонятливо смотрит, словно готова растягивать вечность между ними.       Но у Лют только пятнадцать гребанных минут. - Что с тобой? Тревог- а. Ааааа!       Лют смотрит затравленно, и весь Рай в лице Эмили это замечает. И все это как выпавшая кишка на поле боя, ее нужно затолкать обратно, но у тебя нет ни времени, ни стерильных перчаток. - Лют? — как ребенок пишет “мама” рядом с неаккуратным рисунком, как на последние деньги купленные цветы, как тянущиеся друг к другу люди. Как "я хочу, чтобы ты улыбалась", как "давай возьмемся за руку", как- Тринадцать минут.       Шелк. Мягкий. Кружевной. Наверное, сиреневый или белоснежный, или стянутый до середины бедра, или треснувший, или растянутый, или влажный. Все телесное становится единственным органом чувств, дрожащие пальцы касаются Эмили снизу — диффузия — что-то инородное просачивается Лют в голову. Неправильное. Десять минут.       Лют просто ебашит. Хлеще, чем ее в первые дни гоняли по стадиону, хлеще, чем в первый раз на поле боя, хлеще, чем в специально выделенном уголке у нее в комнате, дома, под Богом.       Это все неправильно. Отвратительно. Но Лют продолжает сгибать пальцы, двигать рукой и перебрасывать войска чувственности и умения проявлять нежность в руку под юбкой. Кроме этого Лют не чувствует, что способна что-то дать выше. И даже стоя на развалинах города с остатком на пару секунд до взрыва Лют не сделает больше. Не сможет.       Но Эмили не жалуется. Эмили вообще редко жалуется на что-либо, даже если Лют, очевидно, проебывается на каждом шагу. - Ах! — рефлексы — отрезать себе руку, упасть на колени и молиться. Сорванно дышать не из-за Эмили, не из-за ее, живой, извивающейся, но отдающей себя в кровавые перчатки Лют, не из-за ощущения влаги на пальцах, не из-за всего этого.       Эмили рвано дышит ей в щеку, в губы, а после целует. Без напора или, кажется, даже осознанности, ведь все ее сознание ниже, внизу живота, рядом с рукой Лют. Поволока в ее глазах — колючая проволока — тошнит. Сильно. И до ужаса страшно.       Лют смотрит вверх — на нимб Эмили, все еще светящийся и искрящийся. Он неожиданно моргает и словно угасает на секунду — Лют просто моргает. И старается не думать, рука на автомате, на какой-то внутренней программе, о существовании которой сама Экзорцист не знала, продолжает касаться, разглаживать и доводить Эмили в объятиях.       Словно по голой спине от копчика до шеи проводят холодным лезвием — прошибает дрожью и задушенным вздохом Эмили прямо над ухом. Ее крылья трепыхаются, вытягиваются и немного подрагивают, осыпая пол перьями. Перья Эмили как цветы под ногами невесты.       Влажные пальцы Лют — отхарканная кровь, утертые слезы, сырость подвалов Рая.       Лют поднимает лицо выше, мажет губами по щекам Эмили и натыкается на влагу. С окон сдирают с карнизом шторы, с Лют слетает поволока, а в нее саму двойной прицел слезящихся сиреневых глаз. Тошнит. Блять. Блять, Лют сейчас вывернет. Лют уже почти выворачивает нахуй.       Эмили, будто под гипнозом, дрожащими-дражайшими руками, дрожащими-дражайшим телом тянется вперед, к другой, все еще заключенной — в мире — в самой себе — в ощущении себя.       Эмили мягко улыбаясь, достает ключ от личной тюрьмы Лют. Но ближе всех для Лют была выученная беспомощность. - Н-нет! — в глазах Эмили все человечество. Все нежное. Все принимающее и готовое успокоить, — я…. Взгляд. Куда угодно, но не на Эмили. - Прости. - Лют, нет, стой! — в крике все держащее, надеющееся, остающееся.       У Лют все, что осталось — один инстинкт, что все еще не был выбит армией — бежать от близости.       Разрушенная Эмили с задранным платьем и онемевшими ногами остается узником стен самых пустынных уголков Рая.