на чувство одиночества, на привязанность к прошлому, на неоднозначность чувств, на зависимость от людей, на непонимание себя, на саму себя от самой себя. Лют, обходя всю бюрократию, прописывает себя в собственных воспоминаниях и прошлом, ощущая принадлежность. Потому что прямо на нее, застывшую в этот зимний вечер, подсвеченную мигающим желтым фонарем, с пакетом с продуктами, смотрит она. Эмили. Но проблема в том, что Лют только что идет с пары, где было вскрытие ее тела.

Сирена надрывается, почти выдает предсмертные хрипы – на «покиньте все помещение» Ойкава на остаточном импульсе и адреналине за футболку тащит Вакатоши в закутки, подальше от выхода. - Нам нужно на улицу. - Да это учебная, - закатывает глаза Тоору, настоящую Ойкава концентрирует в своих подрагивающих пальцах и тахикардии. Ей нужен памятник. За всех тут мучается, за все человечество, спасая от Ушиваки. Ойкава смакует предвкушение чего-то, в чем боится признаться даже самой себе.

За ним просто хотелось наблюдать: как он чистит территорию, как сидит над учебниками, как отвечает у доски. Мышцы перекатываются под белой полупрозрачной рубашкой каждый раз, когда он пишет мелом по доске. Тодороки завидует Оджиро на первой парте, завидуют Джиро на второй и даже Денки, что просто на ряд ближе к открытой двери. Денки, откровенно храпя в тетрадку, многое упускает. Но особенно Шото мог бы смотреть на спину Ииды весь день.

- специфическая приправа, с которой, почему-то, стали лучше получаться завтраки, обеды и ужины. Даже легкие перекусы. В довольно пресную жизнь Тодороки Иида привнес горчичники на спину, нагретую постель и сиропы от кашля.

по Лют, по здравому смыслу, по Эмили, по их будущему, по их сплетенным рукам, по возможностям, по свободе своих желаний, по Лют, еще раз по Лют, всегда по Лют. Но больше все же по Эмили, которую навсегда оставят с задранной юбкой, спущенным нижним бельем и разбитую в пустынных уголках Рая.