Кем он вырастет

Когда Том открыл глаза, его встретила лишь пустота. Он был посреди нигде, окруженный ничем, и, если бы не чувствовал, как моргают его собственные веки, то подумал бы, что это часть странного, неприятного сна. Нахмурившись, Том сел, медленно осматривая комнату. Нет, первое впечатление было ошибочным. Он был не посреди нигде. Он был дома — или по крайней мере, это место выглядело как дом. Прямо сейчас казалось, будто внутри бушевал ураган: стол был опрокинут, книги с полок разбросаны по полу, и даже мебель стояла не на своих местах, словно кто-то бесцельно швырял ее. И все же он ничего не почувствовал при этом зрелище. Вот откуда бралась растерянность: его не окружала пустота, он был ею наполнен. Даже сейчас, глядя на разрушенную гостиную, он не чувствовал ни малейшего шевеления тревоги или беспокойства. Это было не плохое чувство. На самом деле, оно было на удивление комфортным. Том поднялся, его хмурый взгляд стал еще глубже, когда мышцы заныли от движения. Что он делал, чтобы так устать? Его тело чувствовало себя изможденным, и он подозревал, что физическое ощущение пустоты в груди должно было беспокоить его больше, чем оно беспокоило. Что происходило? Осторожно ступая, Том пошел к кухне. Ярко-зеленая чашка привлекла его внимание, и на мгновение что-то внутри него резко дернулось. Ужасная, искореженная рана открылась прямо под пустотой, посылая дозы шокирующей боли по его крови. Том втянул воздух и покачнулся на ногах, хватаясь за столешницу в полуслепой попытке удержаться, но в следующую секунду все внезапно исчезло. Пряди его магии переплелись, скрывая рану и заглушая каждую эмоцию, которая пыталась вырваться наружу, нейтрализуя их прежде, чем они могли причинить какой-либо вред. Вакуум вернулся, безмятежный и успокаивающий. Было невероятно соблазнительно позволить себе раствориться в нем, но что-то в Томе восстало против этой идеи. Если раньше он подозревал, что что-то не так, то теперь был в этом уверен. Его собственная магия пыталась обмануть его — защищала ли она его от воспоминаний? Было ли это вообще возможно? Не зная, как поступить, Том позволил своим глазам блуждать. Они остановились на одинокой бутылке сливочного пива, стоявшей на столешнице и мягко мерцавшей под заклинанием сохранения, и снова его брови нахмурились. Ему не нравился этот напиток. Он был слишком сладким, слишком приторным. Так что он здесь делал? Он принес его для кого-то? Глупости. Для кого он стал бы что-то приносить, когда нет никого, для кого он мог бы… Гарри! Том замер, когда чужое имя вдохнуло в себя жизнь, распространяясь по его голове настойчивым эхом. Гарри. Гарри. Гарри. Магия дрожала в нем в отчаянной попытке удержаться вокруг чего-то. Вокруг воспоминаний — так и должно было быть. Что-то случилось. Что-то плохое, настолько плохое, что это должно было повредить его разум до такой степени, что его магия перешла в защитный режим, пытаясь оградить его и дать ему время прийти в себя. Вот почему он чувствовал себя таким изможденным. Он был практически истощен — огромный объем его магии был сосредоточен на том, чтобы что-то похоронить и заблокировать его эмоции. Том презирал тайны. Он закрыл глаза, потянувшись к сгустку магии, который чувствовал глубоко в своей груди. Он вспыхнул при его первом сознательном прикосновении, словно отпугивая его, слишком настроенный продолжать свой неистовый крестовый поход. — Довольно! — прорычал Том. Он бросил оставшуюся часть своей магии на этот сгусток, сокрушая его и срывая вводящий в заблуждение камуфляж. В тот же миг воспоминания хлынули на него, обрушившись с силой цунами. Ноги снова подкосились, и на этот раз он не смог удержаться от падения. Гарри. Гарри. Гарри. Гарри. Гриндевальд. Чарлус Поттер, создававший ему проблемы даже из могилы. Гарри. Гарри умер. Гарри убил себя. Но затем снова ожил, обняв Тома, поцеловав его, шепча слова утешения. Гарри поделился с ним секретом. Гарри — путешественник во времени, который знал версию Тома в своей первой вселенной. Который пришел сюда, потому что ему нужно было помешать Тому присоединиться к Волан-де-Морту, волшебнику, чьему возвышению Том, очевидно, способствовал. Большинство образов воспоминаний, которые он видел, были размытыми: у Тома не было времени по-настоящему сосредоточиться на них. Его мысли были поглощены возможностью, которая сама упала ему в руки, поэтому он планировал, замышлял и просчитывал, видя будущее, которое они могли бы разделить, вместо прошлого, к которому он не имел никакого отношения. Он преуспел. Гарри стал его, так же как он стал принадлежать Гарри. Но потом... Потом Гарри ушел. Он оставил его. Он ушел. Он ушел. И Том не смог его остановить. Его магия отказала, его разум отказал, его сила отказала. Гарри ушел со своими вещами, и он сказал... сказал... Я ухожу от тебя. Я отправлюсь в место, где ты меня никогда не найдешь. И я не вернусь. Я не вернусь. Я не вернусь. Боль взорвалась в висках. Удары ужаса и отчаяния так сильно сотрясали его тело, что Том случайно ударился головой о столешницу: глухой звук был оглушительным, но почему-то боль не последовала. Другая боль быстро распространялась, заглушая все остальные ощущения и оставляя свои кипящие следы по всей его внутренности. Том издал сдавленный звук, прижимая голову к коленям, его магия беспомощно кружилась вокруг него. Один момент ясности. Ему просто нужен был один момент ясности. Может быть, это поможет, может быть, он сможет думать, а не просто дрожать здесь, как напуганное, брошенное животное... Но как бы Том ни цеплялся за рациональность, ничего не получалось. Его сердце колотилось, легкие работали хаотично, и, прежде чем он осознал это, образы кухни начали расплываться в одно темное пятно. Оно росло и росло, пока не поглотило его, и тогда оставалось только забвение. Когда он очнулся, голова его была пуста. Магия, очевидно, снова попыталась облегчить страдания, потому что на мгновение Том ничего не мог вспомнить. Впрочем, это длилось недолго: запасы его энергии еще не восстановились, поэтому он сумел выйти из этого наведенного собой забытья в течение десяти секунд. Он вспомнил. Он вспомнил. Но он все еще понятия не имел, что делать. Дикий, необузданный, Том оглядел кухню. Его взгляд остановился на Апофисе, сидевшем на столе и уставившемся на него своим пронзительным взглядом. В когтях у того было письмо, и яростная надежда вспыхнула в Томе, отгоняя облако тьмы. Без единого слова он рванулся вперед, столкнувшись с краем стола и едва не опрокинув его. Апофис возмущенно взвизгнул, но, прежде чем он успел двинуться, Том схватил его за горло, поднял и силой вырвал письмо из его когтей. Его руки так сильно дрожали, что он едва не выронил его — строчки прыгали, делая чтение невозможным. Том отпустил Апофиса, игнорируя то, как тот отшатнулся от него, и схватил письмо обеими руками. Текст стал ровнее, и как только это произошло, его надежды рухнули, уступая место знакомой тошноте. Почерк был слишком элегантным и отработанным, чтобы принадлежать Гарри. Это было не его письмо. Оно было бессмысленным. Тем не менее, его глаза пробежали по строчкам. Дорогой Том, Прости, что беспокою, я знаю, ты ненавидишь получать письма (по большей части), но мне нужно было убедиться, что с тобой все в порядке. Никто не видел тебя со вчерашнего дня. Все ли в порядке? Где ты? Грядут большие перемены, Том. Огромное количество людей хотело бы встретиться с тобой. Чем раньше ты это сделаешь, тем быстрее мы сможем продвинуть наши планы. Это начинается, я чувствую это. К победе! Лоис Лестрейндж С яростным шипением Том разорвал письмо в клочья. Его тело дрожало. Было слишком жарко, слишком холодно — это было слишком. Ему просто нужно было подумать. Если он придумает план, удушающая паника отступит — он знал это. Если бы он мог придумать что-нибудь, что могло бы ему помочь, что угодно... Письмо. Птицы, такие как совы, могли найти адресата, где бы тот ни находился. Апофис мог найти Гарри. Все, что нужно было Тому, это следовать за ним. Долгожданное облегчение принесло с собой приступ головокружения. Впервые за, казалось, несколько недель Тому удалось вдохнуть, не задыхаясь от воздуха, и он рассмеялся — дико и беззастенчиво. Ему нужно было написать письмо, наложить отслеживающее заклятие на Апофиса, и этот кошмар закончится. Он увидит Гарри, и все снова начнет обретать смысл. Они поговорят, Том объяснит все еще раз, и Гарри поймет. Он должен был. Связь была создана не для того, чтобы причинить ему боль, она была для его же блага. Для них обоих, для их совместного будущего. Раньше ему не удавалось найти подходящих слов, но эту ошибку он не повторит. Все будет хорошо. Уже через неделю они смогут оставить эти ужасные дни позади. Эта мысль была глубоко утешительной. Она успокоила его сердце, облегчила тошноту, прояснила разум, и Том снова вдохнул, чувствуя, как дрожь медленно отступает. Пергамент. Ему нужен был пергамент сейчас. В том беспорядке, что он наделал, было трудно что-либо найти. Том потратил почти десять минут, прежде чем нашел бумагу, а затем стоял с ней, тупо глядя на нее и удивляясь, почему он не использовал простое призывающее заклинание. Может быть, его голова еще не прояснилась. Может быть, с ним все еще что-то не так. Но это не имело значения. Он скоро увидит Гарри. Гарри все исправит. Том схватил перо и написал: «Гарри». Остановился. Каждое слово было неровным. Рука уже болела. Стиснув зубы, он попытался продолжить. Ты неправильно понял. Я могу объяснить. Я хотел... Перо выпало из его пальцев. Они снова дрожали, разрываясь от желания выразить все, что Том не смог сказать, но были совершенно бесполезны в своем рвении. Как бы он ни старался, он не мог произнести ни слова, поэтому с досадным рычанием Том отбросил перо. Двух с половиной предложений будет достаточно. В конце концов, он все равно не собирался полагаться на письмо — он планировал поговорить с Гарри. Ему просто нужно было сначала его найти. Окружающее продолжало расплываться по краям, подпитывая головокружение, которое сеяло хаос в его разуме. Спотыкаясь, Том вернулся к Апофису, протягивая ему подобие письма. — Отнеси это Гарри. — приказал он. — Быстро. На мгновение он подумал, что Апофис не подчинится. То, как тот смотрел, задумчиво и настороженно, было достаточно, чтобы гнев начал жужжать где-то в теле Тома, питаясь магией, которая беспокойно клубилась под его кожей. Если Апофис откажется… если он посмеет отказаться… Какое бы выражение у него ни было, оно, должно быть, было убедительным. Апофис издал низкий звук, схватил письмо и нырнул в окно так быстро, что Том едва успел бросить вслед ему отслеживающее заклинание. Только после этого он выдохнул, прислонился к столу и закрыл глаза. Гарри будет найден. Он будет найден в любую минуту. Заклятие заставит Тома почувствовать прибытие Апофиса в пункт назначения, а затем он просто трансгрессирует туда. Он увидит Гарри, он объяснит, и все снова будет хорошо. Очень скоро эти мысли превратились в успокаивающее эхо. Они продолжали накатывать на его разум со всех сторон, снова и снова, и его чувство реальности угасало. Том парил между мирами, пойманный в паутину снов, граничащих с галлюцинациями. Он понятия не имел, сколько времени прошло, когда его магия внезапно завибрировала с предупреждением. Апофис нашел Гарри. Его глаза распахнулись, и в следующее мгновение Том исчез. Он приземлился посреди луга. С трех сторон его окружали деревья; четвертая заканчивалась маленьким ручьем. В окрестностях больше ничего не было, и само место не выглядело так, будто поблизости могли находиться город или деревня. И все же его магия привела его сюда. Она не могла ошибиться. Колеблясь, Том сделал несколько шагов вперед, глядя на пожелтевшую траву и умирающие цветы. Дюйм за дюймом он исследовал луг, как физически, так и своей магией. Ничего. Ни следа жизни, кроме маленькой искорки, указывающей, что Апофис где-то здесь. Его сердце сжалось, уже съеживаясь от грядущего приступа боли. Решительно покачав головой, Том решил снова пройти по лугу, но, прежде чем он смог двинуться, он увидел Апофиса. Тот материализовался из воздуха и немедленно взлетел, то ли не заметив, то ли намеренно игнорируя его. Попытка Тома с письмом провалилась, и Апофис также не нес никакого ответа. Глаза Тома медленно переместились к месту, откуда появилась его птица. Он все еще ничего не видел, но его желудок судорожно сжался в предвкушении. Гарри был здесь. Он был прямо за этой невидимой стеной. Если бы Том мог ее сломать… Белый шум заполнил его уши. Его взгляд был прикован к месту впереди, и Том двинулся, направляя каждую каплю магии в себе против него. Он практически видел океан энергии, несущийся вперед, мерцающий в слабом солнечном свете, подпитываемый навязчивой убежденностью, что этот кошмар закончится в следующие десять секунд. Гарри был здесь, Том нашел его — теперь ему оставалось только добраться до него. Стена была физическим препятствием, а это означало, что он мог его преодолеть. Это было ничто. Он мог это сделать. Но магия беспрепятственно пролетела сквозь пространство. Она сделала широкий круг по лугу, прежде чем вернуться к Тому, бесшовно слившись с его телом. Стены не было. Конечно, стены не было. Он только что обошел каждый дюйм этого проклятого места и ни на что не наткнулся. Как он не понял этого раньше? Что случилось с его головой? Эта мысль вызвала холодок беспокойства в его крови, но он быстро утонул в более ужасающем понимании. Гарри мог быть здесь, но способа добраться до него не было. Какую бы магию он ни использовал, она скрыла его от остального мира. Он мог провести здесь десятилетия и века, и он был бы близко, но навеки недосягаем. Том мог стоять всего в дюйме, и он никогда бы даже не узнал этого. Никогда больше не увидит, не прикоснется и не почувствует его запаха, если только заклинание не будет разрушено. Какие бы остатки рассудка ни цеплялись за него, они испарились. Спустилась тьма, и Том закричал от ярости. Он бросился на «не-стену», провалился сквозь нее и оказался на траве. Его пальцы впились в землю под ней, разрушая все на своем пути. Мир вокруг него снова закружился, и его магия сорвалась с цепи, быстро покрывая траву и цветы слоями выжженной черноты. Токсичная желчь забурлила в его желудке. Затем она хлынула к горлу, наполнила рот, и Том потерялся в этих физических ощущениях, его разум ускользал все дальше и дальше. Когда он снова открыл глаза, было почти рассвет. Первые лучи красноты коснулись верхушек деревьев, скользя к ручью. Том смотрел тупо. Следующее, что он помнил, — он уже стоял у воды, вглядываясь в нее, чтобы увидеть свое отражение. Он выглядел грязным. Его подбородок был в крови. Его волосы были в полном беспорядке, даже хуже, чем у Га… Гарри. Сознание вернулось, но на этот раз вместо слепого ужаса и горя Том почувствовал совершенно чуждый ему страх. Он сходил с ума. Его магия вышла из-под контроля — если она продолжала давать ему эти вызванные самостоятельно временные провалы в памяти, дела действительно должны были быть плохи. Том не был уверен, что когда-либо читал о том, что магия способна на такое. Ему нужно было добраться до Гарри. Но он также должен был восстановить контроль над собой. Дрожа на ногах, Том обернулся, снова глядя на луг. Земля, куда он упал, была вся черной — энергия, которую он выпустил, должно быть, была невероятно токсичной, чтобы отравить все вокруг. Но Гарри был там. Он был там. Пока что этого должно было хватить. Не было заклинания, которое Том не смог бы сломать, и рано или поздно он это сделает. Ему просто нужно было сначала поправиться. Ему было ужасно холодно. Слабость продолжала грызть каждую его кость; его магия была слишком хаотичной, чтобы слушаться как следует, но Том все же попытался сосредоточиться и трансгрессировать домой. Воздух закружился вокруг него, а затем он рухнул на пол их гостиной. Голова кружилась, поэтому он постарался не двигаться, чтобы головокружение прошло. Но чем дольше он оставался неподвижным, тем хуже становилось. Что-то еще было не так — что-то красное капало на ковер. Кровь? Он расщепился во время трансгрессии? Боль присутствовала, но была отдаленной. Покачав головой, чтобы прояснить туман, Том начал подниматься по лестнице. Он не знал, куда идет, пока не вошел в комнату, и его не встретил поток насыщенного Гарри воздухом, нежно коснувшись его лица. Последовавшее облегчение было таким сладким, что Том пошатнулся под его воздействием, закрыв глаза и жадно вдыхая. Спальня Гарри. Здесь он наверняка мог поправиться. Если какая-то часть Гарри была рядом, это помогло бы. Том проведет здесь каждый час, впитывая его запах, и, если он начнет когда-нибудь исчезать, он найдет способ расчленить его, придать ему форму и сохранить. Это должно было быть достаточным, пока он не найдет способ вернуть все. Его мысли стали вялыми. Больше крови брызнуло, поэтому Том пробормотал заклинание. Оно не закрыло рану, но кровь замедлилась. Хорошо. Гарри не понравится, если его пол будет испорчен. Что, если он откажется вернуться из-за этого? Том должен был убедиться, что все выглядит идеально. Но сначала ему нужен был сон. Возможно, это поможет ему почувствовать себя лучше. Ему удалось добраться до кровати, он рухнул на нее и зарылся под одеяло, прижавшись к нему, пока не был полностью окружен им — запахом Гарри. Его тело дрожало, тьма неуклонно распространялась, утаскивая его обратно в беспамятство. Но пока у него был этот запах, этот кусочек утешения, он не боялся поддаться этому. Он не был уверен, почему он чувствовал себя так — он был защитником Гарри, не так ли? Так почему же ему сейчас нужна была защита Гарри? Замешательство продолжало нарастать, и тьма жадно пользовалась этим. Мгновение спустя Том почувствовал новое ощущение падения, а затем он падал, падал, падал.

***

Он был не один. Даже не открывая глаз, Том чувствовал это. Кто-то еще был с ним в комнате. Он знал эту кровать, он знал этот запах, и поэтому его разум немедленно пришел к единственному возможному выводу. — Гарри? — пробормотал Том. Наступила тишина, а затем кто-то прерывисто выдохнул. — Нет. Это я. — прохрипел чужой голос. Бдительность и враждебность прогнали сонливость, и Том сел, поворачиваясь, чтобы злобно взглянуть на своего нежеланного гостя. Лестрейндж. Сидит на стуле Гарри, рядом с кроватью Гарри, в комнате Гарри. Незваный, назойливый, оскорбительный. — Встань. — резко приказал Том. — Кто разрешил тебе там сидеть? Лестрейндж вскочил со стула как ошпаренный. Глаза его были широко раскрыты. Он выглядел так, будто не спал несколько дней, и Том прокомментировал бы это, если бы ему было не все равно. — Какого черта ты здесь делаешь? — вместо этого спросил он. — Я тебя не вызывал. К его удивлению, Лестрейндж не опустил взгляд, как обычно. В его глазах мелькнуло что-то, что у любого более достойного человека было бы негодованием. — Ты должен был! — воскликнул он. Очевидно, его новообретенная храбрость не повлияла на голос, потому что он дрожал. — Ты чуть не умер! Слава Салазару, я нашел тебя, когда нашел! Если бы я не пришел сюда, ты бы либо истек кровью, либо выкашлял легкие, либо умер от обезвоживания! Это заставило Тома остановиться. Обезвоживание? Кровотечение? Когда это случилось? Воспоминания вспыхнули на поверхности, словно ждали этого самого вопроса. Яростный шторм магии, который он выпустил, как только Гарри исчез, неспособность что-либо вспомнить; едва не сломав шею Апофису и следуя по его следу. Луг, где Гарри должен был прятаться, осознание того, что невозможно разрушить магию, защищающую его; нервный срыв и неудачная трансгрессия. Когда он в последний раз пил или ел что-нибудь? Между повторными приступами беспамятства Том даже не мог сказать, сколько дней прошло. Он, должно быть, все это время выживал на одной лишь магии — неудивительно, что он чувствовал себя таким сумасшедшим и беспомощным. Теперь он был сильнее. Голова была относительно ясной, так что что бы ни сделал Лестрейндж, это сработало. Не то чтобы ему это было нужно. Он же теперь бессмертен, не так ли? Так что действия Лестрейнджа были совершенно неоправданны. Том был бы в порядке в любом случае. Невольная благодарность разбилась вдребезги, снова превратившись во враждебность. Том поправил одеяло и на мгновение закрыл глаза, когда новая волна запаха Гарри пощекотала ему ноздри. — Зачем ты пришел? — холодно спросил он. Лестрейндж, вероятно, почувствовав перемену в нем, неловко поежился. — Все гадали, куда ты пропал. — объяснил он. Теперь он кусал губы, и Том почувствовал странное желание отрезать их. Было бы забавно смотреть, как Лестрейндж лепечет слова и блеет о пощаде. — С тех пор, как ты победил Гриндевальда, вся страна в смятении. Все хотят тебя видеть и поговорить с тобой. — Чем больше он говорил, тем возбужденнее становился его голос. — Ты сделал это, Том! Ты сделал это! Теперь все хотят твоего внимания! Ты можешь попросить о встрече с кем угодно, и я говорю серьезно, с кем угодно. Мы могли бы начать с… Лестрейндж внезапно остановился. Его уверенность пошатнулась, и когда он продолжил, он звучал более подавленно. — Мы всё время говорили всем, что ты занят с кем-то другим, но я решил попытаться найти тебя. Ты не ответил на мое письмо. Я из-за этого волновался. Я знаю, что перешел границы дозволенного, но ты должен понять… Я имею в виду, я надеюсь, ты понимаешь, что… Что случилось? Том измерил его молчаливым взглядом. Ему не хотелось говорить. Бормотание Лестрейнджа все равно не заслуживало ответа. Осторожно он встал с кровати, проверяя свои конечности. Все казалось в порядке. На его руке не было раны, так что Лестрейндж, должно быть, ее исправил. Ужасное грызущее ощущение все еще таилось где-то внутри него, угрожая поглотить его, но теперь, когда он не был болен, Том чувствовал, что контролирует это. По большей части. — Профессор Поттер не посещает уроки. — нерешительно произнес Лестрейндж. — Есть ли связь? Вы… Вы поссорились? Напряжение мгновенно охватило его, и грызущее чувство усилилось. — Не твое дело. — коротко отрезал Том. — Жди в гостиной. Поднимись сюда через десять минут. У меня будет для тебя задание. Еще некоторое колебание, но затем Лестрейндж кивнул. Когда он ушел, Том немного подождал, прежде чем последовать за ним. Однако он замер на пороге. Он не хотел выходить из комнаты Гарри. Он хотел остаться здесь, в утешении его запаха, пока не разрешит всю эту ситуацию. Но ему нужна была одежда и еда — он не мог позволить себе снова впасть в это разбитое состояние. Несколько минут, и он сможет вернуться. Том шагнул в коридор. Воздух там был затхлым, лишенным чего-то настолько жизненно важного, что его могло бы и не быть. Легкие горели, и, прежде чем он осознал это, Том снова оказался в комнате, у кровати, беспомощно сжимая одеяло Гарри и зарываясь в него лицом. Он был не в порядке. Он все еще был не в порядке. Его чувство гравитации исчезло — он застрял в свободном падении, неспособный думать ни о чем, кроме своей сильной, сводящей с ума, всепоглощающей нужде в Гарри. Где он ошибся? Как он так сильно просчитался? Ему не нужна была одежда. Он прикажет Лестрейнджу принести что-нибудь поесть, а затем начнет придумывать способы противодействия любому заклинанию, которое Гарри использовал, чтобы скрыться от него. Паника наконец ослабила свою хватку. Том заставил себя отпустить одеяло. Но его отсутствие ощущалось как потеря, поэтому он быстро снова схватил его и завернулся в него, содрогнувшись от облегчения, когда угрожающее облако горя отступило. Таким образом, окутанный запахом и теплом Гарри, он мог снова начать думать.

***

Чары, отталкивающие маглов, были изменены так, что воздействовали и на других волшебников. Чары Невидимости были значительно расширены. Чары Фиделиус. Том уставился на составленный им список, пытаясь понять, не упустил ли он что-то. Маловероятно. Он знал все, что можно знать о чарах и заклинаниях, способных скрывать что-либо — он безжалостно исследовал это для своих будущих политических проектов. Не было никаких шансов, что у Гарри были какие-то секретные знания. Если только они не пришли из будущего. А он все еще не пересмотрел воспоминания, так что не мог знать, прибыл ли Гарри из какого-то чрезвычайно развитого мира. Эта мысль тревожила его. Сердце забилось быстрее, и Том рассеянно прижал руку к груди, пытаясь унять неприятное покалывание. — Тебе что-нибудь нужно? — спросил робкий голос. Том бросил отрывистый взгляд на Лестрейнджа, который сидел за только что наколдованным столом со своим собственным пером. — Нет. — сказал он. — Если только ты не придумал достойных идей. — Не уверен, что могу сказать что-то, о чем ты бы уже не подумал. — признался Лестрейндж. Это было жалко, но честно, поэтому Том просто хмыкнул. Он ожидал, что их разговор на этом закончится, но Лестрейндж нервно прочистил горло. — У меня есть кое-какие предложения. — осторожно произнес он. — Не уверен, что тебе они понравятся, но если ты хочешь их услышать… На мгновение Том продолжал смотреть на свой пергамент. Преображенные Чары, отталкивающие маглов, были невозможны. Волшебники не могли так скрываться друг от друга. Чары Невидимости были слишком просты, и их легко было обойти, в то время как Фиделиус требовал, чтобы Гарри абсолютно доверял кому-то. Единственная полу-связь у Гарри была с Дамблдором, и Том сомневался, что он обратится к нему за помощью. Если бы он это сделал, ситуация была бы все равно безнадежной. Дамблдор ничего не сказал бы Тому, и, даже если бы он умер, не было гарантии, что это он наложил заклинание. Ему нечего было делать и нечего терять. Во всяком случае, сейчас. — Говори. — произнес Том. Лестрейндж не сразу подчинился, и Том крепче сжал перо. Что бы это ни было, это не прозвучит хорошо, он был в этом уверен. — Я не хочу тебя обидеть. — наконец заговорил Лестрейндж. В его голосе уже звучала покорность, словно он знал, как Том отреагирует и как ему придется принять удар. — Но ты действительно все продумал? Даже если ты преуспеешь… Если вы поссорились, и Поттер не хочет, чтобы его нашли, он не отреагирует любезно на твое вторжение. Это только ухудшит ситуацию. Мышца челюсти Тома дернулась. Логичные или нет, слова Лестрейнджа были оскорбительными, и они зажгли в нем факел ярости — ярости, которая ждала новой искры. Она начала быстро нарастать, разворачиваясь и лизая каждую часть, до которой могла дотянуться, подгоняемая образом того, как он найдет способ добраться до Гарри, но столкнется с очередным отказом. Он не был уверен, что переживет это. Он не переживет это снова. — Убирайся. — прошипел Том. Жидкая ярость жгла глаза. Она пульсировала под кожей, готовая вырваться наружу и поджечь мир. — Убирайся. Сейчас же. Лестрейндж отступил. Он выглядел унылым, но не удивленным, и это было еще более оскорбительно, потому что Том не был предсказуемым. Не был. — Может быть, есть другой путь… — попытался сказать Лестрейндж. Он не уходил, так что взрыв, назревавший в груди Тома, все еще имел свою цель. — Где бы он ни был, он не останется там навсегда. Он выйдет. Может быть, ты мог бы подождать его в тех местах, которые, как ты знаешь, он рано или поздно посетит… В этом была потенциальная возможность, но Том был слишком далеко, чтобы ее рассмотреть. Потребность что-то разрушить блокировала все пути рационального мышления — его магия бурлила от мощной потребности в извержении, и он ничего не мог сделать, чтобы остановить это. Лестрейндж захлопнул дверь ровно в тот момент, когда она треснула. Комната задрожала под ее влиянием, и только знание того, что он не может позволить себе разрушить комнату Гарри, заставило Тома резко повернуться, направляя всю ядовитую энергию на окно. Стекло разбилось. Большая часть осколков вылетела наружу, но вихрь магии унес некоторые из них в комнату, швырнув их в сторону Тома. Они вонзились в его кожу, и, как ни странно, боль была достаточно острой, чтобы успокоить его. Биение ярости утихло, позволяя его телу расслабиться, и Том опустился на пол, прижимая руки к окровавленному лицу. В этот самый момент он чувствовал, что может продержаться. Возможно, недолго, определенно не вечно, но по крайней мере ненадолго, пока не придумает, что делать. Боль могла помочь.

***

Пятнадцать дней спустя после исчезновения Гарри Том отправил ему письмо. Затем он сидел в комнате Гарри, завернувшись в его одеяло, уставившись в окно. Список с новыми идеями лежал на кровати рядом, но он не чувствовал в себе сил поднять его. Он ждал, его ногти успокаивающе царапали кожу.

***

Семнадцать дней спустя после исчезновения Гарри Том отправил еще одно письмо. Оно звучало более отчаянно, чем предыдущее, и ждать ответа было труднее. Тем не менее, он сидел у окна, пока Апофис не вернулся, не принеся ничего. Этой ночью царапанье не помогало.

***

Двадцать дней спустя после исчезновения Гарри Лестрейндж попытался заговорить с Томом. — Люди все еще ждут твоего появления. — умоляюще сказал он. — Прошел почти месяц, ты должен их увидеть. Ты должен вернуться в школу. Том рассеянно изучал узор поверхностных ран на своей коже, ничего не говоря. Он был не в настроении разговаривать. — Если бы ты приложил усилия, если бы начал делать то, что планировал, возможно, Поттер вернулся бы. — выпалил Лестрейндж. — Вместо того чтобы сидеть здесь, как отшельник, ты мог бы… Том резко дернул головой. Мощный всплеск магии с ликованием врезался в Лестрейнджа, выбрасывая его из комнаты. После этого наступила тишина. Апофис не вернулся.

***

На двадцать четвертый день Тому пришло в голову, что Гарри чувствует каждую рану, которую он наносит своему телу. Осознание пришло с опозданием, но с оцепенением, охватившим его разум, он не почувствовал удивления. Это все меняло. Меняло абсолютно все. Его проигнорированные письма не означали, что он не мог связаться с Гарри — он мог. Его ритуал это обеспечил. Гарри мог отмахнуться от того, что он писал, мог остаться навсегда спрятанным на своем лугу, но он бы заметил, если бы Том был ранен. Это причинило бы ему такую же боль. Хочет он того или нет, в эти моменты он будет думать о Томе, и это, это было все, о чем он мог просить. Том схватил палочку, направив ее на свою руку. Пробормотав режущее заклинание, он вырезал: «Ты мне нужен», наблюдая, как кровь начинает скапливаться в порезах. Если бы он постарался достаточно сильно, он почти мог бы представить, что это кровь Гарри. Что Гарри здесь, с ним.

***

На следующее утро Том залечил свою руку. То, что вчера казалось спасением, теперь было ярким доказательством его постыдной слабости, и даже он не зашел так далеко, чтобы сохранить это. Но в тот момент, когда порезы исчезли, его воображаемая связь с Гарри разорвалась. Шок от этого распространился по нему обратной волной, и Том снова схватился за свою палочку, прежде чем успел подумать, направив ее на свою дрожащую ладонь. На этот раз он сделал простой порез. Затем он сел на кровать Гарри, прижимая окровавленную руку к груди, раскачиваясь взад и вперед. Он хотел бы пойти на луг. Проводить дни в комнате Гарри было утешительно, но если бы он мог сидеть в непосредственной физической близости к настоящему Гарри, даже не видя его… Но каждый раз, когда Том пытался выйти из комнаты, паника накрывала его с новой силой, оседая в ногах тяжелым грузом и парализуя их. Он не знал почему — он просто знал, что должен оставаться внутри. И он оставался, а луг так и оставался далекой мечтой, которую он не был уверен, что сможет когда-либо осуществить. Еще трижды он просыпался без воспоминаний. Борьба с этими наведенными собой блоками памяти изматывала, но, по крайней мере, отнимала время. В последнее время у Тома его было слишком много. Он не был против тратить его на что-то, что не было разрушением. К сороковому дню ему стало противно от самого себя. Его руки превратились в сплошное месиво из шрамов, и единственным развлечением было разглядывать их и думать, что где-то Гарри должен видеть те же метки. Он ждал. Не знал, чего, но ждал, поэтому сидел взаперти в этой комнате, не в силах выйти наружу.

***

Однажды утром Том проснулся от резкой боли. Нахмурившись, он посмотрел вниз и замер. Тонкий глубокий порез расползался по его пальцу, словно он чуть не отрубил его ножом. Это был не его, что означало, что это мог быть только Гарри. Странное ощущение поднялось в его груди, согревая его после вечности холода. Том смотрел завороженно. Гарри что-то делал там — он делал это прямо сейчас. Вероятно, готовил. Слушал старую музыку, тихонько подпевал, нарезал вечные овощи в зеленом фартуке, который Том подарил ему несколько лет назад. Его палец соскользнул и попал под нож; Гарри шипел от боли, щурился на порез и бормотал вялое проклятие. Теперь он, вероятно, ходил по кухне, ища бинт. У Гарри были странные представления об исцелении — он часто прибегал к магловским методам, даже когда мог легко использовать магию. Пелена апатии, заполнявшая разум Тома, начала рассеиваться. Его губы дрогнули в улыбке — ощущение настолько забытое, что оно почти напугало его. Сознание вспыхнуло, и он наконец почувствовал, что просыпается. Что он делал, сидя здесь, как жалкий обломок? Почему он не действовал согласно своим планам? Гарри, возможно, решил игнорировать его письма, но это не могло длиться бесконечно. И если он не отвечал, Тому просто нужно было найти новые способы связаться с ним — что-то помимо вырезания слов на собственной коже. Он встал, наполненный внезапной решимостью. Его мышцы ныли от бездействия, поэтому Том несколько раз пнул ногами, хмурясь, когда они все еще отказывались немедленно повиноваться. Что сказал Лестрейндж? Гарри не будет оставаться на одном месте весь день. Он выйдет. Какие места он посетит? Каково самое вероятное место, где Том мог бы ждать его? Ответ вспыхнул, прежде чем он успел полностью обдумать его. Чарлус Поттер. Досадная помеха, которая не исчезнет, сколько бы лет ни прошло с тех пор, как Том убил его. У Гарри были сильные представления о семье. Не имело значения, что он никогда не знал Чарлуса Поттера лично — он все равно будет скорбеть о его смерти. Гарри придет к его могиле, чтобы отдать дань уважения. И именно там Том найдет его.

***

Выйти из комнаты Гарри впервые было странно. Сердце Тома сжалось в предвкушении паники, но она не пришла, поэтому после короткого колебания он продолжил идти. Лестрейндж спал в гостиной, пуская слюни на подушку. По крайней мере, это была не одна из их домашних — что бы ни использовал Лестрейндж, это было либо новое, либо наколдованное. Том не собирался позволять ему осквернять их с Гарри дом. Было уже достаточно плохо, что Лестрейндж решил остаться здесь и что Том был слишком слаб, чтобы приказать ему уйти. Но не сейчас. Возможно, ему потребовался еще один порез на пальце, но он наконец-то полностью проснулся. На этот раз он надеялся, что это навсегда. Утреннее зимнее солнце было блеклым, и все же Тому оно казалось ослепительным. Заслонив глаза, он визуализировал подробную картину кладбища чистокровных и трансгрессировал туда. Место было обширным и мрачным. Вокруг было лишь несколько человек — они были слишком далеко, чтобы рассмотреть его внимательно, но Том опустил взгляд, изучая одежду, которую он носил. Это была та же домашняя одежда, которую он надел несколько недель назад. Он не потрудился сменить ее или взять пальто, хотя воздух был прохладным. Так что, возможно, он еще не полностью проснулся. Это все еще было только начало. Прижав пальцы к порезу, Том попытался сосредоточиться. Ему не нужна была палочка для простого поискового заклинания, поэтому через секунду его ноги двинулись, неся его к нужной могиле. Голова его была пуста от мыслей, пока он не нашел то, что искал, а затем они хлынули вперед, накладываясь друг на друга. Могила выглядела чрезмерно украшенной. Цветы, игрушки, даже венки обнимали ее со всех сторон — все это выглядело по-магловски и было абсолютно безвкусно. Том присел на корточки, медленно рассматривая украшения. Он не был уверен, что именно он делал — логично было бы найти убежище и ждать там Гарри, но что-то в этом беспорядке продолжало привлекать его внимание. Здесь было что-то знакомое, что-то, что он узнавал, даже не видя этого. Что это могло быть… Том замер. Мысли остановились, вернувшись к своему прежнему застывшему состоянию. В тусклом солнечном свете поблескивало кольцо, наполовину скрытое среди лимонно-желтых цветов. Лев на нем спал, и золото постоянно ловило солнце, что делало само кольцо почти невидимым во всей этой желтизне. Кольцо Гарри. То самое, которое Том ему подарил. Тошнота поднялась так сильно, что Том дернулся вперед, прижимая кулак ко рту. Он не знал, что так сильно его потрясло: тот факт, что Гарри уже был здесь, и он опоздал, или то, что Гарри так избавился от его подарка, словно он был неважен. Не нужен. Как и сам Том. Том отшатнулся от могилы. Пока он судорожно поднимался на ноги, тошнота продолжала подступать: она заполняла каждую щель, которую могла найти, заражая ее своей бурлящей тяжестью. Не думая, Том потянулся и схватил кольцо, а затем трансгрессировал прочь, как можно дальше от ужасного осознания. Оно последовало за ним. Когда его зрение немного прояснилось, Том увидел, что он вернулся в комнату Гарри, но на этот раз, вместо того чтобы успокоить его, это лишь еще больше спровоцировало его. Гарри отверг его. Гарри отверг его снова. Это не было настоящим отказом, на самом деле — конечно, Гарри захочет отдать своему предполагаемому родственнику то, что было у него украдено, и все же это чувствовалось и ощущалось так же. Гарри было наплевать на его письма. Ему было наплевать, что Том неоднократно калечил свои руки в течение последних нескольких недель. Гарри было наплевать, что он снова и снова вырезал слова нужды на своей коже — но ему было наплевать на мальчика, которого он никогда не знал, до такой степени, что он оставил ему подарок Тома. Это было иррационально. Крошечная часть, борющаяся с приближающимся безумием, пыталась втолкнуть это понимание в его разум, но завеса безнадежности уже надвигалась на него, и Том быстро тонул. Гарри действительно не хотел его. Не нуждался в нем. Прошло больше месяца, а он не передумал. Я тебя ненавижу. Эти слова резали его острее любого заклинания, и Том съежился от боли, сгорбившись и свернувшись калачиком. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Гарри ненавидел его. Его самый страшный кошмар стал реальностью. Мир вокруг него вспыхнул, замерцал, взорвался миллионами искр, исказился и расплавился в новые неузнаваемые формы. Звуки были приглушены, словно доносились из-под воды — или, возможно, не было никаких звуков, только постоянный звон, который не покидал его голову, как бы сильно он ее ни сжимал. Том прорычал себе под нос, дернувшись в новом направлении, но это не помогло. Давление в висках усиливалось, и огни вокруг него продолжали меняться в своей яркости, вспыхивая, тускнея и снова разгораясь, пока его глаза не начали болеть. Что-то было не так с ним. Что-то было не так. Он не мог сосредоточиться. На этот раз его душила не только паника — это было хуже. Что-то большое и уродливое медленно растягивалось внутри него, не просто выбивая воздух из легких, а заставляя его забыть, что такое дыхание. Его хватка на собственной личности ослабевала, и это должно было быть безумием, не так ли? Вот как это должно ощущаться. Часть его болела, и только сосредоточившись, он понял, что это глаза. Они горели. Плакал ли он? Нет. Нет, он не мог — он был не один. Лестрейндж должен был быть рядом. Лестрейндж, никто, ничто, но все, что у него было в этот момент, потому что человек, которого он хотел, человек, за которого он отдал бы все на свете, чтобы увидеть, исчез. Огни снова замерцали, прежде чем внезапно погрузиться в тень. Том потянулся к этой надвигающейся тьме вслепую, жалко благодарный за шанс попробовать забвение, но затем он услышал это. Два любимых, запретных слова. — Гарри Поттер… Шок от этого имени пронзил каждое его нервное окончание, прорываясь сквозь тени и отгоняя их. Ледяной поток ясности хлынул в его разум, и на короткое мгновение Том снова обрел способность видеть. Он все еще был в комнате. Он не сбежал, несмотря на свои попытки — и он был прав, Лестрейндж тоже был здесь. Он продолжал что-то встревоженно говорить, много размахивая руками, и было ясно, что это он использовал свою возможность забыть. — Заткнись. — выдохнул Том. Его голос был таким хриплым, что он едва мог узнать его как свой собственный. Говорил ли он вообще? Лестрейндж замолчал, значит, должно быть. Тяжело дыша, Том попытался встать. Как он оказался на коленях? Он не мог вспомнить. — Заткнись. — прохрипел он снова. — Не произноси его имени. Никогда не произноси его имени. Это запрещено, ты не… достоин этого. Это мое право. Только у меня есть это право, ты понимаешь? — Д-да. — заикаясь, ответил Лестрейндж. Его широко раскрытые глаза вызвали волну мстительного удовольствия в крови Тома, но сразу после этого мир начал мерцать. Безумие вернулось, разворачиваясь в его мозгу и заставляя его беспорядочно дергаться, и он внезапно испугался потерять рассудок. Он едва чувствовал свое тело и не понимал, что оно делает. Его сознание уплыло, но на этот раз разделение было чистой агонией. Гарри. Гарри ушел. Ушел из этого мира, словно никогда не существовал, не оставив после себя ни следа, кроме кольца — он мог бы прятаться в другой вселенной, потому что Том не мог до него дотянуться. Все, что у него было, это луг и ручей, и он понятия не имел, что лежит за ними. Мысли взорвались в его голове, проливая боль в каждую трещину. Том снова опустился на колени. Ему хотелось извиваться под воздействием этой странной, пронзительной боли — она была повсюду, она была горячей, невыносимой, и все, что он хотел, это чтобы она прекратилась. Он не мог дышать, не мог думать — ему нужна была передышка. Всего лишь короткая передышка от всего этого. — Убей меня. — выдавило что-то, что должно было быть его губами. — Ты еще не пробовал это заклинание, не так ли? Сделай это сейчас. Панический голос Лестрейнджа произнес слова, которых Том не понял. Боль становилась все сильнее, выворачивая его кости так же, как она разрушала его разум, и так не могло продолжаться. Он больше не мог этого вынести. Последними усилиями Том попытался сосредоточиться. Комната снова расплылась в фокусе. — Ну же! — прошипел он Лестрейнджу. — Перестань быть таким трусом. — Ты не понимаешь, о чем говоришь! — закричал Лестрейндж. Крупные слезы медленно текли по его лицу. — Ты сам не свой! — Со мной ничего не случится, дурак! А теперь сделай это, или я сделаю это с тобой, и, в отличие от меня, ты больше никогда не выйдешь из этой комнаты. Тело Лестрейнджа затряслось, когда он поднял палочку, но затем он тут же опустил руку. — Я не могу. — умолял он. Его голос тоже дрожал. — Не заставляй меня, я не могу этого сделать. Разве ты не понимаешь? Я люблю… Том рассмеялся — высоким, слишком истеричным смехом, чтобы принадлежать ему. — Вот поэтому ты ничтожество. — прохрипел он. Его зрение расплывалось, сменяясь вспышками бреда. — Вот поэтому ты никогда не сможешь быть им. Он сильный. При всех своих слабостях, он сильный. Ты насекомое. Маленькое, ничтожное существо, которое даже не может… — Авада Кедавра! — закричал Лестрейндж. Его слова были прерывистыми рыданиями, но затем был зеленый свет, затем наступил покой, и Том улыбался. Пустота была спокойной. Исцеляющей. Он бесформенно плавал в ней, впитывая покой и тишину. Он не помнил, кто он и что здесь делает, но чувствовал себя довольным, и это было все, что имело значение. Постепенно, однако, покой изменился. Он стал прерывистым, холоднее, и чем больше времени он проводил в нем, тем тяжелее себя чувствовал. Вскоре мелькнули первые проблески реальности, и вместе с этим Том проснулся. Он лежал в постели Гарри. На улице было темно, и кто-то всхлипывал с пола, издавая множество жалких звуков. Нахмурившись, Том сел, взглянув вниз. Лестрейндж полулежал там, спрятав лицо в ладонях, плача такими безобразными рыданиями, что это мгновенно вызвало волну раздражения в голове Тома. — Заткнись. — резко сказал он. — И не пачкай пол своей слюной. А еще лучше, убирайся отсюда. Я не в настроении тебя терпеть. Раздался визг. Затем Лестрейндж повернулся к кровати, глядя на него с ужасом, который Том нашел бы забавным, если бы депрессия снова не начала впиваться в него своими крючьями. Его передышка закончилась. Он снова вернулся в реальный мир. Мир, где Гарри пропал и ненавидел его, и где Лестрейндж был единственным, кто хотел составить ему компанию. — Этого не может быть. — заикаясь, произнес Лестрейндж. Его глаза выпучились, шокированные и благоговеющие одновременно. — Ты… Ты должен был быть мертв. Я убил… Ты заставил меня убить тебя! Ты… — Да, я знаю. Я был там. — рявкнул на него Том. Он чувствовал тяжесть кольца Гарри в кармане. Боль клокотала, медленно поднимаясь по его венам, стремясь наполнить его знакомым ужасом и безнадежностью. — Как видишь, я неуязвим. Так что уходи. Не говори другим пока. Лестрейндж продолжал смотреть. Его слезящиеся глаза затуманились, а затем потеплели до цвета такого сильного томления и влюбленности, что сердце Тома в ответ наполнилось, напоминая ему о его собственных чувствах. Вероятно, он смотрел на Гарри точно так же. Тоска. Влюбленность. Очарование. Довольный проводить часы, просто глядя, изучая каждую его черту и запоминая их все. Но память была капризна. Уже в этот момент она подводила его — он не мог вспомнить точную яркость глаз Гарри, точную ширину его улыбок. Какие детали исчезнут следующими? Что ему останется? — Убирайся. — тихо повторил Том. — Я не буду приказывать тебе снова. Это наконец вывело Лестрейнджа из транса. Он вскочил, яростно кивая и вытирая застывшие слезы с лица. — Я не скажу. — поклялся он. Это прозвучало как клятва. — Но, когда ты позволишь, я… я сообщу всем, насколько ты силен и великолепен. Ты… — Лестрейндж… — Ты не дал мне закончить раньше, но я должен. — Либо Том потерял контроль, либо Лестрейндж осмелел, потому что, вопреки приказам, он шагнул ближе. Его глаза сияли такой неистовой преданностью, что это граничило с поклонением — Том буквально чувствовал магию этого. — Я люблю тебя. Разве ты не видишь, Том? Люблю. И я знаю, что ты любишь… его, но его здесь нет. Его здесь нет — я есть. Разве это ничего не стоит? Разве я не доказал, что сделаю все, о чем ты попросишь? Если бы ты дал мне шанс, мы могли бы сделать что угодно! Я бы никогда не оставил тебя и никогда не заставил бы тебя пройти через то, что ты прошел. Если бы ты только… — Конечно, нет. — апатично сказал Том. Ему хотелось рассмеяться, но пустота снова захватывала его разум, оставляя после себя лишь опустошение. Все, что ему удалось, — это искривить губы в едва заметной улыбке. — Потому что я никогда ничего к тебе не почувствую. Мне все равно, живешь ты или умрешь. Ты можешь быть политически полезен. На этом мой интерес к тебе заканчивается. Ты все еще хочешь остаться со мной? Неуверенность, боль и решимость боролись на лице Лестрейнджа. Том ждал исхода, отдаленно удивляясь своему терпению, и когда победила решимость, он почти рассмеялся. Ситуация казалась сюрреалистичной — он сидел в пустой комнате Гарри, тратя минуты на кого-то, кто был лишь отчасти забавен, и смех внезапно душил его, пытаясь вырваться из горла. Головокружение вернулось с полной силой, и Том откинулся назад, слишком отстраненный от собственного тела, чтобы сопротивляться. — Хочу. — сказал Лестрейндж. Он, вероятно, думал, что выглядит искренним, но Том видел только надежду и отчаяние. — Я оставался с тобой в худшие времена. Я всегда буду оставаться. Я никогда не брошу тебя. Это и есть любовь. И вдруг это перестало быть забавным. Том напрягся, когда что-то жизненно важное было вырвано из его нутра, оставив дыру, кишащую тревогой и болью. Я никогда не брошу тебя. Это и есть любовь. Том мог соотнести себя с этим определением. Но если это действительно была любовь, то Гарри больше не любил его. Он ушел. Он не возвращался. Холодное, липкое щупальце обвилось вокруг его сердца, выжимая из него жизнь. Том сгорбился, прежде чем долго смотреть на Лестрейнджа. — Я кое-что скажу тебе. — прохрипел он. Его голос был слишком тихим, но он думал, что это звучало вразумительно. — Я кое-что скажу тебе, а потом ты уйдешь, и у нас больше никогда не будет этого разговора. Ты не знаешь меня. Даже после этого последнего месяца ты не знаешь меня. Ты никогда не узнаешь. Мы с тобой живем на противоположных планах существования, и наши пути никогда не пересекутся. Знаешь почему? Повисла пауза, затем Лестрейндж покачал головой. Его губы дрожали, и этот жалкий образ воплощал его до мозга костей. — Потому что ты последователь. — сказал Том. Ему хотелось бы быть более собранным, выбирать более острые слова, но его язык двигался без его сознательного разрешения. — Ты слаб. Тебе нужен кто-то, кто поведет тебя. Твоя преданность может быть абсолютной, но она одна не делает тебя выдающимся. Ты готов целовать мои ноги, а этого я не хочу. При этом, если бы ты попытался бунтовать, я бы раздавил тебя под своим сапогом, не дав тебе даже понять этого. Что бы ты ни делал, я никогда не буду доволен. Я никогда не буду доволен тобой, и тебя никогда не будет достаточно. Он, должно быть, оказал какое-то воздействие, потому что Лестрейндж отступил. Он обнял себя, прячась от правды, и собственная боль Тома вспыхнула ярче в узнавании этой позы. Он делал то же самое. Он делал это снова и снова, но это не помогало, потому что Гарри не возвращался. Пора было положить этому конец. — Для меня ты не более чем пес. — заключил Том. Его голос доносился издалека. — И мне не нужны ни твои слюнявые привязанности, ни твои попытки бунта. Так что иди. Исполни свой долг. Не возвращайся, пока я тебя не призову. Я могу вознаградить твою верность позже, но поскольку я только что сделал это, я могу также наказать тебя за превышение полномочий. Я никогда больше не хочу слышать то, что ты мне сказал. Это понятно? Лестрейндж открыл рот, чтобы что-то сказать, но не издал ни звука. Он выглядел опустошенным, и Том очень хотел, чтобы это хоть немного облегчило его собственное опустошение. Но этого не произошло. Все еще не говоря ни слова, Лестрейндж повернулся. Его плечи дрожали. Он трансгрессировал с хлопком, и Том прижал колени к груди, свернувшись калачиком на кровати Гарри. Снова один. Один, пока Гарри не вернется. Тишина становилась все более гнетущей. Она давила на его разум, затем на тело, вжимая его в поверхность кровати, пока каждый вдох не превратился в жестокую борьбу. Он не знал, что делать. Он просто… он не знал, что делать. Он мог пережить тот факт, что Гарри вернул его кольцо, но только если бы мог получить что-то другое взамен — что угодно. Что угодно, чтобы сделать ситуацию хоть немного более терпимой. Но ничего не было. И если Гарри не отреагировал на то, что Том умер, что кто-то убил его, значит, ему было наплевать. Боль от этой мысли была острой, пронзительной, беспощадной в своем подавляющем натиске. Его дыхание сбилось в хриплые, прерывающиеся звуки, и Том прижал лоб к коленям, пытаясь заставить себя остановиться. Это не сработало. Стало хуже. Ненавистная жидкость наполнила его глаза, а затем жгла его лицо, стекая и оставляя свои горячие следы. Его грудь продолжала тяжело вздыматься, и то, что десять минут назад было освобождающей пустотой, теперь наполнилось шепчущими обвинениями и насмешливым смехом. Что он сделал не так? Что он сделал такого ужасного, что это заслужило такое? Может быть, ему стоило подойти к ритуалу осторожнее, но ведь Гарри тоже этого хотел! Они оба были в безопасности теперь, обречены быть вместе навсегда — Гарри обещал, что никогда не оставит его, так что ему все равно никто другой не понадобится. Почему он так отреагировал? Как он мог перестать любить Тома из-за такого? Он простил ему Чарлуса, но не смог простить ритуал? Это не имело смысла! Стены смыкались над его головой, медленно, но верно. Том хотел поднять взгляд, чтобы убедиться, что там ничего нет, но его разум продолжал кричать, поэтому все, что он мог делать, это лежать и дрожать. Безумие шипело на него, и Том яростно впился ногтями в свою руку, вдавливая их, пока кожа не прорвалась. Он должен был оставаться в сознании. Он должен был оставаться в сознании, потому что если нет, он не мог знать, что с ним произойдет. Возможно, он проснется безумным. Возможно, голоса овладеют им. Возможно, он не вспомнит не только Гарри, но и самого себя. Может быть… Что-то яркое и сияющее вспыхнуло в комнате. Ослепительный свет пробился даже сквозь веки Тома, и он резко поднял голову, шокированный и дезориентированный. Дракон. Знакомый серебристый дракон, с огромными крыльями и своеобразным ртом, искривленным в вечной улыбке. Он остановился в нескольких дюймах от кровати. Том чувствовал его электрическое тепло, энергию, которую он излучал. Он потянулся бы, чтобы коснуться его, если бы не чувствовал себя скованным силой своего оцепенения. Галлюцинация ли это? Или дракон действительно здесь? Это был Патронус. Патронус Гарри. Том не стал бы воображать это, не так ли? Если бы его воображение было таким ярким, он бы наколдовал самого Гарри, а не это. Колебания продолжали нарастать, когда дракон вдруг открыл пасть. Затем он заговорил голосом Гарри — раздраженным, расстроенным, но, несомненно, голосом Гарри. — Прекрати это. Всего два слова. С ними дракон исчез, оставив Тома смотреть туда, где он только что был. Патронус Гарри. Он видел Патронуса Гарри. Он слышал голос Гарри. Гарри прислал ему сообщение. Гарри велел ему остановиться. Медленно глаза Тома скользнули к его окровавленной руке, задержавшись там. Этого ли просил Гарри? Чтобы он больше не причинял себе боль? Вероятно, он злился, что ему пришлось страдать от тех же ран. И от того, что он тоже умер. Но это не имело значения. Гарри прислал ему сообщение. Он прислал сообщение, он прислал свой голос, и, хотя это были всего два слова, они зажгли Тома изнутри. Они впрыснули в него такую ошеломляющую дозу радости, что она пронеслась по каждому уголку его разума, как молния, прорываясь сквозь тьму и яд. Безумие отступило далеко назад, и Том встал, не в силах избавиться от глупой, мучительно широкой ухмылки на лице. Он слышал голос Гарри. С такой подпиткой он чувствовал себя могущественным. Полным энергии. Готовым к величайшим свершениям. Более тихая часть его пыталась шептать, что этот всплеск счастья не продлится. Время пройдет, Гарри не вернется, и его голос снова станет воспоминанием, снова сбив Тома с ног. Как ни странно, сомнения не причиняли ему боли. Том продолжал ухмыляться, позволяя восторгу растопить каждую замерзшую частичку его тела. Гарри не все равно. По крайней мере, в небольшой степени. Том не имел власти контролировать что-либо здесь, но почему-то был уверен, что это не конец. Нет, это было начало. Гарри свяжется с ним снова, он верил в это всем сердцем. И он знал, что ему нужно делать. Сначала он принял ванну. Чистящие заклинания никогда не были полностью эффективны, и ощущение воды на коже вызвало небольшой прилив забытого наслаждения. Том позволил себе наслаждаться этим двадцать минут, прежде чем наконец вылез и надел свежую одежду. Следующий шаг заключался в правильной обработке его новой самостоятельно нанесенной раны — так, как это сделал бы Гарри. Это займет больше времени и будет по-магловски, но это была та связь, которую Том хотел чувствовать. С того ужасного вечера много лет назад, когда Гарри едва не умер у него на руках после того, как сам перерезал себе горло, Том изучал все, что мог, о целительстве. Это не была ветвь магии, которая давалась ему естественно, но чистая сила его способностей компенсировала отсутствие врожденного таланта. Он достиг удивительных вещей — вещей, которые, как он был уверен, впечатлили бы даже Дамблдора, потому что, в отличие от Тома, у старика не было личной мотивации расширять диапазон своих способностей. Но теперь… Теперь залечивание повреждений не было целью. Связь с Гарри ей была. Поэтому Том заварил мази, взял магловские бинты и осторожно обработал свою руку, игнорируя тупые покалывания боли. В этот момент они были едва заметны. Следующий этап был сложнее. Ему нужно было поесть. Его желудок был закрыт, как и горло, поэтому Том не был уверен, что у него получится с первой попытки. Но если он хотел добраться до последнего шага, ему нужно было восстановить запасы энергии, и делать это с помощью магии не казалось естественным после подарка, который он получил сегодня. Он остановился на приготовлении картофельного пюре. Желтоватая масса на его тарелке выглядела мертвой и неаппетитной, но по крайней мере она была теплой. Том положил маленькую вилку пюре в рот. Его желудок предупреждающе заурчал, и когда он скрутился в еще более тугой узел, Том проглотил. Это тоже было безвкусно. Он практически чувствовал, как маленький шарик пюре мучительно медленно движется вниз, пытаясь достичь своей цели. Когда это произошло, Том попробовал еще одну вилку, но его горло отказалось работать. Внезапно простой процесс глотания превратился в непреодолимое препятствие, и Том едва не выплюнул картофель обратно на тарелку в неожиданном приступе паники. В то же время к панике присоединилась более знакомая ярость. Он не позволит какому-то глупому бунту тела украсть его время. Ему нужно было ответить Гарри. И для этого ему нужно было обладать полной силой. Призвав сливочное пиво, Том отпил глоток, резко запивая еду. Он продолжал повторять этот процесс, пока не сумел запереть картофель в своем желудке. Там что-то угрожающе бурлило, но это его больше не волновало — он сделал то, что задумал. Гарри гордился бы им. Теперь он наконец-то мог ответить. Оставив грязную тарелку на столе, Том вернулся в комнату Гарри, завернулся в пахнущее Гарри одеяло и поднял палочку. Сосредоточился. Счастье казалось далеким и забытым понятием, но события, которые его вызывали, были поразительно ясны в его сознании. Том подумал о поцелуе. Он подумал о том, как замершим и невосприимчивым был Гарри сначала, и как он наконец ответил ему поцелуем — нерешительно, медленно и так сладко, что зрение Тома на мгновение помутнело от экстатической радости. Каждое осторожное, нежное движение запечатлелось в его памяти, и он переживал каждый момент сейчас, позволяя им наполнить его разум тоской и желанием. — Экспекто Патронум. — пробормотал он. В воздухе вспыхнул жалкий огонек, за которым ничего не последовало. С недовольной гримасой он попытался снова. Узнать секрет Гарри, поняв, что Гарри узнал его; увидеть возможность завершить свой ритуал… Исход этого был чем-то, о чем Том никогда не хотел думать, но отдельное воспоминание могло сработать хорошо. — Экспекто Патронум. На этот раз не было даже искры. Его разум внезапно опустел, лишившись любых других счастливых моментов, и уныние росло, как темное облако, отрезая его от дневного света. Дневной свет. Солнце. Возможно, большинство его воспоминаний теперь были отравлены настоящим, но сияние Патронуса Гарри все еще было ярким. Оно было теплым, заботливым и всеобъемлющим — это был символ любви, и Том цеплялся за него всем своим существом. — Экспекто Патронум. Ничего. Ничего. Ничего! Его сердце начало опускаться, когда серебристая фигура рванулась к потолку — тот же дракон, что и у Гарри, возможно, немного тусклее. Он сделал несколько кругов по комнате и опустился, глядя на него своими бледными глазами. Сработало! Действительно сработало! Том улыбнулся, не в силах сдержать свое возбуждение. — Сработало. — повторил он вслух, его голос был настолько тихим, что едва слышался. Он не потерял способность вызывать Патронуса. Гарри оценил бы это… Не так ли? Пришло время отправить сообщение, но его рот внезапно пересох. Что он мог сказать? Почему он не подумал об этом раньше? Губы Тома приоткрылись, но ни звука не вышло. Дракон склонил голову в безмолвном вопросе. — Я… я не был уверен, что твой Патронус останется неизменным. — заикаясь, сказал Том, прежде чем покраснеть, уязвленный своей неспособностью говорить внятно. — Я думал, он будет другим. — поспешно добавил он, и как только слова сорвались с губ, он съежился. Боги, он только усугубил ситуацию. Он был безнадежен. Его разум действительно должен был быть в руинах, если это все, что ему удалось сказать. Дракон фыркнул, прежде чем рассеяться, унося послание получателю, которого он слишком хорошо знал. Колени Тома казались слишком слабыми, чтобы ходить, поэтому он сел прямо на пол, уставившись на противоположную стену и ожидая.

Возможно, Гарри ответит сегодня. Если бы он мог получить еще один ответ, даже если бы он снова был очень коротким… Том вздрогнул, сильнее завернувшись в одеяло. Он ожидал бодрствовать часами, надеясь не заснуть, но прошло едва ли пять минут, как гораздо более яркий Патронус осветил комнату. Том подскочил как от удара током. Его глаза мгновенно приклеились к этой эфирной фигуре, готовые поглотить ее, поглотить каждое слово, которое она передавала. — Почему он должен быть другим? — спросил голос Гарри. На этот раз он не был раздраженным — просто мягким. Нейтральным. И все же каждый пресный слог вдыхал в Тома столько воодушевления, что он дрожал от этого, чувствуя себя одновременно возбужденным и приземленным. Это было слишком чудесно, чтобы быть правдой. Слышать, как Гарри говорит с ним — это так мало значило всего два месяца назад, но теперь это была самая большая награда, которую Том мог себе представить. Нерешительно он поднял палочку. Он надеялся, что у него достаточно магии, чтобы вызвать еще одного Патронуса, но не мог быть уверен, особенно когда слова, которые он хотел сказать, уже пытались задушить его. Одно усилие. Еще одно усилие. Гарри разговаривал с ним — этого было достаточно, чтобы питать дюжину Патронусов. — Экспекто Патронум. — прошептал Том. Дракон выскользнул вперед из кончика его палочки. На этот раз он был меньше, его очертания едва видны, но он все еще ждал сообщения, поэтому Том поспешил передать его. — Потому что ты меня ненавидишь. — сказал он, с силой выдавливая каждое обидное слово. — Я думал, твоя магия тоже меня ненавидит. Его язык хотел добавить что-то еще, но Патронус замерцал и исчез из виду, прежде чем у него появился шанс. Брови Тома нахмурились от недоумения. Дошел ли он до Гарри или был слишком слаб и просто растворился в никуда, унеся с собой послание Тома? Шанса узнать не было — если только Гарри не ответит. Ожидание началось снова. На этот раз Том не мог сидеть спокойно: он продолжал бродить по комнате, напряженный и странно нервный. Не знать, дошло ли до Гарри его сообщение, было хуже, чем просто ждать ответа. Он проверил бы, но он никак не смог бы обмануть свой разум, чтобы почувствовать себя достаточно счастливым. Не сейчас, когда он был опустошен тревогой и неопределенностью. Прошел час. Затем два. После третьего Том глубоко вздохнул и наконец заставил себя остановиться. Это было не идеально, конечно, нет. Но это и не было противоположностью идеального. То, что у него было сегодня, было больше, чем то, что было доступно ему вчера. Когда он ляжет спать этой ночью, он сможет вспомнить голос Гарри с идеальной ясностью. Он сможет насладиться его интонациями, его напевами, его противоречивой мягкой хриплостью — прежде всего, он позволит себе погрузиться в теплое осознание того факта, что Патронус Гарри все еще отражает его. Какие бы эмоции он ни испытывал, как бы сильна ни была его ненависть, это было не единственное, что он чувствовал. Сегодня он мог жить этим. Возможно, он сможет прожить и завтра, и послезавтра. Сделав еще один глубокий вдох, Том расправил плечи. Он очень осторожно положил одеяло на кровать, словно это было нечто хрупкое. Затем вышел из комнаты, довольный тем, что его сердце даже не ускорилось. Паника сдерживалась ослепительным светом Патронуса Гарри, который Том продолжал воображать. Если бы он постарался, то почти мог бы увидеть его, обернувшимся вокруг него, защищающим и утешающим. Он сменил повязки на ране, приготовил себе овощной салат и помыл посуду. После небольшой внутренней борьбы он включил радио и послушал несколько рождественских песен. Это было не особенно приятно, но и не ужасно. Он почти мог представить, как Гарри сидит рядом, потягивает какао и покачивает головой в такт музыке, ухмыляясь всякий раз, когда Том закатывает на него глаза. Настроение Тома улучшилось. Когда он наконец лег спать, он был почти горд собой. Он надеялся, что Гарри тоже будет.

***

Утро началось с приветствия Апофиса. Том давно его не видел, поэтому нахмурился, не зная, радоваться или раздражаться. — Где ты был? — спросил он. Зевок исказил его слова, и Том покачал головой, чтобы избавиться от сонливости. Апофис издал какой-то обиженный звук, прежде чем уронить письмо ему на живот. — Что это значит? Лестрейндж послал? Клянусь, если ты отправился к этому идиоту… — Слова Тома оборвались на вздохе, когда он увидел почерк. Почерк. Самый уникальный и самый любимый почерк, который принадлежал только одному человеку. В ушах стоял ровный гул, но Том едва замечал его. Он вцепился в письмо, боясь моргнуть и отвести от него взгляд, потому что… а что, если он ошибется? Что, если он моргнет, и когда снова посмотрит, почерк будет совершенно другим? Прежде чем это могло произойти, он уткнулся лицом в пергамент, вздрогнув, когда волна знакомого запаха накрыла его головокружительной волной. Опилки. Куркума. Едва уловимый след сирени. Безопасность. Точное сочетание, которое он чувствовал миллион раз в их доме; тот же запах, который он почувствовал от своей Амортенции, когда его поразило потрясающее и одновременно ожидаемое осознание. Он всегда знал, что хочет, чтобы Гарри был его. Он просто не осознавал, на скольких уровнях он этого хотел. И теперь этот запах покрывал письмо, заставляя его сердце бешено колотиться и прерывая дыхание. Том крепче сжал его. Его мысли уже неслись вперед в своем навязчивом стремлении определить, сколько строк в письме, сколько чернильных пятен; где Гарри слишком сильно надавил на перо, о чем он мог думать в тот момент… Том зашипел на себя. Звук был достаточно громким, чтобы вытащить его из глубин разума — даже Апофис отпрянул, подозрительно глядя на него. Сейчас было не время. Он изучит каждую мелочь этого сообщения позже. Прямо сейчас ему нужно было прочитать его, к лучшему или к худшему — прочитать и пережить это. Кончики его пальцев онемели. Густой туман опустился на окружающий мир, и письмо было единственным, что Том все еще мог ясно видеть. Сделав долгий, дрожащий вдох, он позволил своим глазам коснуться первых строк. «Том. Я не ненавижу тебя. Не думаю, что смог бы. Но это ничего не меняет. У тебя нет ко мне никакого уважения. Ты предал меня столькими разными способами сразу, что я не знал бы, с чего начать их перечислять. То, что ты сделал, показывает, насколько мы далеки от того, чтобы понять друг друга. У меня все еще была надежда, у меня была она годами, но ты зашел слишком далеко. Это то, что я не могу принять. Я не знаю, что я чувствую сейчас. Ты превзошел мои худшие ожидания от тебя, и я чувствую себя потерянным. Я больше не уверен, что было реально. Ты вообще проводил этот ритуал потому, что хотел меня? Или ты хотел моего бессмертия? Ты всегда говоришь одно, а подразумеваешь другое, и в данный момент я не уверен, что есть что. Я не уверен, начал ли ты все это потому, что хотел защитить меня, или чтобы защитить себя. Я не уверен, видишь ли ты меня вообще, как реального человека. Ты вынудил меня сделать то, что должно было быть дано по доброй воле. И я, возможно, понял бы это, если бы это произошло в любое другое время. Я мог бы оправиться, если бы потратил достаточно времени на размышления об этом и попытки оправдать твои действия. Но момент, который ты выбрал? Ты узнал, что убил не только моего родственника, но и моего отца, что ты отнял все мои надежды когда-нибудь встретить его — и я простил тебя. Я был готов дать тебе шанс и попытаться все уладить. Вместо того чтобы проявить — даже не благодарность, а хотя бы какую-то элементарную человечность и понимание, ты снова нарушил мое доверие. Стоило ли оно того? Тебе нравится быть бессмертным? Радует ли тебя мысль о моей верности, даже когда у тебя нет возможности увидеть ее самому? Тот факт, что я не могу принадлежать другим, не означает, что я буду принадлежать тебе, Том. Напротив, ты это обеспечил. Но боль от тебя не означает, что я хочу видеть, что и тебе больно. Так что перестань разрушать себя. Ты хотел заниматься политикой — делай это. Сделай мир лучше. Покажи мне, что я не совсем ошибался и что моя любовь к тебе принесла хоть что-то хорошее в жизни других. Возможно, однажды этого будет достаточно. Гарри» В течение нескольких минут Том смотрел на письмо. Он перечитал его, дошел до конца, вернулся к началу и продолжал повторять этот процесс, пока не запомнил каждое слово, не почувствовал его жжение, отдававшееся в его мозгу. Он чувствовал… оцепенение. Воодушевление. Раздавленность. Неверие. Больно, счастливо и злобно. Так очень злобно. Это было ужасное письмо. Оно дало ему надежду, и оно было от Гарри, но предположения в нем были настолько возмутительны, что Том никогда бы не поверил, что Гарри мог так думать, если бы не держал доказательства в своих руках. Бессмертие? Гарри предположил, что он провел ритуал из-за бессмертия? Что это вообще… это не имело смысла! Почему он мог так подумать? И что это насчет убийства его отца? Это был Чарлус — какой-то близкий родственник, дедушка? Неудобно. Возможно, это немного лучше объясняло состояние Гарри. Ему следовало бы уделить больше внимания тем воспоминаниям. Бессмертие, однако… Если Гарри не был уверен в чем-то таком элементарном, значит, Том разрушил гораздо больше, чем думал. И ему нужно было это исправить. Чего бы это ни стоило. Его пальцы свело судорогой, зудя от желания начать писать. Том остановил себя, лишь вложив всю оставшуюся самообладание в собственное тело. Он не будет торопиться с ответом, на этот раз нет. Он подумает, прежде чем написать письмо, потому что ему нужно было выразить слишком многое, и всегда был шанс, что Гарри в любой момент прекратит чтение. Каждая строка должна быть значимой. Том заставил свои пальцы расслабиться. Положив письмо на подушку с предельной осторожностью, он призвал свою одежду, надел ее и трансгрессировал в лес, который они с Гарри часто посещали. Там, окруженный деревьями и бесцельно прогуливаясь, он начал думать.

***

«Гарри, Дело не было в бессмертии. Дело всегда было в тебе. Ты знаешь, что твоя жизнь значит для меня. Ты должен знать — ты сам сделал её разменной монетой, чтобы контролировать меня. Если бы твоя безопасность не была главной мотивацией во всём, что я делаю, почему бы ты полагался на неё в своей системе наград и наказаний? То, что я сказал, было правдой. Я разработал свой план почти сразу после твоей первой «практической демонстрации». Я хотел сохранить тебя в безопасности. Как ты можешь в этом сомневаться? Почему я вообще так сильно интересовался бы бессмертием, если бы ты не был замешан? Я достаточно силён, чтобы позаботиться о себе. В отличие от тебя, я не самоубийца, поэтому я не был бы так озабочен собственной защитой. Я не знал о твоем отце. Признаю, моё внимание не было острым, когда я смотрел воспоминания, которыми ты поделился. Я также признаю, что даже если бы я знал, это ничего бы не изменило, потому что я хотел завершить этот ритуал. Я не жалею о своей идее, но, возможно, жалею о том, как я это сделал. Я уважаю тебя. Действительно уважаю. Я уважаю тебя больше, чем кого-либо. Иногда я так сильно желаю будущего с тобой, что настоящее теряет свою значимость, и я перестаю ясно мыслить. Ты мне нужен — не думаю, что ты можешь представить, насколько. И мне нужно, чтобы ты был только моим, чтобы знать, что у тебя никогда не будет шанса искать какую-либо значимую связь с кем-то ещё. Это важно для меня. Ты обещал, что никто другой не будет так важен, как я, так почему ты так против того, чтобы я это обеспечил? Я не понимаю. Да, я сделал это без твоего явного разрешения, но почему ты так зол? Это вопрос принципа? Как ты мог уйти из-за этого? Я не в школе. По большей части я не покидал наш дом, поэтому не уверен, что смогу снова войти в мир политики и притворяться, что это для меня важно — это неважно, не без тебя. Скажи мне, что ты вернешься. Ты должен. Если я собираюсь изменить мир к лучшему, ты мне нужен рядом. Том» Возможно, он немного переборщил с письмом. Ему не стоило говорить некоторые вещи, не стоило быть таким настойчивым. С другой стороны, Гарри любил честность. Он мог это оценить. В течение двух дней, которые он провел в ожидании ответа, Том переодевался, ел и даже совершал короткие прогулки. Он ложился спать с письмом Гарри в руках, неустанно перечитывая последний абзац, в частности, последнее предложение. Возможно, однажды этого будет достаточно. Маленькая надежда свила себе гнездо в его груди, посылая ободряющие всплески оптимизма всякий раз, когда начинала подступать паника. Его шаткая стабильность быстро стала зависеть от этого, поэтому Тому удалось держаться, не прибегая к самоистязанию своей заживающей руки. Он еще не жил, но и не просто выживал. Это был прогресс. Он надеялся, что будущее принесет больше.

***

«Том, Вторая половина твоего письма ужасна. Не могу поверить, что ты это написал и подумал, что в этом нет ничего плохого. Ты действительно не учишься на своих ошибках. Ты не можешь говорить об уважении ко мне, когда в том же абзаце обвиняешь меня в том, что я слишком остро реагирую. Не думаю, что ты понимаешь, поэтому я буду продолжать объяснять, пока ты не поймешь. Если ты уважаешь человека, это значит, что ты уважаешь его целиком. Ты уважаешь его мысли. Ты уважаешь его реакции. Ты не пытаешься их обесценить и свести к себе — ты слушаешь, что он говорит, и думаешь об этом. Ты сказал, что хотел обеспечить мою любовь к тебе и что я не должен возражать, потому что я обещал, что ты всегда будешь моим приоритетом. Позволь мне спросить тебя вот что: если я обещал, что ты будешь моим приоритетом, почему ты почувствовал необходимость это обеспечить? Моих слов было недостаточно? Твое доверие ко мне было настолько слабым? Ты не можешь говорить, что уважаешь меня, когда чувствуешь себя так. Это противоположность уважения. Кроме того, «значимая связь»? Значимые связи не обязательно должны быть романтическими, Том. Я выжил в своей первой жизни благодаря дружбе, а не романтике. Мы уже говорили об этом, и я не знаю, какие еще слова я могу использовать, чтобы ты понял. Моя любовь к кому-то помимо любви к тебе не сделала бы мою любовь к тебе меньшей. Твоя одержимость верностью смехотворна, как ты этого не видишь? Если бы ты подождал до окончания учебы, и я согласился бы перевести наши отношения на другую стадию, я был бы тебе верен. Я не предатель. Однако, если бы я был против этого, то ты все равно не получил бы выгоды от моей принудительной верности, потому что я не был бы с тобой. У меня сейчас может не быть других романтических вариантов, но почему ты думаешь, что это так важно? Я все еще могу заводить друзей. Я все еще могу быть сам по себе — я вообще никогда не был большим любителем романтики. Так это из-за мелочности? Или это из-за твоего недоверия ко мне и твоей недальновидности? Делая то, что ты сделал, ты пытался заставить меня быть с тобой — ты отнял мой выбор именно по этой причине. Так как же это уважительно? Ты действительно не самоубийца? Тогда что было в этот последний месяц? Я не буду давать тебе никаких обещаний. Ты пытался быть честным в своем письме, каким бы катастрофическим оно ни было, так что я верну долг. Прямо сейчас я почти в покое. Я пытаюсь исцелить себя. Я не вернусь, пока не поверю, что ты изменился, и я поверю в это только если это действительно произойдет, потому что ты больше не сможешь мне лгать. Я не поверю одним словам. Я не поверю твоему фальшивому совершенству. Если я увижу, что тебе наконец удалось преодолеть свой эгоизм и свою незрелость, я, возможно, рассмотрю возможность возвращения, когда бы это ни произошло. До тех пор? Ни единого шанса. Посмотри эти воспоминания. Не связывайся со мной, пока не сделаешь этого. Посмотри их и скажи мне снова, что ты не понимаешь, почему я презираю, когда меня контролируют.» Том стоял перед Омутом Памяти, наблюдая, как образы в нем расплываются в неясных пятнах цвета. Он предпочел бы написать ответ Гарри, спорить и оправдываться, умолять и просить, если потребуется… но делать это вместо этого было неплохой альтернативой. Наличие конкретного плана действий, даже краткосрочного, удовлетворяло голодный пробел в нем: пока что он был доволен тем, что следовал предпочтениям Гарри. Это было нелогично, но он чувствовал, что делает что-то правильно, и это успокаивало его боль, как целебный бальзам. Он наблюдал за прошлым Гарри, видел его первую жизнь… Том очень смутно помнил это — он улавливал только те отрывки, которые считал наиболее важными в тот момент. Отвращение и любопытство теперь переплетались в его груди, борясь за доминирование. С одной стороны, ему не нравилась идея того, что у Гарри была жизнь, в которой его не было. Все в нем восставало против этой идеи, шипело на угрозу увидеть это. С другой стороны, это было что-то, что знал только Гарри. Никто другой в этой вселенной не знал его секрета, и, если Том получит шанс стать свидетелем этого, он никогда не будет достаточно силен, чтобы отказаться. И Гарри хотел, чтобы он это увидел. Это было все, что ему нужно было знать. Сделав глубокий вдох, Том склонился к жидкой поверхности, позволяя ей поглотить его. После моргания он увидел себя стоящим в скудном саду. Солнце светило так беспощадно, что он автоматически прищурился, прежде чем осознать, что оно не может сильно на него повлиять. Тем не менее, он почти чувствовал приторный зной, который пытался бы просочиться сквозь его одежду, если бы он действительно присутствовал в этом месте. Тихий вздох привлек его внимание. Том повернул голову и нахмурился. Маленький мальчик присел на корточки на земле, копая ямки и что-то в них сажая. Слои пота блестели на его лице и шее, но по какой-то причине он отказывался снять свою рубашку с длинными рукавами. Она была такой мешковатой, что выглядела абсурдно на его худощавой фигуре, поэтому Том отвернулся, вместо этого изучая дом. Где был Гарри? Это было его воспоминание, так что он должен был быть где-то рядом. Наблюдал ли он за этим мальчиком? В прошлый раз Том очень быстро потерял интерес, поэтому не мог сказать, что должно было произойти и откуда должен был появиться Гарри. Мальчик снова вздохнул. Он встал, размял ноги, а затем посмотрел на солнце, щурясь от его резкого света. Зеленые глаза мелькнули за идиотскими очками, и сердце Тома упало к ногам. Он знал эти глаза. Он знал это лицо. Оно было намного мягче, круглое от детской простоты, но его узнаваемость поразила его со скоростью молнии. Гарри. Его Гарри. Сколько ему было лет? Том сказал бы, что не меньше семи, судя по серьезности и усталости его выражения, но физически он выглядел меньше. Что он делал здесь в такую жару? Был ли он так одержим садоводством? Взрослый Гарри тоже любил это, но Том никогда не замечал в нем такой страстной пылкости — не такой, которая требовалась для работы в такую погоду. Внезапно машина со скрежетом остановилась. Огромный мужчина выскочил наружу, его лицо было искажено маской беспокойства и гнева. — Иди внутрь, мальчик! — пролаял он. — Внутрь, сейчас же! Гарри моргнул, как сова. Его лицо было раскрасневшимся, глаза почти стеклянными, и, хотя их разделяли десятилетия, Том мгновенно понял, что ему нездоровится. Что-то темное собралось под его кожей. Чувство усилилось, когда мужчина подошел к Гарри и схватил его за запястье, так легко потянув его в сторону дома, словно он ничего не весил. — Я что-то сделал не так? — удивился Гарри. Он звучал тихо, но не смущенно, словно в таком обращении не было ничего удивительного. Холодная ярость начала кипеть в крови Тома, подпитывая его и без того бушующую магию. Он позволил бы ей вырваться, если бы не знал, что это бесполезно — он ничего не мог сделать, чтобы защитить Гарри сейчас. Он мог только наблюдать, кипя абсолютной ненавистью. — Петунья! — крикнул мужчина, как только вошел в дом. — Мистер Боуман прибудет через десять минут, он уже едет сюда! — Что? — из одной из комнат выбежала худая блондинка, отчаянно размахивая рукой с накрашенными ногтями. — Но он должен был приехать завтра! — Он передумал, а его чёртова секретарша меня не предупредила! — мужчина открыл дверцу маленького чулана под лестницей и втолкнул туда Гарри. Гарри споткнулся, ударился рукой, и слабый болезненный звук, который он издал, заставил Тома зарычать. Он вслепую последовал за ним внутрь, даже не осознавая этого, его магия распространялась в мощном защитном облаке. Только когда дверь захлопнулась и приглушенные голоса начали спорить о чем-то, он снова пришел в себя. Воспоминание. Он был бесполезен в воспоминании. — …если он будет шуметь! — говорила женщина. — Не будет. — пообещал мужчина. — Если будет, что-нибудь придумаем. — Этого не должно было произойти, Вернон! Мистер Боуман вообще знает, что у тебя есть племянник? — Я тебе говорю, мальчишка не будет шуметь! Мальчик! — Кулак врезался в дверь. — Заткнись с этого момента. Я не хочу слышать от тебя ни звука, пока твоя тетя не придет, чтобы выпустить тебя! Понятно? Гарри закатил глаза, беззвучно что-то произнеся, что могло быть только насмешкой. Но его голос был ясен, когда он ответил: — Да, дядя Вернон. Голоса удалились. Гарри плюхнулся на очень узкую кровать, уставившись в темный потолок с чудесной улыбкой, которая была абсолютно неуместна в такой ситуации. — Технически, гость приходит на мой день рождения. — пробормотал он. Его голос был едва слышен, но уши Тома давно были натренированы улавливать малейшие звуки, издаваемые Гарри. — Это не мой гость, и он приходит не ко мне, но технически… это правильное предложение. — Внезапно его лоб наморщился, немного потушив улыбку. — Или должно быть «в», а не «на»? Или, может быть, даже «во время». Это новое слово, но я думаю, что использовал его правильно. На мгновение воцарилась тишина. Затем Гарри повернулся на бок, его лицо осветила довольная улыбка. — Дела закончились рано. — отметил он. — Жары сегодня нет. Гость, который не мой, но все же гость. Никакого Дадли, который будет шуметь. Даже завтрак был хорошим. Это хороший день рождения! Все еще улыбаясь, он закрыл глаза. Кожа Тома покрылась мурашками. Тяжесть этого крошечного темного пространства давила на него почти физически, и если бы это было реально — о, если бы только эта сцена была реальна. Если бы только он мог схватить Гарри и вытащить его отсюда. Затем он вернулся бы за его родственниками, и за его несуществующим гостем, и за этим Дадли, кем бы он ни был. Знакомое опьяняющее ощущение начало наполнять его, создавая маленькие островки тьмы в пробелах, которые обнажались только в такие моменты. Насилие накапливалось под его кончиками пальцев, готовясь к взрыву. Это было неизбежно, несмотря на бесполезность — Том научился распознавать признаки. Ничто из того, что он думал или чувствовал, не могло остановить этот прилив желания причинить боль и искалечить, но внезапно Гарри снова открыл глаза, и смертельное шипение в сознании Тома резко прекратилось. Гарри не выглядел расстроенным. Его выражение лица все еще было довольным, и часть его света пронзила тьму Тома, рассеивая ее, пока она не стала напоминать бледную тень. Этого никогда не случалось. Он никогда не останавливался. Не тогда, когда чувствовал себя так. Кроме одного раза, с Гриндевальдом. В тот момент, когда Гарри встал, ярость Тома потеряла свою смертоносность, и он выстрелил обезоруживающим заклинанием вместо Убивающего. Воспоминание изменилось. В мгновение ока бездонный чулан с маленькой фигуркой Гарри исчез, но, прежде чем его могло затянуть в новый момент, Том полностью отстранился, отойдя от Омута Памяти. Хаотичные мысли танцевали в его голове, и его ярость росла, прежде чем отступить и снова вспыхнуть. Он всегда знал, что Гарри не из хорошей семьи. Он никогда не спрашивал подробностей: сначала потому, что не хотел знать о жизни, которая его не включала, позже потому, что искренне сомневался, что сможет вынести что-то ужасное. Иногда по ночам его воображение подбрасывало ему ужасающие образы, и каждый из них заставлял его дрожать от ярости. Но почему-то он никогда не представлял себе этого. Такого рода насилие было… тихим. Тихим и бездушным. Явно нежеланный ребенок, с которым обращаются как с животным, которое давно пора выгнать, превращенный в слугу и спрятанный, когда приходят более важные люди. Жизнь шла своим чередом, и никто никогда не задумывался, не так ли что-то, потому что признаки были слишком незначительными, чтобы обращать на них внимание. Чувствуя себя странно опустошенным, Том сел в кресло, откинул голову и закрыл глаза, стараясь не вспоминать увиденные образы. То, что семья Гарри была ужасной, не было сюрпризом. Но его реакции беспокоили Тома больше, чем пренебрежение и случайная жестокость, свидетелем которых он был. Было похоже, что Гарри сознательно заменил мрачный фон своей повседневной жизни на яркость. Он должен был осознавать несправедливость того, как с ним обращались — его тайное неповиновение доказывало это. И все же, вместо того чтобы позволить этому отравить его, как Тома, Гарри придумывал причины для счастья. Это было непостижимо. Это заставило Тома почувствовать себя недостойным по причинам, которые он не мог до конца понять. Прежде чем он смог дольше думать об этом, он снова встал и подошел к Омуту Памяти. Второе воспоминание уже ждало его, и когда он позволил ему коснуться себя, его мгновенно засосало внутрь. На этот раз Гарри был немного старше. На нем было что-то, похожее на ужасную школьную форму, которая совершенно ему не подходила: она была большой и мешковатой — он почти тонул в ней. Его очки держались на изоленте, а волосы были достаточно зачесаны назад, чтобы обнажался его шрам. В отличие от взрослой версии, которую знал Том, этот Гарри, казалось, гордился им, выставляя его напоказ всем. Маленькая непроизвольная улыбка коснулась губ Тома. Он наблюдал, как Гарри ерзает, глядя на большие часы с явным нетерпением. Это место было своего рода школьной библиотекой, но оно было почти пустым, лишь несколько других учеников бродили внутри. По какой-то причине они держались от Гарри подальше. Вошел новый ребенок, и Гарри мгновенно оживился. — Доброе утро, Тони! — крикнул он, помахав рукой. — Я здесь! Мальчик целеустремленно пошел к нему. Возбужденная улыбка Гарри расширилась. Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но в следующую секунду маленький кулак Тони врезался ему в лицо, сбив и без того сломанные очки с его носа. Гарри отшатнулся с болезненным криком, и Том подскочил от шока. Его кратковременное удивление мгновенно сменилось такой сильной яростью, что на какое-то время его зрение померкло. Когда он наконец снова обрел способность видеть, Тони отходил от Гарри к группе других детей, которые ждали у входа. Их лидер, огромный мальчик с очень маленькими глазами, дал ему «пять» и предложил какую-то большую игрушку, которую Том не мог разглядеть со своего места. Тони счастливо улыбнулся ему. Лидер что-то пробормотал, а затем подбежал к Гарри с довольной ухмылкой на губах. — Видишь? — прошипел он. — Даже новенькие не будут с тобой дружить! Все видят, какой ты урод! — Все видят количество твоих игрушек и размер твоего мозга. — парировал Гарри. Он выпрямился, сверля мальчика взглядом, несмотря на кровь, стекающую по его носу. — Так что они подружатся с тобой и будут смеяться над тобой за спиной. — Заткнись! — громко приказал мальчик, его лицо покраснело. Гарри ухмыльнулся, его глаза сверкнули самоуничтожительным вызовом, который Том знал слишком хорошо. — Бедный Дадли. — передразнил он. — Слишком глуп, чтобы заводить друзей самому, и ему нужны его игрушки, чтобы делать всю работу за него. С ревом Дадли толкнул его к полке. Гарри врезался в нее, снова потеряв очки. — У меня много друзей! У тебя вообще не будет друзей, потому что я не позволю! — яростно объявил Дадли. К тому времени, как Гарри наконец удалось найти свои очки, он был один. Вызов на его лице угас. Его плечи поникли, нижняя губа задрожала, а затем он разрыдался с таким отчаянием, что у Тома остановилось сердце. Это было… нет, он не мог на это смотреть. Не мог. Это было слишком. Это было похоже на модель ада, созданную специально для пыток его — смотреть, как Гарри страдает, и быть неспособным остановить это, видеть, как другие причиняют ему боль, и обнаруживать себя неспособным даже заявить о своем присутствии. Не дожидаясь окончания воспоминания, Том сбежал. Затем он сбежал из комнаты с Омутом Памяти, впервые за несколько месяцев войдя в свою собственную спальню и спрятавшись за дверью, как будто это могло защитить его от того, что он видел. Он не знал, как Гарри выбирал эти воспоминания. Должна быть причина, по которой он выбрал именно это, и как бы Том ни старался не допустить, чтобы осознание прорвалось сквозь его ментальные барьеры, это было безнадежно. Осознание нахлынуло на него огромными, подавляющими волнами, не оставляя ему шанса на отрицание. Красное лицо того ребенка, искаженное уродливым выражением, контролирующие слова, сам акт изгнания каждого человека, который хотел подружиться с Гарри… Это напомнило Тому о самом себе. Он не хотел об этом думать. Он не хотел верить, что Гарри мог честно сравнить его с этим маленьким самодовольным монстром. Но Гарри это сделал. Вот почему он включил это воспоминание. И теперь Том должен был понять, как с этим справиться. Он не был похож на родственника Гарри. Просто не был. Том обнаружил себя стоящим на лугу Гарри, прямо там, где находился его тайный дом. Такая физическая близость успокаивала быстро нарастающее в его теле беспокойство, поэтому Том расчистил немного снега, наколдовал маленький стул и сел на него, дрожа от пронизывающего ветра. Кем бы ни был тот мальчик, он ненавидел Гарри. Из-за этой ненависти он мешал ему заводить друзей. Действия Тома, с другой стороны, были продиктованы любовью. Вероятно. Его разум содрогнулся от нового наплыва неопределенности, и горло издало разочарованный звук. Сравнение, которое Гарри хотел, чтобы он увидел, было слишком разительным, почти грубым, но оно сработало — и Том ненавидел это. Потому что, хотя обстоятельства и уровень изощренности в его планах и действиях этого… магла… очевидно, различались, их суть имела поразительное сходство. Оба они не хотели, чтобы у Гарри был кто-то значимый в его жизни. Оба они предпринимали действия, чтобы это обеспечить. И Гарри плакал. Том все еще слышал этот звук — он продолжал отдаваться эхом в его ушах, заставляя его адреналин подскочить от мощного желания сделать что-нибудь, что угодно, чтобы это прекратилось. Гарри не плакал после ритуала. Но он ушел, что было так же ужасно. И, по его собственному признанию, ему было больно. Он совершил ошибку. Удар от этого осознания был достаточно силен, чтобы Том сполз со стула, упав прямо в свежий снег на колени. Он совершил ошибку. Он был неправ. Он действовал как заклятый враг Гарри в детстве, и теперь Гарри ненавидел… Нет, нет. Гарри сказал, что не ненавидит его. Но он презирал его, и он не собирался возвращаться, потому что Том отравил их жизнь точно так же, как Дадли. Он был не лучше какого-то магла. Полузабытое ощущение тошноты наполнило его желудок, выплескивая кислоту в рот. Горькая магия начала вырываться неконтролируемыми всплесками, и Том склонил голову, пытаясь дышать через нос. Он боролся с этим знанием с того момента, как сбежал из памяти, но не мог продолжать это бесконечно. Он не был уверен, что понял все — по крайней мере, одна часть его продолжала чувствовать себя потерянной. Она не могла смириться с мыслью, что кто-то, кто признался в любви к нему превыше всего, все еще может желать других людей. Но другие части были раздавлены тяжестью параллелей, которые он видел, и чем больше их сминалось, тем более паническим чувством наполнялся Том. Что-то изменилось. Что-то сдвинулось. Последнее письмо Гарри, его обвинения и рассуждения казались озадачивающими полчаса назад, но теперь они вдруг начали обретать смысл. Том не мог выразить это словами, и пробел в логике быстро заполнился ужасом. Потому что если он ошибался, это означало, что… Патронус появился прямо перед ним, казалось, из ниоткуда. Том тупо моргнул, дрожа, когда его накрыл очередной порыв ледяного ветра. — Перестань разрушать мой будущий сад. — сказал голос Гарри. Он звучал наполовину раздраженно, наполовину обеспокоенно. — Почему ты здесь? Что случилось? Сбитый с толку, Том огляделся и заметил темные пятна, выжженные на земле. Его магия снова растопила части снега и отравила траву. Ему следовало направить её в другое место — Гарри нравились сады. Он не мог и не стал бы отнимать это у него. Ему нужно было ответить. Ему нужно было признать… ему нужно было сказать, что… Том поднял руку, надеясь сосредоточиться, но уже зная, что не сможет этого сделать. Прямо сейчас вызвать Патронуса было невозможно. Никакие счастливые воспоминания или фантазии не помогут. — Экспекто Патронум. — хрипло сказал он. Как он и ожидал, ничего не было, даже искры. Он чувствовал себя опустошенным. Правда продолжала проникать, и она была достаточно отвратительна, чтобы превратить всё, к чему она прикасалась, в пепел. В таком состоянии он не был уверен, что даже заклинание левитации сработает. У него не было бумаги, ни Апофиса, ничего, чтобы отправить свое сообщение Гарри. Всё, что у него было, это он сам. Медленно Том встал, повернувшись лицом к пустоте, где, как он знал, должно было быть спрятано убежище Гарри. — Ты был прав. — сказал он бесцветно, глядя на невидимые очертания. — Ты был прав в том, что… Последнее слово замерло на его языке. Он попытался протолкнуть его, но оно отказывалось двигаться. Независимо от того, насколько правдивой была мысль, что-то в Томе хотело яростно отрицать это, и озвучить это означало подтвердить. — Я думаю, я понимаю. — сказал он вместо этого. — Не совсем. Но я понимаю. Ему ответил только стон ветра. Он понятия не имел, слышал ли его Гарри, но это было лучшее, что он мог сделать. Отвернувшись, Том поплелся к деревьям, не зная, куда он идет, но понимая, что ему нужно уйти. Он ошибался. Гарри был прав. И Том не знал, как даже подступиться к этому. Он мог лгать и притворяться раскаявшимся; он мог притворяться и манипулировать. Но как, черт возьми, он мог искренне заслужить прощение? Как бы он вообще начал? И как он мог доказать, что на этот раз это подлинно, если раньше никогда не было? Ветер продолжал выть. Том продолжал идти. Когда ему наконец удалось трансгрессировать домой, его настроение не улучшилось. Опустошение пожирало его заживо; каждая клеточка его тела дрожала от холода и от чего-то еще, чего-то, что проникало гораздо глубже поверхности. Даже если он не мог сейчас говорить с Гарри, он все еще мог писать. Возможно, это поможет. Разведя камин, Том сел за стол рядом с ним и взял перо. Его рука начала двигаться еще до того, как он сознательно приказал ей. «Я кое-что теперь понимаю. — написал он. — Но я не знаю, что с этим делать.» Его рука остановилась. Том уставился на строки, и к его разочарованию, его разум полностью опустел. Нет, писать не поможет. Он понятия не имел, что еще сказать, как выразить и объяснить хаос, который воспоминания Гарри посеяли в нем. Но, возможно, он мог бы поговорить о маглах? Это было легко. Слова уже были на кончике его языка, потому что за это ему не нужно было извиняться. Том перевернул пергамент и снова опустил перо. «Есть вещи, которые я не понимаю. — написал он на этот раз. — Как ты можешь быть… тобой?» Это требовало уточнения. И, возможно, слов все равно будет недостаточно, но он должен был попробовать. Обвинения обычно работали лучше всего. «Как ты можешь быть добрым? Как ты можешь любить маглов? То, что они делали с тобой, нельзя игнорировать. Ты, возможно, сделал все, чтобы не позволить им сформировать твою личность, но их влияние нельзя полностью стереть. Они причинили тебе боль. Это значит, что ты всегда будешь ранен ими.» С другой стороны, обвинения работали на других людях, но на Гарри — нет. Продолжать их было бы неразумно. Том некоторое время смотрел на пергамент, размышляя. Затем он снова начал писать. «Я бы никогда не отверг это, не на твоем месте, но особенно когда это был ты. Гипотетически, насколько бы ты рассердился, если бы я выследил родственников твоего дяди и убедился, что он никогда не родится? Я не говорю об убийстве. Но есть много других вещей, которые я мог бы сделать, которые привели бы к тому же результату. Хотя, возможно, мне бессмысленно спрашивать, потому что я знаю, что ты скажешь. «Все они разные. В каждой группе есть плохие люди». Это может быть правдой, но это все равно не помогает мне понять тебя. Если ты их не ненавидишь, это одно дело. Но ты изо всех сил стараешься им помочь. Ты заставил меня беспокоиться о тебе, когда я был заперт в Хогвартсе, зная, что ты там, совершаешь нелепые героические поступки. И это было из-за этого? Тех самых людей, которые причинили тебе боль? Что заставило тебя выбрать их, когда ты мог сосредоточиться на волшебниках? Маглы плохо обращались с тобой. Они плохо обращались и со мной. Сколько таких детей, как мы, есть сейчас, было в то время, когда ты существовал в первый раз? Меньше ли ты беспокоишься о них, потому что они напоминают тебе о тебе? Поэтому ты выбираешь защищать тех, кто тебя обижал, вместо тех, кто похож на тебя — из-за твоей ненависти к себе? Возможно ли мне заставить тебя увидеть, насколько ты уникален и важен? Я не могу вынести мысли о том, что тебе причиняют боль. Даже если это произошло давно. Я хочу — нет, мне нужно что-то с этим сделать. Что я могу сделать?» Мысли утихли. Том отложил перо, перечитывая написанное, пока его сердцебиение глухо отдавалось в ушах. Он не собирался отправлять это письмо. Пока нет — Гарри сказал ему не связываться с ним, пока он не посмотрит все воспоминания. Том технически уже нарушил это требование, придя на луг, но он не хотел рисковать дальше. Он не дал бы Гарри возможности обвинить его в неуважении. Никогда.

***

Два дня спустя Том заставил себя вернуться к Омуту Памяти. Он не добился особого прогресса, кроме развития кашля и доказательства собственной ничтожности — его разум все еще пребывал в оцепенении, тело отказывало. Он даже не мог должным образом контролировать свою магию, когда чувствовал себя подавленным, и когда это вообще произошло? Он был сильнее. Он был выносливее. Гарри ничего ему не прислал, поэтому Том все еще не был уверен, слышал ли он его на лугу. Лучший шанс узнать это — отправить еще одно письмо, а для этого ему нужно было досмотреть воспоминания. Омут Памяти сиял так, что было бы красиво, если бы не было так угрожающе. Состроив недовольную гримасу, Том наклонился, и обманчиво мирная поверхность мгновенно устремилась к нему. К его глубочайшему облегчению, следующие три сцены были довольно нейтральными, хотя некоторые моменты все же умудрялись пронзить его оцепенение вспышками защитного гнева. Он наблюдал, как Гарри дрожит под тонким одеялом в странной хижине, с озадачивающей мечтательной улыбкой на лице; он видел, как к нему пришел великан по имени Хагрид. Было сюрреалистично осознавать, что Том знал этого человека в детстве, часто видел его в кабинете Гарри. Но это также объясняло, почему Гарри выделил его, и Том улыбнулся в удовлетворении, прежде чем смог остановить себя. Затаенный энтузиазм Гарри при первом знакомстве с миром магии напоминал его собственный. Его счастье было заразительным: Том все еще ощущал теплое сияние от него, когда входил в следующее воспоминание, где Гарри встречал своих будущих — прошлых — лучших друзей. Рон Уизли и Гермиона Грейнджер были совершенно ничем не примечательны. Том пытался увидеть кого-то сильного, кого-то достойного Гарри и его дружбы, но ничего не мог найти, даже когда заставлял себя смотреть на них объективно. Мальчик был идиотом с низкой самооценкой; девочка была всезнайкой с раздутым эго. Они были всего лишь первыми людьми, которых встретил Гарри, и если бы Том был там, он был уверен, что они не были бы ему конкурентами. Раздражение на самого себя мгновенно столкнулось с его отвращением от того, что его заставляли наблюдать за дружбой, которую он никогда не мог затронуть. Кусая уголок губы, Том ждал, пока воспоминание пройдет, предпочитая сосредоточить все свое внимание на Гарри. Как Гарри удавалось оставаться таким светлым, было для него загадкой. Это было непостижимо. Наблюдая за ним сейчас, в поезде, в окружении других волшебников, Том сомневался, что смог бы определить, из какой семьи Гарри, если бы уже не знал правды. Признаки были, но они были крошечными. Дешевая неподходящая одежда. Откровенный восторг от того, что кто-то проводит с ним время, слушает его мысли и идеи. То, как Гарри закрывал и снова открывал глаза, как будто он ждал, что счастливые образы исчезнут. Том узнал это, потому что Гарри был его, и потому что он его знал. Другие люди не знали, включая его новых друзей. Узнают ли они когда-нибудь? Расскажет ли он им когда-нибудь? Зная Гарри… Он не расскажет. И если бы рассказал, то никогда бы не был щедр на детали. Со вздохом Том прислонился к двери, и тут воспоминание снова мигнуло. Первый учебный год Гарри пролетел стремительно. Образы были хаотичными, словно Гарри колебался, что ему следует и что не следует включать. Все, что Том понял, это то, что Дамблдор все еще был надоедливым дураком, Гарри был известен всем совершенно не по своей воле, а Волан-де-Морт что-то замышлял через заикающегося профессора, который не годился для преподавания. Ему бы хотелось вспомнить больше о Волан-де-Морте с того момента, когда он впервые смотрел воспоминания. Сейчас Том мог только вспомнить, что он был могущественным волшебником, который создал больше крестражей, чем любой здравомыслящий человек. Он нацелился на Гарри из-за нелепого пророчества и был причиной того, что Гарри стал сиротой. Честно говоря, со всей глупостью и безумием Волан-де-Морта, Том понятия не имел, почему любая его версия захочет вступить в союз с таким человеком. Он видел себя лишь мельком в воспоминаниях Гарри, и, по-видимому, он уже был полумертв к тому времени, когда Гарри убил его — не раньше второго курса. Это было позорно. Что могло мотивировать его стать последователем вместо лидера? В этой жизни он никогда не испытывал желания присоединиться к Гриндевальду, так что же заставило того Тома Слизерина следовать за Волан-де-Мортом? Он был могущественен. Насколько могущественнее мог быть Волан-де-Морт? Подумав еще раз, разве Волан-де-Морт не говорил на парселтанге? Что это значило? Были ли они родственниками каким-то образом? Том очень надеялся, что он не передал свои способности какому-то другому волшебнику из-за неуместной верности. И почему он вообще должен быть кому-то верен? Если у той его версии не было Гарри, то у нее вообще никого не было. Следующим человеком, заслуживающим его верности, был сам Том, а не какое-то чудовище со странным именем. Его мысли застопорились, когда воспоминание потемнело, и Квиррелл вышел вперед. — Ну? — нетерпеливо выплюнул он. — Что ты видишь? Гарри был бледен от страха, и все же он гордо поднял подбородок. — Я вижу себя пожимающим руку Дамблдору. — заявил он. — Я… я выиграл Кубок Факультетов для Гриффиндора. Том поморщился от такой очевидной лжи, и его магия тревожно дернулась в порыве обвить Гарри и защитить его от возможных последствий. — Он лжет. — прошипел высокий голос. Идиот Квиррелл просто моргнул, и голос повторил: — Он лжет! Том молча наблюдал, как Гарри оставался неподвижным, как он все еще держался с бравадой, которую явно не чувствовал. Его зеленые глаза были огромны и напуганы, и, если бы у Тома был шанс материализоваться там хотя бы на секунду, он бы разорвал на куски и Квиррелла, и его хозяина. Искаженное лицо Волан-де-Морта смотрело на Гарри, и Том почти отступил. Это был не человек. Это было существо, которое не могло должным образом использовать свои собственные силы. Неужели это действительно будущее каждого, кто создал несколько крестражей? Эта уродливая оболочка? Неужели это то, на что он почти обрек себя? Том молча досмотрел остаток воспоминания, двигаясь, когда Гарри двигался, и останавливаясь вместе с ним. Он знал, что это бесполезно, но стоять рядом все же доставляло ему некое удовлетворение, некую ложную уверенность в том, что так Гарри не пострадает слишком сильно. Гарри… Он был великолепен. В этой детской версии его была смертельная опасность, которую Том очень хорошо распознал. У него самого это было, и он тоже замечал проблески этого в своем Гарри. Его Гарри мог убивать, когда хотел. То, как он напал на Гриндевальда, было захватывающим — Том лишь жалел, что не мог видеть это все с самого начала. И то, как он бросился на Квиррелла сейчас, было не менее увлекательным: его лицо сияло мрачной решимостью, а его скорость была удивительно смертоносной для ребенка его возраста. Независимо от того, сколько лет было Гарри, он был ослепителен. И, возможно, он очень редко чувствовал потребность убивать и по другой причине, но это все еще было то, что объединяло его и Тома — когда их толкали, они оба были готовы сделать что угодно, чтобы добиться своего. Гарри никогда бы не согласился с этим, но теплый свет все же поселился в груди Тома, даря ему маленькую надежду. Возможно, он многое испортил, но Гарри все еще разговаривал с ним. Гарри все еще давал ему шанс. Их будущее все равно наступит — для них как партнеров, для них вместе. Это все, чего он мог желать. Воспоминания снова понеслись вперед. Второй год Гарри сопровождался еще большим насилием — оно, казалось, преследовало его, как призрак, видя в нем что-то настолько неотразимое, что просто не могло остановиться. Затем Гарри нашел выцветший дневник с размытой надписью «Т. М. Реддл», портившей его первую страницу, и сердце Тома пропустило удар. В первый раз он мало обращал внимания на то, что происходит. Он предполагал, что будет частой фигурой в жизни Гарри, а не тем, кто умер в тот же год, когда они встретились — это позволило ему сосредоточиться на своих планах и отбросить остальное. Теперь у него был шанс стать свидетелем всего заново. На этот раз он не отвернулся.

***

Общение через дневник было интересной идеей. Том не был уверен, что это за магия, но теперь, когда он это видел, он мог разобраться. Они с Гарри смогли бы вести мгновенные беседы, вместо того чтобы полагаться на письма или Патронусов. С другой стороны, учитывая, к чему привел этот дневник, возможно, это была не лучшая идея. Меньше всего Том хотел добавить себя в коллекцию негативных ассоциаций Гарри еще одним способом. Он не видел, как Гарри удалось попасть в Тайную комнату. В один момент он смотрел на кровавую надпись на стене; в следующий — стоял в совершенно новом, огромном пространстве. Том все еще понятия не имел, где это находится и как туда попасть. Его сердце сжалось от разочарования, но когда до него дошло полное значение, оно вовсе остановилось. Гарри намеренно исключил это воспоминание. Он не доверял Тому знание о том, где находится Комната. Он показал ему основные события, но не детали, потому что его доверие и вера уже исчезли к тому моменту. И ритуал лишь усугубил это. Неприятное, зудящее тепло начало исходить из груди Тома. Ощущение было совершенно незнакомым, поэтому он прижал к нему ладонь, смущенный и надеясь подавить его. Он не мог назвать его, но оно было немного похоже на стыд. Он никогда раньше не испытывал его в такой степени, и оно никогда не смешивалось с такой почти отчаянной болью. Он старался. Годами он старался быть тем, кого Гарри одобрил бы. Желание, тоска по его принятию так много раз останавливали его руку, что теперь Том не мог их сосчитать — он даже позволил этому подонку Морфину шантажировать его, каким бы безумно возмутительным ни было все это, просто потому, что он отказывался рисковать тем, что Гарри узнает. Он совершал ошибки, но они были минимальны по сравнению с тем, что он сделал бы, если бы не старался. И все же Гарри все равно не доверял ему. Стыд начал уходить, уступая место унынию. Одиночество внезапно стало острым и бескомпромиссным, и Том обхватил себя руками, наблюдая, как голова Гарри резко поднялась. — Она не проснется. — сказал голос. Он был мягким, но холодным, поэтому Тому потребовалось мгновение, чтобы узнать его. Его глаза быстро скользнули к одной из колонн, и что-то внутри него содрогнулось от увиденного. Это было похоже на то, как он смотрит на свое отражение в чужом сне. Что-то было не так с мальчиком, на которого он смотрел, и дело было не только в том, что его физические очертания были размыты, как будто он держался только магией. Нет, он был просто другим. В нём не было того величия, которым гордился Том. Он был худее и с впалыми щеками; его одежда, хотя и опрятная, была куплена в каком-то дешёвом магазине, куда Том никогда бы не зашёл. Он был лишь тенью с пустыми порочными глазами и облаком жадности, роящимся вокруг него — жадности, которую Том не был уверен, что сможет понять. Он жаждал вещей. Он жаждал Гарри. Но даже отсюда он мог прочесть мелочность и высокомерие, написанные на лице его двойника, и ему это ничуть не нравилось. Это был не он. Это был Том Реддл. Тот, кем он мог бы стать. — Ты призрак? — спросил Гарри. Он смотрел на Реддла с такой искренностью, будто полностью доверял ему и не видел, какой он пустой оболочкой. Это был первый раз, когда Том разочарует его — первый в длинной череде неудач и предательств. — Нет. — пробормотал Том про себя, коротко покачав головой. Он не мог продолжать смешивать себя и Реддла — это вело к безумию. Несмотря на некоторые поверхностные сходства, они были совершенно разными людьми. Он тоже мог подвести Гарри, но их история была иной. Это мерзкое существо было мертво и никогда не сможет её коснуться. — Воспоминание. — ответил Реддл. Его голос был тихим, но его зловещие и горькие интонации были громкими, как крик. — Сохраненное в дневнике на пятьдесят лет. Брови Тома нахмурились. Что? Воспоминание? Это должен был быть какой-то ритуал. Зачем он обрек себя на такое существование? Чтобы дать Волан-де-Морту больше власти? Возможно, Волан-де-Морту удалось подавить его волю и каким-то образом превратить его в безмозглого солдата. Это было более правдоподобно, чем любая его версия, испытывающая такую лояльность к какому-то монстру, чтобы слепо следовать за ним и жертвовать ради него своей жизненной силой. Как вообще стать воспоминанием? Даже Том с его знанием всех возможных форм темных искусств не мог этого понять. Реддл разразился оживленным, в основном односторонним разговором, и несколько минут спустя Том вынужден был признать, что слушать собственный голос было на удивление трудно. Высокомерие Реддла искажало его слова; его восторг от успешного сломления 11-летней девочки был постыдным — Том испытывал меньше энтузиазма, когда убивал Чарлуса, и это произошло, когда он сам был еще ребенком. Его первое впечатление было точным: Реддл был мирами далек от него. Он был глуп, и Том никогда бы не поверил в это, если бы не видел собственными глазами. — Я ждал твоего появления с тех пор, как мы сюда прибыли, — приятным голосом сказал Реддл. Его глаза были пристально, голодно устремлены на Гарри — ну, у них все-таки было что-то общее. — Я знал, что ты придешь. У меня много вопросов к тебе, Гарри Поттер. — Например, каких? — злобно выплюнул Гарри. Он ничуть не выглядел напуганным — его гнев и праведность делали его выше, а его пылающие глаза были достаточно яростными, чтобы остановить любого. — Как это ты, тощий мальчик без выдающегося магического таланта, сумел победить величайшего волшебника всех времен? — удивился Реддл. Приятные нотки снова исчезали под наслоениями горечи и странной зависти. — Как ты сбежал, оставив лишь шрам, в то время как силы Лорда Волан-де-Морта были уничтожены? К концу фразы в его глазах появился красный отблеск. Это выглядело достаточно неестественно, чтобы Том инстинктивно сделал шаг к Гарри. Это было тревожно. Магия — одно дело, но что могло сделать его глаза — глаза Реддла — красными? Люди не могли этого сделать, это противоречило всем законам природы. Если только… Если только Реддл не был человеком. Если так, то кто он был? — Почему тебя волнует, как я сбежал? — медленно спросил Гарри. Его собственный взгляд сузился в нарождающемся осознании, которое Том не мог расшифровать. У Гарри была теория? Как он мог — ему было всего двенадцать. — Волан-де-Морт был после твоего времени. Реддл ухмыльнулся ему, выглядя почти ошарашенным, и Тому пришлось изменить свое мнение. Этот самозванец был не просто глуп, он был безумен. Он возбуждался от несущественных вещей и неадекватно реагировал на каждый логичный вопрос Гарри. — Волан-де-Морт... — произнес он. — Это мое прошлое, настоящее и будущее, Гарри Поттер. Вытащив палочку из кармана, он рассек ею воздух, выписывая три быстрых слова. Том Марволо Реддл Том изучал их, его взгляд задержался на «Марволо». Что-то в этом выделялось. Что-то было странно знакомым. Прежде чем он успел проследовать за подсказками, Реддл снова взмахнул палочкой, переставляя буквы. Слоги сдвинулись и ненадолго прилипли друг к другу, прежде чем занять свои предназначенные места. Я Лорд Волан-де-Морт Его разум совершенно опустел. Время остановилось. Существование мира потеряло смысл. Том смотрел на эти слова, перечитывая их снова, и снова, и снова. Я Лорд Волан-де-Морт. Том Реддл. Волан-де-Морт. Он был Волан-де-Мортом. Он был Волан-де-Мортом. Все это время он смотрел на самого себя, и даже не осознавал этого. У него засосало под ложечкой. Том отшатнулся от этих проклятых слов так сильно, что потерял равновесие и рухнул на мокрый пол. Его тело не почувствовало удара — оно не могло, у него здесь даже его не было, но оно все равно горело, оно все равно стонало и дрожало, как будто вес его разума и его чувств был для него слишком велик. — Этого не может быть. — попытался он сказать. До его ушей не дошло ни слова, поэтому он повторил. — Этого не может быть. Я не он. Все еще ничего. Кислота жгла заднюю часть горла. Его желудок скрутило от болезненного шока, а затем ужасающий, пронзительный крик наполнил его уши, проникая в них, пока не стал единственным звуком, который они могли воспринимать. Он был жестоким и разрывающим — он отдавался эхом в его костях. Он был Волан-де-Мортом. Все это время он был Волан-де-Мортом. Он убил родителей Гарри. Он пытался убить Гарри. Он создал так много крестражей, что сошел с ума, потеряв рассудок вместе со своими силами, потеряв уважение своих последователей, оставив только страх на его месте. Он не был правой рукой заклятого врага Гарри. Он был его заклятым врагом. Гарри провел всю свою первую жизнь, ненавидя и боясь его — он в одиночку так сильно разрушил существование Гарри, что Гарри был вынужден бежать в прошлое. Принять опеку над тем, кто мучал и уничтожал его. Ледяной кулак сжал его легкие, царапая и выжимая остатки воздуха из них. Том задыхался, его тело дергалось в странных резких движениях, которые он не мог контролировать. В следующую секунду очертания Тайной комнаты исчезли, растворившись обратно в спальне Гарри. Призраки прошлого исчезли — они остались запертыми в Омуте Памяти, но их ужасные отголоски остались с Томом. Они цеплялись за его разум с голодной местью, бросая образ за образом из тех картинок, которые он видел, когда впервые смотрел воспоминания Гарри. Тогда это не имело значения. Эти картинки были просто картинками — изображениями монстра, которого он не знал и с которым не имел прямой связи. Но вспоминая их сейчас и накладывая на них свое собственное лицо… Его разум взбунтовался. Том прижал руки к ушам, пытаясь заглушить крик, но он становился все громче. Он бросал обвинения и насмешки, рисовал каждое совершенное им преступление, каждый раз, когда он причинял боль Гарри и поднимал на него палочку. Такое невозможно заглушить. Единственное, что Том мог сделать, это перекричать его, поэтому он тоже закричал. Он обнаружил, что не может остановиться. В ту ночь он добавил к своему письму всего одно предложение. Почему ты полюбил меня?

***

Сон не приходил. Желание разорвать свою кожу и кромсать её, пока физическая боль не останется единственным ощущением, было сильным, но каждый раз, когда Том поднимал палочку или руки, он останавливался. Он хотел причинить боль себе. Он не хотел причинить боль Гарри. Раньше было легче. В отсутствие Гарри, долгое время, он ставил свою собственную боль превыше всего, даже превыше самого Гарри; он кромсал свою кожу без заботы, желая, нуждаясь в признании. Но сейчас он не мог этого сделать. Мысль о том, чтобы оставить даже небольшую царапину на Гарри, вызывала у него тошноту. Этот проклятый ритуал. Тому удалось остаться физически целым всю ночь, но он провел её, свернувшись в тугой клубок, дрожа под давлением боли, горя и эмоций, которые он не мог идентифицировать. Их было так много — они переполняли его грудь, мешая сердцу, заставляя его чувствовать, что он вот-вот взорвется от них. Когда наступило утро и ничего не изменилось, Том заставил себя встать. Он приготовил завтрак, затем молча смотрел на него, зная, что никогда не сможет съесть его, не вырвав. Ему нужно было… что-то. Что-то успокаивающее. Гарри не вернется; одеяло и вещи Гарри больше не производили того же успокаивающего эффекта, так что это должно было быть что-то новое. Если бы он мог поймать Патронуса Гарри в какой-нибудь флакон… если бы он мог поглотить письма, которые Гарри ему написал… Письма. У него все еще были письма. Это было последнее, что он получил от Гарри — в них была его личность, его почерк; в них была целая его часть, потому что Том легко мог проследить историю их создания. По давлению, которое Гарри оказывал на перо в разных случаях, было очевидно, где он колебался, где делал перерыв, где становился тревожным или страстным. Это было самое близкое к нему, что было у Тома сейчас. Не раздумывая дальше, он вернулся в спальню и схватил последнее письмо. Его глаза сразу же остановились на трех конкретных полустрочках. …я буду объяснять, пока ты не поймёшь. …я обещал, что ты всегда будешь моим приоритетом. …я могу рассмотреть возможность возвращения. Обещание будущей коммуникации. Использование будущего времени. Будущая возможность. Это было доказательство. Кем бы ни был Том, Гарри не сдался на него. Гарри все еще любил его. Он все еще мог вернуться. Том закрыл глаза, прижавшись к письму, и наконец, впервые за многие часы, боль ослабла. Чувство тошноты тоже стало слабее, и он снова почувствовал себя цельным и приземленным. Когда он отстранился, его взгляд упал на другой отрывок. Посмотри эти воспоминания. Не связывайся со мной, пока не сделаешь этого. Том прижался губами к этим строкам, пытаясь вдохнуть их, чувствуя, как их шероховатая поверхность царапает губы. Разрешение связаться с Гарри. У него все еще было. Ему просто нужно было выполнить условие Гарри. Это означало, что он должен вернуться к Омуту Памяти. Чем быстрее он закончит, тем ближе к Гарри он сможет снова почувствовать себя. Том осторожно сложил письмо и положил его в карман. Если дела снова пойдут плохо, он всегда мог прикоснуться к нему и напомнить себе о будущем. Воспоминания не были наказанием. Они были шансом улучшить положение дел. Том не мог быть полностью уверен, но он предпочел цепляться за это понятие. Это облегчало ситуацию хотя бы в небольшой степени. Он решил вернуться к началу воспоминания. Молча он наблюдал, как его тень разговаривает с Гарри, задерживаясь на том, как она шипит слова самолюбования и цепляется за свою бесполезную гордость. — Я придумал себе новое имя. — хвастался Реддл, запыхавшись. — Имя, которое, я знал, волшебники повсюду однажды побоятся произнести, когда я стану величайшим колдуном в мире! — Ты не станешь. — тихо сказал Гарри. Несмотря на его возраст, его решимость была стальной, и, если бы Том должен был выбрать, кем он восхищался больше в этот момент… это даже не было бы соревнованием. — Не стану что? — огрызнулся Реддл. Неуверенность и ярость искажали его призрачное лицо — это было жалкое зрелище. Если слова 12-летнего мальчика имели силу, способную повлиять на него, то он не только потерпел неудачу в величии, но и был неудачником как колдун. — Извини, что разочаровываю тебя и все такое, но величайший волшебник в мире — Альбус Дамблдор. — горячо сказал Гарри. — Все так говорят! Причина была… как у ребенка. Хотя его желудок сжался в тугой узел, Том слегка улыбнулся, внезапно охваченный приливом нежности и привязанности к этой конкретной версии Гарри. Он был доверчив. Он был чист таким образом, каким даже его Гарри не был — он еще не видел смерти и разрушения; он не был предан Дамблдором. Он не был предан Томом. Улыбка исчезла, оставив Тома опустошенным. Когда феникс Дамблдора ворвался в Тайную комнату, неся Распределяющую шляпу, Реддл рассмеялся, и Том рассмеялся вместе с ним — только его смех был истеричным, потому что все части в его голове внезапно сложились в одну четкую картину. Дамблдор. Конечно. Конечно, это был план Дамблдора с самого начала, как он не увидел этого сразу? Гарри не пробрался в Комнату тайно — Дамблдор разрешил ему. Дамблдор, вероятно, наблюдал за ним даже сейчас, невидимый, ожидая исхода. Гарри был крестражем, а крестражи могли быть уничтожены ядом василиска. Это был тест. Дамблдор хотел посмотреть, сможет ли он избавиться от крестража внутри Гарри, не убивая его. Шляпа была здесь, чтобы дать Гарри Меч — с его безрассудной храбростью неудивительно, что он мог его вытащить. Феникс был здесь, чтобы уменьшить шансы Гарри умереть и исцелить его после того, как его ранили. Хитро. И возмутительно. Потому что для Дамблдора Гарри был пешкой в игре. Для Тома он был миром. Он позволил бы Волан-де-Морту жить тысячи лет. Он позволил бы ему разрушить эту вселенную, пока ничего не останется, если бы это означало, что он мог бы сохранить Гарри в безопасности. Дамблдор никогда не поставит одного человека выше миллиарда, и за это Том ненавидел его. — Убей его. — прошипел Реддл. Эти слова вызвали у него приступ автоматической паники, и Том встал между Гарри и василиском, прежде чем смог рационально обдумать это. Змея была великолепна, этого нельзя было отрицать. Даже в первый раз, когда он был отвлечен до степени невежества, он остановился, чтобы посмотреть на нее, потому что она была захватывающей во всех отношениях. Был только один недостаток. Он хотел убить Гарри, а это означало, что Том увидит его уничтоженным. Гарри побежал с закрытыми глазами. Ему удалось наполовину пересечь комнату, когда он споткнулся и рухнул, подбородком ударившись о холодный камень. Звук этого снова привел Тома в немедленное действие, прежде чем он успел остановить свои глупые ноги. Чувствовать себя таким защищающим в течение столь долгого времени было изнурительно. Его сердце продолжало неустанно колотиться, а руки чесались от магии, хотели вылить ее куда-нибудь, чтобы защитить Гарри и убедиться, что он больше никогда не пострадает. Как кто-либо мог жить в таком состоянии? Василиск взревел от боли, когда феникс Дамблдора атаковал его. Его хвост хлестнул по полу, приближаясь к Гарри со смертельной скоростью, и сердце Тома остановилось. Он снова споткнулся вперед только тогда, когда Гарри пригнулся, присев, грязный и окровавленный, но с решимостью, все еще ярко горящей на его лице. Он был прекрасен и отчаян, и Том обнял бы его, если бы мог прикоснуться к нему. Порыв ветра бросил Шляпу прямо в лицо Гарри. Он схватил ее, надел на голову и отбросил себя в сторону, когда хвост василиска снова щелкнул вперед, почти раздавив его в ничто. Все это было стратегически. Не случайно феникс появился сразу после того, как Гарри поклялся в верности Дамблдору. Это была тренировка — тренировка в слепой преданности, в безрассудстве, в самопожертвовании. И Гарри понятия не имел. По крайней мере, этот Гарри не имел. Взрослая версия знала все, но все еще, казалось, глубоко уважала Дамблдора. Возможно, некоторые тренировки были слишком глубоко укоренены, чтобы когда-либо исчезнуть из ядра человека. Это объясняло… почти все в Гарри. Если Том получит еще один шанс все исправить, он полностью посвятит себя тому, чтобы раз и навсегда избавить его голову от этих суицидальных идей. Гарри вытащил Меч из Шляпы. Он потратил на это всего секунду — в следующую он уже стоял и направлял его на василиска. Ничто в этой картине не было приятным. Меч был слишком тяжел для ребенка его роста: Гарри боролся с ним, а василиск продолжал метаться, ударяя все на своем пути. Как он выжил, было чудом. Если бы он умер… Если бы он умер, это было бы все. Том никогда не стал бы тем человеком, каким он был сейчас. Он был бы ограничен воспоминанием в своем собственном дневнике, руиной, неспособной к человеческой мысли. Он никогда не получил бы своего второго шанса, и жизнь, как он ее знал, никогда бы не существовала. Ужас, который прокатился по нему, мог соперничать только с чистым ужасом свидетельства того, как клык василиска отделился от его пасти и вонзился в руку Гарри. Статическое электричество горело где-то выше его локтя в фантомном ощущении боли, которую должен был испытывать Гарри. Это было нереально, но дыхание Тома все равно участилось, и его пальцы судорожно обхватили его руку. Он не мог сказать, выпал ли клык потому, что Гарри направил туда свой Меч, или это снова был Дамблдор. В любом случае, Гарри умирал, и хотя Том знал, что он выживет, наблюдать за этим было не менее мучительно. — Фоукс… — хрипло пробормотал Гарри. Его глаза закрывались, создавая образ, который возникал прямо из худших кошмаров Тома. — Ты был великолепен, Фоукс. Хвалить неуязвимую птицу, когда из него вытекала жизнь. Гарри был сумасшедшим. Он был Гарри — его Гарри. Неудивительно, что всепоглощающая тоска по нему была и будет причиной гибели Тома в каждой прожитой им жизни. — Ты мертв, Гарри Поттер. — прокричал Реддл, и Том повернулся к нему с рычанием. Он ненавидел эту версию себя. Ненавидел. Это был всего лишь его осколок, тусклый и мелкий, и, если это невзрачное нечто когда-либо было его будущим, он предпочел бы смерть. Реддл не был могущественным волшебником. Даже сейчас, столкнувшись с умирающим мальчиком без палочки, он был слишком осторожен, чтобы сделать свой ход. Он позволил василиску быть своим оружием; он наблюдал, как Гарри умирает, и не вмешивался, потому что был запуган. Хотя, возможно, это имело смысл. Возможно, даже Реддл мог видеть великолепие Гарри, несмотря на свою ограниченность — возможно, под ненавистью и страхом, он был очарован. Том знал, что так оно и будет. У Гарри, возможно, не было много силы, и уж точно не в двенадцать лет, но ему все же удалось то, чего не пытался ни один другой волшебник. Он победил гигантского василиска мечом; его ловкость была почти неземной, когда он крутился, приседал и уклонялся от сильных ударов. Это достойно восхищения. Даже Реддл не мог быть настолько слеп, чтобы не заметить этого. Когда феникс исцелил Гарри, Реддл не закричал от тревоги или гнева, как Том мог бы ожидать. Вместо этого его лицо менялось между различными противоречивыми выражениями, и его глаза снова обрели голодный блеск, который Том находил интимно знакомым. — Это ничего не меняет. — уверенно сказал Реддл, с едва заметным подрагиванием неуверенности. — На самом деле, я предпочитаю так. Только ты и я, Гарри Поттер… ты и я. Удивительная ревность подняла свою уродливую голову, заставляя Тома напрячься. Он не знал, в каком смысле его тень имела в виду эти слова — ему не нравилось думать об этом. Но это не имело значения, потому что никогда не будет такого понятия, как Реддл и Гарри, пока Гарри не вернется в прошлое и не даст настоящему Тому шанс на возрождение. Не отвечая, Гарри пронзил дневник клыком, его глаза блестели лихорадочной ненавистью. Даже пронзительный крик Реддла не потряс Тома так, как этот взгляд. Он едва слышал звук сквозь внезапный рев в ушах, внезапное осознание того, что это была первая и последняя встреча Гарри с настоящим Томом Реддлом. Волан-де-Морт был чудовищем с лицом, которое Том отказывался признавать своим, но физически Реддл был им. Что чувствовал Гарри, наблюдая, как он растет? Смотрел ли он когда-нибудь на него и видел Реддла из Тайной комнаты? Как чувство любви могло преобладать над чувством ненависти, которое сейчас испытывал 12-летний Гарри? Том отвернулся, не в силах продолжать смотреть. В горле пересохло, и когда колени начали дрожать, угрожая подогнуться, он сунул руку в карман, сжимая там письмо. В каком-то другом мире этот момент был концом Реддла. Но не его. Он мог поступить лучше. Он поступит лучше. Он досмотрит эти воспоминания, допишет письмо Гарри, а затем начнет действовать. Гарри никогда не посмотрит на него так, как он посмотрел на Реддла. С годами воспоминания о Тайной комнате поблекнут; Реддл станет тенью тени, и образ Тома затмит его. Он займет главное место в сознании Гарри. Эта решимость смыла червей сомнений и ненависти к себе. Когда его захлестнула новая волна воспоминаний, Том почувствовал себя готовым встретить их. Третий курс Гарри в Хогвартсе был показан очень скудно. Том не был уверен, расстраивало ли это его или, наоборот, приносило облегчение. Часть его хотела знать о Гарри абсолютно всё. Эта часть не хотела довольствоваться лишь несколькими сценами — ей нужна была каждая секунда. Другая часть не была уверена, что он сможет это выдержать. Не тогда, когда казалось, что вселенная сговорилась против Гарри и изобретала всё новые и новые способы причинить ему боль. Была сцена с дементорами, с Патронусом Гарри — великолепным оленем, от которого Том вздрагивал от ревности и тоски. Одно дело знать, что в какой-то момент Гарри любил кого-то другого так сильно, что даже его магия отражала это; совсем другое — видеть это своими глазами. Ему бы хотелось быть там с Гарри. Защищать и оберегать его, быть центром его мира даже в этой первой жизни. Быть молчаливым наблюдателем было невыносимо. Воспоминания того года закончились, едва начавшись. Том имел лишь смутное представление о том, что должно было произойти, когда картинки снова изменились, потемнев. Волшебники в мантиях бродят и пускают случайные заклинания в кричащую толпу. Большой сверкающий череп со змеей, выползающей изо рта. В этом было некое очарование — Том предполагал, что такой дизайн когда-то мог бы ему понравиться, но, глядя на него сейчас, единственное, что он мог представить, это Гарри, фыркающий и закатывающий глаза, бормочущий: «Пафосно. Можно ли быть еще более безвкусным?» Было трудно смотреть на этот символ так, чтобы он не был сформирован Гарри, поэтому Том тоже фыркнул, прежде чем успел сознательно это зарегистрировать. Затем последовал странно выглядящий кубок. Он выплюнул кусок пергамента с именем Гарри, и тишина, заполнившая Большой Зал, была настолько неодобрительной, что Тома пробрало. Он понятия не имел, что происходит — Гарри действительно не смог построить логические связи между своими воспоминаниями, но что бы это ни было, эта младшая версия его была в неведении. Бледное лицо Гарри было в ужасе, его тело застыло, и когда он наконец повернулся к своим друзьям, от него исходила такая отчаянная срочность, что Том инстинктивно потянулся к нему, бессмысленные слова утешения, которые никто не услышит, катались у него на языке. — Я не клал свое имя. — тихо сказал Гарри. — Вы же знаете, что нет. Грейнджер и Уизли не ответили — они просто продолжали смотреть. Грейнджер, по крайней мере, выглядела искренне шокированной, но изумление Уизли быстро сменялось обидой, и Тому захотелось задушить его здесь и сейчас. Любой, кто знал Гарри, мог сказать, что он не причастен. Он был воплощением искренности, и если Уизли этого не видел, то он не заслуживал называться другом Гарри. Том поверил бы ему мгновенно и… И это мало что изменило бы. Уизли, возможно, был недостойным другом, но он, конечно, не совершил столько ошибок, сколько Том. Гарри не чувствовал бы необходимости бежать от Уизли. Гарри не причинил бы себе вреда, чтобы проучить Уизли. Его праведное негодование съежилось в запутанный клубок вины и ненависти к себе. Том опустил голову, наблюдая за событиями краем глаза. Через минуту он вынужден был признать, что его любопытство было возбуждено. Турнир Трех Волшебников был увлекательной концепцией — Том никогда не думал, что сможет увидеть его после всех историй, которые он о нем слышал. Он хотел бы стать живым свидетелем… но только если бы Гарри не был одним из его участников. Вся эта идея была нелепой. — Мы должны следовать правилам, и правила четко гласят, что те люди, чьи имена выпадают из Кубка Огня, обязаны участвовать в турнире, — сказал незнакомый ему мужчина. Другой идиот сиял от этих слов. — Что ж, Барти знает книгу правил наизусть! — добавил он с явным восторгом. — Не говори глупости. — огрызнулся Том. Он не заметил, как его руки сжались в кулаки. Ситуация была абсурдной. Магические контракты так не формировались! Если Гарри не хотел соревноваться, никто не мог заставить его, не когда он никогда не давал согласия, и это был даже не его почерк на бумаге. Хотя бы у одного из этих взрослых волшебников должно было хватить мозгов, чтобы это понять. — Как возникла эта ситуация, мы не знаем. — сказал Дамблдор наконец, и все замолчали. — Мне, однако, кажется, что у нас нет выбора, кроме как принять это. И Седрик, и Гарри были выбраны для участия в Турнире. Это, следовательно, они и сделают. Ярость, которая закрутилась в Томе на этот раз, была ослепляющей. На мгновение он видел только красноту: она поглотила всех в комнате, даже Гарри, шипя и извиваясь, как живое существо. Дамблдор. Именно он наверняка положил имя Гарри в кубок. Это снова была одна из его игр. Том, возможно, презирал его, но он не собирался отрицать, что старик был умен. Достаточно умен, чтобы понять, как работает магическая связь, и защитить Гарри, если бы он захотел. Но он этого не хотел. Он хотел, чтобы Гарри соревновался. Никто не спросил Гарри, чего он хотел. Никто не советовался с ним. Никому не было дела до его мнения или чувств. И, возможно, Том не должен был связывать эту сцену со своим собственным поведением, но чувство вины все равно врезалось в его стену ярости, разбивая ее вдребезги. Гарри даже не знал, что будет, когда делился этими воспоминаниями… тем не менее, параллели в них были слишком очевидны, чтобы Том мог их игнорировать. Благодаря этому турниру Гарри был втянут в магический ритуал, в котором он не хотел участвовать. Кто-то вовлек его, не потрудившись спросить о его желаниях. И теперь Гарри стоял здесь, среди людей, которые решали его судьбу, выглядя маленьким, бледным и молчаливым, зная, что что бы он ни сказал, это ничего не изменит, потому что никому нет дела. Тошнотворное чувство усилилось, скручивая желудок Тома еще сильнее. Странная безнадежность тяжело опустилась на него, и он снова сжал письмо Гарри, пытаясь сохранять спокойствие. Он не понимал, почему это так. Почему его собственные действия казались такими правильными, а похожие действия других — такими неправильными. Он не мог найти серьезных изъянов в своих планах, но наблюдение за тем, как другие так обращаются с Гарри, втягивая его во что-то, чего он никогда не хотел… это злило его. Его магия защитно, но неуверенно вспыхнула, как будто не зная, за кем ей гнаться в первую очередь, за Томом или за всеми остальными. Посмотри эти воспоминания. Посмотри их и скажи мне снова, что ты не понимаешь, почему я презираю, когда меня контролируют. Гарри написал эти слова ему, так что Том не мог убедить себя, что это все в его голове, что параллелей не существует. Прямо или косвенно, Гарри сравнивал его с другими людьми, которые использовали его и манипулировали им — это было реально. Это было то, что он чувствовал. Это было то, как Том заставил его себя чувствовать. Зуд, заставляющий почесать кожу, превращался в жгучую необходимость. Том сжал кулаки, вдавливая большие пальцы в фаланги, пока не стало больно. Если бы он сам мог вернуться в прошлое… изменил бы он что-нибудь? Он не убил бы Чарлуса. Это было единственное, что Том знал с уверенностью. Он не любил отца Гарри из принципа и из-за Патронуса в виде оленя, но он не стер бы его из существования, когда это было так важно для Гарри. Со всем остальным… Том не знал. Его мнение постоянно менялось, переходя от «да» к «нет» к «возможно». Бледный, потерянный Гарри исчез, и следующее, что увидел Том, было небо. Он куда-то летел, парил, не в силах контролировать это. Гарри мчался вперед на своей метле: знакомое волнение сияло в его глазах, но, в отличие от обычного, он почти сразу прекратил лететь вверх и направил метлу вниз. К… Дракону. Конечно, как он мог забыть? Он помнил это из первого просмотра этих воспоминаний, но прямо сейчас эффект был сильнее. Гарри продолжал приближаться к дракону… Приближаться… приближаться… все еще приближаться! Глаза Тома широко раскрылись. Он отшатнулся, пытаясь остановить себя и этого самоубийцу, но это было воспоминание, поэтому у него не было выбора, кроме как следовать за ним. Гарри нырнул прямо перед драконом, резко дернулся в сторону, затем изменил направление и снова прошел мимо существа. «Когда мне было четырнадцать, мне пришлось сражаться с драконом за приз», — сказал ему Гарри. Том часто думал об этом, но он никогда, никогда не представлял себе такого. Это было первое испытание Турнира? Это было нелепо! Зачем кому-то нужно провоцировать дракона, и какие навыки, кроме безрассудства и идиотизма, это демонстрировало? Быть скрытным или хитрым не имело к этому никакого отношения, потому что дракон видел все с самого начала. Разозлить его и заставить преследовать — это мог придумать только некомпетентный дурак. Когда Том станет Министром, он сможет организовать возрождение Турнира Трех Волшебников. Но его задания будут умными. Гарри будет наслаждаться их просмотром. Смутный сон растворился, когда он почувствовал, как его снова дернуло вперед. Том никогда не думал о том, каково это — переживать воспоминание в небе, и теперь, когда он узнал, ему хотелось бы разучиться этому. Чувство было ужасным: в отличие от земли, здесь он не мог контролировать свое тело. Его тянуло в любом направлении, куда двигался Гарри, и очень быстро это стало адски раздражающим. — Давай. — прошипел Гарри, виляя над драконом. — Давай, лови меня. Вставай же! Дракон угрожающе расправил свои огромные крылья. Том вздрогнул. Он знал, что ничто не могло причинить ему вред во воспоминании, и Гарри, очевидно, тоже выжил, но находиться здесь все равно было невыносимо. Отсутствие контроля… Контроль. Как всегда, именно к этому стремился его новообретенный мазохистский разум. Это странное состояние невесомости — так ли чувствовал себя Гарри ментально? Как игрушка, которую швыряют из стороны в сторону более мощные силы? Том закрыл глаза, пытаясь заглушить навязчивые образы в темноте. В его голове шумело что-то, не имеющее отношения к дракону. Шум стих, казалось, целую вечность, и когда он наконец снова поднял взгляд, то оказался в новом месте. Под водой. Это, по крайней мере, было более занимательным, хотя его тело все еще плыло за Гарри, не имея собственной воли. Наблюдать за этим озером, или рекой, или чем бы это ни было, было увлекательно. Почему он никогда не думал исследовать Большое озеро или один из океанов, которые они с Гарри посещали? Вещи, которые они могли бы там найти… — Возьми своего пленника. — сказал русал Гарри. Его голос был странным, эхом человеческой речи. — Оставь остальных. — Ни за что! — яростно прорычал Гарри. Если кто-то и мог кричать под водой и вести себя как благородный дурак, то, конечно, это был он. Том ничуть не удивился. Раздражение и нежность танцевали в его груди, когда он наблюдал, как Гарри охраняет, а затем спасает больше людей, чем ему нужно. Если бы это был кто-то другой, Том фыркнул бы от их безмозглости, но это был Гарри, и поэтому его суровость автоматически растаяла в глубокой, всепоглощающей привязанности. Сосредоточиться на Гарри, а не на себе, было мирно. Может быть, если бы Том представил себя равнодушным наблюдателем, который не должен видеть никаких параллелей, он мог бы справиться с этим легче. Просмотр остальных воспоминаний мог бы быть намного приятнее, если бы ему удалось отстраниться от них. У него всегда был идеальный — почти идеальный — контроль над своим разумом. Насколько это будет трудно? Воодушевленный, Том не отрывал взгляда от Гарри, пытаясь заглушить сдавленные стоны своей ржавой совести. Это работало до кладбища, что означало — вообще не работало. Гарри был привязан к надгробию. Он выглядел потрясенным и напуганным — неприемлемо напуганным, но Том не мог сосредоточиться на нем вообще. Он наблюдал за собой — за своим другим «я». И сколько бы раз он ни повторял, что он и Волан-де-Морт совершенно разные сущности, противное, тошнотворное чувство кипело у него в животе, угрожая поглотить его. Знать, что он делил тело с каким-то другим нелепым волшебником, уже было тревожно. Видеть это? Это было не просто расстраивающе, это было ужасающе. Волан-де-Морт был вещью. Маленькая, исковерканная, уродливая вещь, которая напоминала Тому монстров, которых Гарри иногда приносил на уроки защиты от тёмных искусств. Он был искажен и безволос, с плоским лицом, красными глазами и цветом сырости, которого не должно существовать в мире. Это был обрубок, а не человек. Определенно не могущественный волшебник. Чтобы Том когда-либо превратился в это? Тошнотворное чувство горело сильнее, сводя желудок. Задыхаясь, Том отвернулся, невидящим взглядом уставившись в другую сторону. Он сильно моргнул в попытке отогнать сюрреалистические образы, которые только что видел, но, как и ожидалось, это не сработало. Даже не видя ничего, он мог слышать это. Существо издавало резкие и жадные вдохи. Оно не могло делать это должным образом, поэтому каждый вдох и выдох сопровождался тихим хриплым звуком, от которого Том содрогнулся. — Это не я. — сказал он вслух. Его собственный голос дрожал, и это еще больше напугало его. — Это не я. — настойчиво повторил он, пытаясь придать своим словам жесткости. Ничего. Он едва слышал себя. Что-то острое промелькнуло под его кожей, какое-то горячее, зудящее ощущение, которое заставило Тома захотеть вылезти из своего тела или соскоблить его дочиста, пока ничто не сможет напомнить ему о мерзости, которую сейчас опускали в котел. Тот факт, что она вообще могла там поместиться, что она могла жить внутри зелья, не утонув… Ужас этого был слишком велик. Том слепо пошатнулся к надгробию, ища Гарри, нуждаясь в каком-то подобии утешения, но паника продолжала гнать его сердце вперед, потому что одного взгляда было достаточно, и он сразу понял, что это не его Гарри. Еще нет. Он был слишком молод — Том не мог обмануть свой разум даже на блаженную минуту. Он задыхался, сжимая письмо и пытаясь взять себя в руки. Еще несколько минут. Всего несколько минут… Все успокоилось. Из котла вырвался поток пара, а затем из-за него вышел человек. Теперь у Волан-де-Морта было тело. Он больше не был вещью, но он все еще не был человеком. Он никогда им не станет. Эта форма была более знакомой, потому что Том помнил свой первый просмотр этих воспоминаний. Болезнь отступила, и, хотя его тело продолжало дрожать, он наконец смог сосредоточиться. Он наблюдал, как Волан-де-Морт вызывает своих последователей и допрашивает их. Он смотрел, как некоторые из них корчатся от боли, и все, что он мог чувствовать, это отвращение, беспомощность и неуверенность. Никто из этих людей не хотел здесь находиться. Возможно, некоторые из них были более оптимистичны, чем другие, но их удерживало сейчас не уважение и восхищение — это был страх. Базовый, первобытный страх перед существом, которое имело над ними власть и могло использовать ее для их уничтожения. Волан-де-Морт был дураком. Он продолжал говорить, говорить и говорить, и не обращал никакого внимания на плохо скрытое отвращение в глазах своих собственных последователей. Эти волшебники верили в чистокровных и их превосходство. Они поддерживали истребление не только маглов, что Том мог понять, но и маглорожденных, и некоторых полукровок. Так почему же Волан-де-Морт думал, что они будут преданно следовать за существом? В тот момент, когда он стал недочеловеком, он потерял всякий шанс на искреннее уважение среди этих людей. — Используйте моего Пожирателя Смерти, чтобы мальчик выиграл турнир. — говорил Волан-де-Морт, его странный шипящий голос разносился по кладбищу. — Чтобы он первым коснулся Кубка Трех Волшебников — кубка, который мой Пожиратель Смерти превратил в портал, который принесет его сюда, вне досягаемости помощи и защиты Дамблдора, прямо в мои объятия. И вот он… Мальчик, которого вы все считали моей погибелью. Волан-де-Морт повернулся лицом к Гарри, изучая его холодными глазами. — Круцио! — злобно выплюнул он, и Тома дернуло с места. — Нет! — закричал он. Он бесполезно выбросил руку вперед, уже зная, что это ничего не остановит, и в следующий момент крик Гарри пронзил кладбище. Он был пронзительным и высоким, и это был самый ужасный звук, который Том когда-либо слышал. Не думая, он опустился на колени рядом с Гарри, пытаясь снова и снова схватить его и воя от ярости, когда это не получалось. Он не хотел этого видеть! Он никогда не хотел снова слышать крик Гарри — он умрет, прежде чем позволит кому-либо причинить ему такую боль, и если бы он мог войти в это воспоминание, если бы он мог положить руки на Волан-де-Морта… Гарри замолчал, обмякнув в веревках. Задушенный всхлип вырвался изо рта Тома, и он закрыл глаза, качая головой, пока воспоминание не померкло. Он больше не мог на это смотреть. Ему нужно было отдохнуть. Ему нужно было сделать что-то еще, иначе он сошел бы с ума. В первый раз он даже не узнал крик Гарри как крик Гарри. Он думал, что Волан-де-Морт снова пытает одного из Пожирателей Смерти. Но это был Гарри, его Гарри, кричащий и извивающийся под пыткой Круциатусом. Том сидел на кровати Гарри, прижав голову к коленям, в движении, которое стало привычным до изнеможения. Ему нужно было дышать. Это было в прошлом — Гарри в безопасности. Гарри был заперт в доме, который никто не мог найти, даже он сам, в безопасности и невредим. Том никогда не думал, что знание о том, что Гарри прячется, может принести ему такое сильное облегчение. Его сердце все еще бешено колотилось, но медленно его дыхание начало стабилизироваться. Том бормотал вслух строки из писем, позволяя их смыслу еще больше успокоить его. Все было хорошо. Это было просто воспоминание. Это был не он, кто пытал Гарри — не настоящий он. Он никогда бы так не поступил. Он сделал бы все, чтобы Гарри был в безопасности. Но он все равно причинил ему боль. Он одурманил его. Он связал его гораздо крепче, чем веревки, державшие его на кладбище. Чувствовал ли Гарри ту же беспомощность? Поэтому он выглядел таким маленьким и таким тихим? Тогда Том не мог понять его выражение, но оно было поразительно похоже на то, что имел 14-летний Гарри. Ещё один приглушённый звук вырвался наружу. Том хрипло рассмеялся, раскачиваясь взад-вперёд, не смея поднять взгляд. Он не знал, сколько времени просидел на этом месте. Когда он наконец поднялся, мышцы ныли от боли. Он направился прямо в их с Гарри лабораторию зельеварения. Сколько бы отвлекающих факторов ему ни удалось найти, он никогда не заснёт, не услышав снова криков Гарри. Он не переживёт этого, не этой ночью. Должна была остаться хотя бы одна доза зелья Сна без Сновидений. Утром самые сильные эмоции улеглись. Том бесстрастно оглядел Омут Памяти, прежде чем обратиться к своему письму. Теперь его руки могли держать перо твердо, и после недолгого колебания он сел и взял его. «Почему ты не говорил мне?» — написал он. Его рука дрогнула, и капля черных чернил испачкала бумагу. Нахмурившись, Том убрал её заклинанием. Слова были там — обилие слов, стремящихся вырваться и утопить Гарри в упреках, горести и сожалениях, но Том не мог позволить им взять верх. Он должен был тщательно обдумать, потому что, если он ухудшит ситуацию, он никогда не сможет простить себя. «Ты должен был сказать мне раньше. Возможно, это могло бы изменить всё для нас; если бы я знал о твоих сомнениях, я бы старался усерднее. Мне никогда не приходило в голову, что мне нужно убеждать тебя в том, что я не он, потому что я даже не знал о его существовании. Если бы я знал… Я не он. Возможно, я делал вещи, которые заставляли тебя думать иначе, но я не он, и я никогда им не стану. Веришь ли ты в это? Веришь ли ты мне?» С досадой рыкнув, Том отбросил перо в сторону, встал и повернулся к Омуту Памяти. Его письмо было ужасным. Оно было слишком хаотичным и несвязным, чтобы иметь смысл, и он звучал гораздо более жалко, чем ему бы хотелось. Позже, закончив с воспоминаниями, будет лучше переписать всё и представить себя более уверенным, потому что этот черновик он не мог отправить Гарри. Он не был уверен, что захочет перечитать его сам. Глубоко вздохнув, Том подошел к чаше с пыткой, наклонился, чтобы прикоснуться к жидким воспоминаниям. Он посмотрел четыре года школьной жизни Гарри. Оставалось еще три года, затем еще несколько, которые произошли после победы над Волан-де-Мортом. А потом они закончатся — он наконец-то обретет покой, чтобы дописать письмо и подумать. Спланировать. Выработать стратегию. Но до тех пор… До тех пор ему предстояло вынести то, что уже вынес Гарри. Том сумел состроить последнюю гримасу, прежде чем мощное течение увлекло его.

***

Возвращение на кладбище, чтобы увидеть, как Гарри во второй раз бьет Круциатус, мгновенно ошеломило. Содержимое его желудка подскочило к горлу, и Том вынужден был отвернуться сдавленным вздохом. Его собственные мышцы кричали от боли, хотя он никогда не чувствовал воздействия этого заклинания лично. Одна секунда. Две секунды. Три. Гарри не переставал кричать, и сердце Тома билось все более и более отчаянно. — Прекрати. — прошептал он, слепо уставившись на случайное надгробие. — Прекрати. Прекрати! К тому времени, как крик утих, он снова задыхался. Приливы адреналина проносились по его телу, и во рту было так сухо, что Том не мог пошевелить языком. — Небольшой перерыв. — сказал Волан-де-Морт. Возбуждение в его словах вызвало прилив искренней ненависти в крови Тома. — Небольшая пауза. Было больно, не так ли, Гарри? Ты ведь не хочешь, чтобы я сделал это снова, не так ли? Как долго это будет продолжаться? Может быть, он мог бы пропустить это воспоминание? Потому что все, что угодно, было бы лучше, чем смотреть это. На мгновение Том поддался искушению. Его разум тут же начал расслабляться с облегчением, и маленький огонек надежды вдохнул в него силы, остановив неконтролируемую дрожь. Но, прежде чем он успел покинуть воспоминание, он увидел бледное, прекрасное лицо Гарри. Все еще живое. Все еще свирепое. Гарри пережил это, когда ему было 14. Том был старше. Он не был тем, кто это переживал — он был просто наблюдателем. Если Гарри хотел, чтобы он это увидел, то он увидит. Сцепив зубы так сильно, что скулы заболели, Том полностью повернулся к Волан-де-Морту. Он будет смотреть. Он заставит себя смотреть, несмотря ни на что. — Отвечай! Империо! — рявкнул Волан-де-Морт. Черты лица Гарри расслабились, и Том болезненно поморщился, виновато узнавая. …Он использовал это заклинание на Гарри, когда приказал ему поцеловать его. Он пытался стереть его волю и планировал использовать Обливиэйт позже, чтобы убедиться, что Гарри ничего не помнит. Это казалось правильным, когда он это делал — он просто хотел попробовать то, чего так сильно жаждал, зная, что не получит этого никаким другим способом в течение многих лет. Это был всего лишь один поцелуй. Один простой поцелуй, о котором он устал фантазировать. Но в контексте этого? Теперь это вдруг показалось преступлением. Принуждение худшего вида. Как Гарри мог так мягко отреагировать? Зная, что Том использовал на нем то же заклинание, что и Волан-де-Морт, видя их как одно целое, зная, что его худший кошмар все еще может сбыться. Если бы Том мог выбраться из своей кожи и убежать от себя, он бы сделал это, не задумываясь. — Не буду! — вдруг рявкнул Гарри. Его голос был таким громким и таким непокорным, что Том застыл вместе с Волан-де-Мортом. Гарри сбросил заклинание даже на этот раз, когда он сам был еще ребенком. Это означало… Это многое значило. Гарри, вероятно, был гораздо могущественнее, чем он сам осознавал, чем Том когда-либо позволял себе видеть. Или он был просто чертовски упрям, так что никакая магия не могла заставить его склониться. — Круцио! — прошипел Волан-де-Морт. Том резко дернулся, но Гарри отпрянул от проклятия, и блаженное облегчение пронеслось по его сердцу. Гарри не закричал. На этот раз он не позволил себе быть атакованным. Среди тревоги, горя, страха и гнева вспыхнуло восхищение. Оно сияло с возрастающей яркостью, и в груди Тома возникло странное новое чувство. Он всегда думал, что уважает и ценит Гарри. Но то, что он испытывал сейчас, выходило далеко за эти рамки. Это был трепет. Настолько высокое уважение, что Том был почти уверен, что никогда раньше не испытывал его ни к кому другому. Гарри мог делать то, чего он сам действительно не мог. Он никогда не смог бы сбросить с себя Империо — конечно, он не пытался, но знание было там, предупреждая его никогда не попадать в такую ситуацию, потому что он из неё не выберется. И как бы неустанно он ни тренировался, он всё равно не был таким быстрым и ловким, как Гарри даже в четырнадцать лет. К тому времени, как он закончил ломать десять шей своих противников, Гарри сломал бы по меньшей мере пятнадцать. Это должно было обескуражить Тома, но вместо этого его пронзил прилив головокружительной тоски и восхищения. Он смотрел на Гарри с тем, что, как он знал, было жадностью и очарованием, прикованный к месту и неспособный отвести взгляд. — Выходи, Гарри! — шелковисто позвал Волан-де-Морт. — Выходи поиграть. Это будет быстро, возможно, даже безболезненно. Я бы не знал — я никогда не умирал… — Пафосно. — проворчал Том, скрестив руки на груди. Его голос стал похож на голос Гарри — эта мысль согревала его. Гарри выпрыгнул из-за надгробия. Снова он двигался как молния, его скорость была настолько мгновенной, что даже Волан-де-Морт моргнул в удивлении и замешательстве. Он быстро среагировал, подняв палочку, но Гарри всё равно был первым. — Экспеллиармус! — закричал он. «Авада Кедавра» Волан-де-Морта прозвучало на секунду позже, и Том рассмеялся, внезапно придя в исступление. Если даже Волан-де-Морт был медленнее Гарри, несмотря на десятилетия опыта, то это лишь доказывало то, что Том уже понял: Гарри был абсолютно уникален. Он был не просто кто-то совершенный — он был достоин. Он был достоин в четырнадцать лет, и теперь он был ещё более достоин, и Том не мог представить, что захочет кого-то другого в предстоящие столетия своей жизни. Убивающее заклинание двигалось быстрее разоружающего, поэтому они столкнулись в воздухе. Когда связь вспыхнула, Том запоздало осознал, каким колоссальным идиотом был Гарри. Экспеллиармус. Он использовал Экспеллиармус против Волан-де-Морта. И, как ни абсурдно, каким-то образом это сработало. Гарри должен был быть самым удачливым человеком на свете — или, наоборот, Волан-де-Морт был самым глупым. Том не решил, какой из этих вариантов был верен, но он также не был уверен, что вообще возможно было принять решение. Гарри когда-нибудь станет причиной его смерти. Экспеллиармус, из всех заклинаний! Он мог использовать буквально всё, что угодно, но выбрал заклинание, которое в обычных обстоятельствах никогда бы его не защитило. Если Тому не нужна была палочка для атаки своей магией, то Волан-де-Морту она тоже не нужна. Им придется поговорить об этом… когда-нибудь. Когда мир снова начнет двигаться. Сцена наконец-то закончилась. Том перенёс полученные от неё откровения в другое воспоминание, держа их близко и позволяя им укорениться в его сознании. Он напишет обо всем этом в своём письме. Он будет честен, и Гарри это оценит. Они начнут всё заново.

***

Пятый курс Гарри был, мягко говоря, полон приключений. Как и ожидалось, некоторые воспоминания заставляли Тома желать проклясть кого-нибудь, но многие из них были на удивление нейтральными. Ему нравилось наблюдать, как Гарри учит других. Его неопытность была очевидна, и его знания явно были ограничены, но потенциал, которым он обладал, был огромен. Эта молодая версия лишь смутно напоминала его Гарри, но некоторые проблески были настолько яркими, что у Тома каждый раз перехватывало дыхание от внезапных всплесков узнавания. Гарри выбрал в основном счастливые моменты из этого года, но, помимо безумного профессора, который постоянно оставлял шрамы на его руке, на заднем плане таилась еще одна тень. Дамблдор. Он играл в игру. Том не знал деталей, но предполагал, что это как-то связано с крестражами. Дамблдор избегал Гарри, отказывался смотреть на него, а затем приказал ему брать уроки Окклюменции. Он многое знал — просто не говорил, обращаясь со всеми остальными как с идиотами, которых можно было толкать туда-сюда, но не более того. То, насколько плох был Гарри в Окклюменции, было почти поразительно после впечатляющих физических проявлений, свидетелем которых был Том. Гарри однажды сказал ему, что это не та область магии, которая ему нравилась, но то, что он так эффектно провалился, было зрелищем, которое Тому не нравилось. Это делало Гарри и его секреты уязвимыми. Это также делало секреты Тома уязвимыми для ментальной атаки кого-то вроде Дамблдора, потому что если бы он когда-нибудь решил заглянуть в голову Гарри… Этого нельзя было допустить. Если Гарри вернется — нет, когда он вернется, Том научит его. И он будет гораздо более терпелив и эффективен, чем идиот, которого выбрал Дамблдор. Мечты и надежды унесли его далеко, в мир, где все снова было правильно. Но воспоминания продолжались, и Том неохотно сосредоточился на них. Наблюдать за Министерством будущего было почти так же увлекательно, как видеть попытки Гарри использовать Круцио на ком-то. Последнее подтвердило то, что Том уже знал: если Гарри кого-то любил, он любил их яростно. Он нарушил бы то, что считал моралью, чтобы защитить тех, о ком заботился. Министерство же, с другой стороны, предоставило такое обилие новой информации, что части разума Тома, которые оставались в основном спокойными в течение последнего месяца, начали гудеть. Там было много интересных отделов и вещей. Том тщательно запоминал их, пока в его голове начинали витать идеи нового, переработанного Министерства. Воспоминания Гарри были подарком во многих отношениях. Они были не просто ключом к его пониманию, они содержали идеи, которые помогли бы Тому внедрить и улучшить инновации, о которых никто в его время не думал. Он мог бы вернуть доверие последователей, которых, возможно, потерял за время своего отсутствия, и убедить тех, кто еще не присоединился к нему, в том, сколько они могут получить. Мысль об этом пробудила еще более дремлющие части Тома. Первый всплеск энтузиазма был почти поразительным, потому что к этому времени он забыл, каково это. Он мог так много. Гарри не будет разочарован. Шестой курс начался тихо — Том бы пропустил его, если бы не старался быть внимательным. Цвета, казалось, потускнели, и он не мог сказать, было ли это его впечатлением или мир Гарри действительно потемнел. Дамблдор оставался постоянной угрозой, и чем больше он работал над Гарри, тем злее становился Том. Он не мог этого понять. Он не мог осознать тот факт, что кто-то мог знать Гарри и при этом желать ему смерти. Так называемые благородные мотивы Дамблдора не имели значения — это была жизнь Гарри, которую он готовился принести в жертву, не удосужившись спросить и ничего не объясняя. Если бы Том мог добраться до него… Более мрачный ход его мыслей резко прервался, когда он узнал уродливую серую обстановку, в которую Дамблдор и Гарри его привели. Приют. Этот проклятый приют, который Том с удовольствием стёр бы из своей памяти навсегда. Конечно, уроки, которые Дамблдор давал Гарри. Том совершенно неправильно понял их в первый раз, но теперь все стало гораздо понятнее. Когда он наблюдал за своей матерью и мельком увидел своего отца, он ничего не почувствовал. Он не знал этих людей и не интересовался их жалкой пародией на жизнь. Он не знал, почему Гарри вообще показал ему эти воспоминания — они были пустой тратой времени. Но приют… Том не был уверен, что хочет видеть его снова. Не теперь, когда он активно наблюдал. Одиннадцатилетняя версия его была такой же жалкой, как и его безумные родители. Он был худым и враждебным, ощетинился от вторжения и дико жестикулировал. Неужели это то, чем он мог бы стать через несколько лет, если бы Гарри не пришёл за ним? Этот Том был скорее голодным животным, чем респектабельным человеком. Вид был тревожным. — Меня зовут профессор Дамблдор. — сказал Дамблдор. Несмотря на его приятную улыбку, его слова были пропитаны настороженностью. — И я работаю в школе под названием Хогвартс. Я пришел предложить тебе место в моей школе — твоей новой школе, если ты захочешь прийти. Выражение ярости пересекло лицо его копии, когда он вскочил, свирепо глядя. — Вы меня не проведете! — воскликнул он. — Психушка, вот откуда вы, не так ли? «Профессор», да, конечно — ну, я не пойду, понятно? Та старая карга должна быть в психушке! Я ничего не делал маленькой Эми Бенсон или Дэннису Бишопу, и вы можете спросить их, они вам скажут! Том поморщился от очевидности и грубости подхода Реддла, едва сдерживая желание застонать. Неужели он был таким глупым? Даже когда ему было восемь, он не был так конфликтен с Гарри, хотя и совершил свою долю ошибок. Вести себя так с Дамблдором, из всех людей… Когда шкаф вспыхнул от палочки Дамблдора, Реддл вскочил на ноги с шокированным, гневным криком, и Том обнаружил, что вторит этому чувству. Вещи Реддла горели. Его вещи горели. Единственные вещи, которые у него когда-либо были — и Дамблдор считал это приемлемым способом знакомства ребенка с волшебным миром? Гарри выбрал другой подход. Когда Том попросил доказательств, Гарри наколдовал игрушку — она была милой и нежной, и Тому это нравилось. Дамблдор мог сколько угодно изображать из себя образец морали, это не меняло его настоящей, червивой натуры. Реддл, возможно, не произвел лучшего первого впечатления, но он не заслуживал того, чтобы думать, что потерял все, чем обладал. Гарри знал и Реддла, и Волан-де-Морта; Гарри страдал от них напрямую, и все же он продолжал проявлять к нему доброту и терпение. Новый прилив привязанности и тепла охватил его. Том глубоко вздохнул, проведя кончиками пальцев по письму Гарри и наслаждаясь обещаниями, которые оно в себе заключало. Он всегда был благодарен Гарри за то, что тот принял его, какой бы неохотной ни была эта благодарность поначалу. Но теперь, зная обстоятельства, эта благодарность возросла, до такой степени, что стала почти невыносимой из-за сильного желания выразить её. Когда Том поднял взгляд, приют исчез, и началась новая сцена. В целом, воспоминаний Гарри о его шестом курсе было немного. Том не был уверен, чем он занимался весь этот год или не хотел ли он что-то скрыть. Когда он увидел похороны Дамблдора, но не его смерть, это лишь убедило его еще больше. Гарри был избирателен. По какой-то причине он не хотел делиться некоторыми своими воспоминаниями, и Том не хотел думать о причинах этого. Может быть, позже. Прямо сейчас он не был уверен, что сможет справиться с знанием того, что Гарри счел слишком рискованным показать ему, и почему. Позже, когда он остановил поток воспоминаний, он добавил еще несколько отрывков в свое письмо. «Я рад, что именно ты пришел за мной. Если бы это был Дамблдор, все было бы по-другому. Я не уверен, говорил ли я тебе когда-нибудь, как сильно меня обрадовала мысль о том, что ты выбрал меня среди всех остальных детей — я не помню, обсуждали ли мы это вообще. Но я хочу, чтобы ты знал, я никогда не переставал быть благодарным. Возможно, я не сразу осознал, что это за чувство, но оно всегда было частью меня — всякий раз, когда я смотрел или думал о тебе, оно было там. Ты изменил мою жизнь. Ты позаботился обо мне, когда убить меня было бы умнее и логичнее. Я всегда буду ценить это. И я не могу обещать многого, потому что иногда я не уверен, делаю ли я что-то потому, что так чувствую, или потому, что ты хочешь, чтобы я так чувствовал, но я могу обещать, что постараюсь не разочаровать тебя. Ты не пожалеешь о своем решении. Если только ты уже не жалеешь.» Последняя строка не была запланирована, и Том ошеломленно уставился на неё, когда его сердце начало неприятно сжиматься. Жалел ли Гарри о своем решении? В конце концов, Том убил его отца. Бет заслуживала смерти, Том отказывался отступать от этого, но убийство Чарлуса действительно ранило Гарри. И ритуал заставил его почувствовать себя таким же неуважаемым, как и в его первой жизни. Неприятное ощущение начало жечь. Том потер грудь, затем посмотрел на Омут Памяти. Он мог закончить смотреть все воспоминания сегодня. У него их осталось не так много. Но его разум сопротивлялся, содрогаясь от того, что он собирался там увидеть. Завтра. Вот когда он закончит смотреть и когда отправит письмо Гарри. А пока он найдет рождественскую ёлку и украсит её. Он приготовит себе горячий шоколад, включит музыку и сядет на диван в гостиной, притворяясь, что Гарри с ним и наслаждаясь тишиной между ними. Идея была хрупкой, но надежной. Она подавила отчаяние, которое пыталось проесть дыру в его груди, и заменила его осторожным оптимизмом. Лаская письмо с обещаниями, Том встал и вышел из спальни Гарри.

***

Воспоминания о седьмом курсе Гарри начались с того, что он обсуждал с друзьями крестражи. Их разговор, несомненно, мог быть захватывающим, но как только взгляд Тома упал на Гарри, у него перехватило дыхание. Это был его Гарри. Гарри, которого он знал. Он выглядел так же, жестикулировал так же, звучал так же — они были одним и тем же человеком. Его ноги двигались прежде, чем Том это осознал. В мгновение ока он стоял прямо перед Гарри, его руки зависли над лицом, которого он не мог коснуться. Это был действительно он. Если и были какие-то различия, то они были ничтожны и исчезнут через несколько месяцев. Это был возраст, когда Гарри стал Повелителем Смерти. Это означало, что все это время ему было физически 17. Сейчас ему 33, и он не постарел ни на день. Том моргнул, ошеломленный своим осознанием. Гарри не старел… И он никогда этого не замечал. Глядя на юное лицо Гарри сейчас и приписывая ему 33 года, это казалось абсолютно смешным, но Тому никогда не казалось это странным на протяжении многих лет. Гарри был просто Гарри. Тот, кого он когда-то считал, что знает лучше, чем себя самого. Что думали другие люди? Они не были так предвзяты, как Том в этом отношении, поэтому они должны были что-то заметить. Его последователи никогда ничего не говорили, так были ли они настолько слепы и глупы или они беспокоились о его реакции? Посмеиваясь, Том сделал еще один шаг ближе к этому фантому Гарри, с тоской наблюдая за каждым его движением. Если он не мог видеть настоящего его какое-то время, по крайней мере, у него были эти воспоминания. Этот образ будет достаточен. А потом Гарри вернется, и он больше не будет в этом нуждаться. Возможно, это произойдет не сразу, но скоро. В будущем. Письма Гарри намекали на это.

***

Тому потребовалось просмотреть почти все воспоминания того года, чтобы прийти к еще одному ошеломляющему и до смешного запоздалому осознанию. В Гарри была часть его души. Настоящая, реальная часть его души. Несколько месяцев назад Том насильно вытеснил эту мысль из своего сознания — он отказывался останавливаться на том факте, что кто-то мог иметь такую связь с Гарри. Но это был не просто кто-то, не так ли? Это был он. Гарри носил его душу внутри себя. Его грудь сжалась. Воздух застыл в легких, и яркое, мощное ликование взорвалось в его венах, посылая потоки собственнического возбуждения по всей крови. Гарри был его не только в этой жизни — он был его тогда, когда Том технически не существовал. Он всегда был его, всегда предназначен быть с ним, чтобы их души и жизни были связаны. На какое-то время его охватило головокружительное чувство. Том плыл на волнах полного, абсолютного блаженства, но не прошло и минуты, как эти волны превратились в сухой песок. Он рухнул в него изо всех сил, когда его осенило еще одно осознание. Гарри не выбирал его. Ни в первой жизни, ни в их нынешней. Душа Волан-де-Морта прицепилась к нему сама по себе, прицепившись к нему, как жадный паразит; Том насильно заставил Гарри заключить эту связь с помощью лжи и упущений. Они могли быть связаны на веки вечные, но Гарри не говорил ему «да». Понимание этого было подобно ведру ледяной воды. Том отступил, дрожа, когда вспомнил выражение лица Гарри. Гарри боялся его. И он даже не осознал этого вовремя, слишком опьяненный чувством своего триумфа. Письмо в его кармане было ощутимым весом, но каким-то образом оно, казалось, отодвигалось все дальше, унося свои обещания будущего в туман, в который Том не мог войти. Возможно… Если это было так важно для Гарри, возможно, он был бы готов разорвать эту связь. Но это было невозможно — он сам позаботился о том, чтобы она была неразрывной. Он и Гарри будут принадлежать друг другу вечно. «Если бы ты подождал до выпуска, и я согласился бы перейти на следующий этап наших отношений, я был бы тебе верен. — писал Гарри. — Я не предатель. Однако, если бы я был против этого, то ты все равно не получил бы выгоды от моей принудительной верности, потому что я не был бы с тобой.» После этих слов гарантия верности казалась бледной и почти неактуальной. Том обнял себя, наблюдая за воспоминаниями, даже когда беспомощность начала поглощать каждую область его разума. Имело ли вообще смысл пытаться написать объяснение? Послушает ли его Гарри? Гарри обещал. Он обещал, что все еще не конец. Что все еще есть шанс все исправить. Проглотив ком в горле, Том заставил себя сосредоточиться на происходящем. Гарри был лидером, это было очевидно. Он был тихим и сдержанным, почти сливаясь с фоном острого ума Грейнджер и дерзости Уизли, но в любой ситуации он оставался маяком, который удерживал всех вместе. Том наблюдал за охотой на крестражи, ограблением и похищением. Он наблюдал, как началась битва за Хогвартс и как Гарри неосознанно собирал Дары Смерти. Все было в основном терпимо, пока они не дошли до воспоминаний Снегга, некомпетентного учителя Гарри, и мрачный силуэт Дамблдора не затмил мир. — Значит, мальчик… Мальчик должен умереть? — спросил Снегг. Он говорил спокойно, но Тому показалось, что его голос дрожит. — И Волан-де-Морт сам должен это сделать, Северус. — ответил Дамблдор. Он, наоборот, звучал спокойно, почти миролюбиво. — Это крайне важно. Последовало долгое молчание. — Я думал… Все эти годы… Что мы защищали его ради нее. Ради Лили. — прошептал Снегг. Если бы не эти слова, Том, возможно, испытал бы некоторое сочувствие к его все более опустошенному выражению лица, но то, что он услышал, заставило его ощетиниться. Ради Лили. Этот влюбленный дурак защищал Гарри как дань уважения своей давно умершей подруге. Защищал ли его кто-нибудь ради него самого? Грейнджер и Уизли, казалось, были исключениями, но у них тоже были другие мотивы. Как никто не мог поставить Гарри в приоритет? Это не имело смысла. Это возмущало. — Мы защищали его, потому что это было крайне важно, чтобы научить его, вырастить его, позволить ему испытать свои силы. — сказал Дамблдор. Его глаза были закрыты, как будто от боли, но Том не собирался на это покупаться. Не тогда, когда каждое произнесенное слово разжигало в нем еще больший огонь ярости. — Тем временем связь между ними становится все крепче, как паразитический нарост. Иногда я думал, что он сам это подозревает. Если я его знаю, он все устроил так, что, когда он решится встретить свою смерть, это действительно будет означать конец Волан-де-Морта. Из его горла вырвалось непроизвольное рычание. Том напрягся, его магия поднялась смертоносной бурей, готовая последовать за его гневом. — Вы держали его в живых, чтобы он мог умереть в нужный момент? — воскликнул Снегг. Он звучал почти так же испуганно, но ему не хватало одного существенного качества: готовности что-то сделать со своими чувствами. Если бы Том был там… о, но события приняли бы совершенно другой оборот. Он бы сразил Дамблдора прямо там, где тот стоял. Он бы топтал его, пока даже пятна не осталось бы. Этот человек был монстром. Кукловодом, который, казалось, любил играть в Бога больше, чем даже Том. Он построил целую сложную игру вокруг Гарри как центральной фигуры, и теперь, когда пришло время, он отправлял его на смерть. Нет, не просто отправлял. Он ожидал, что тот пойдёт на смерть добровольно. Потому что Гарри был Гарри, и этот благородный глупец пожертвовал бы собой в одно мгновение, если бы это означало защиту кого-то другого. Картинка сменилась на Запретный Лес, и ярость быстро перешла в иррациональный, ужасающий страх. Том наблюдал, как Гарри страдал множеством способов на этой неделе. Некоторые из них были невыносимы, но по крайней мере Гарри все еще выглядел физически иначе. А сейчас? Это был Гарри, которого он знал, вплоть до малейших морщинок на лбу. И он не мог смотреть, как он умирает — он не мог. — Я, кажется… ошибался. — медленно сказал Волан-де-Морт. — Ты не ошибался. Голос Гарри был громким. Он вышел на поляну, высоко подняв голову, как типичный самоубийца-гриффиндорец, которым он и был. Волан-де-Морт смотрел на него. В его глазах были разные эмоции, и среди ожидаемых изумления и настороженности Том мог различить несомненное восхищение. Волан-де-Морт не мог постичь тайну Гарри. Он хотел убить его, одержимый пророчеством и желанием сохранить свою репутацию, какой бы запятнанной она ни стала, но если бы ему дали шанс… Кто знает, что он сделал бы. Остальные что-то кричали, но Гарри и Волан-де-Морт видели только друг друга. — Гарри Поттер… — наконец произнес он тихо и серьезно. — Мальчик, который Выжил. Гарри не двинулся. Он тоже не отводил взгляд, гордый и, казалось бы, бесстрашный, но Том знал его хорошо — слишком хорошо, чтобы верить внешнему виду. Он видел признаки. Он видел, как плечи Гарри слегка дрожали, как всегда, когда он хотел отступить, но заставлял себя стоять. Он видел бледность и неровное дыхание — Гарри продолжал выдыхать, его тело несколько раз слегка подергивалось, а затем снова вдыхал. Он не хотел умирать. Если бы Том мог быть там, если бы он мог защитить его, сказать ему, что его жизнь важнее жизней тех, кого Волан-де-Морт убил бы… — Авада Кедавра! — произнес Волан-де-Морт. Слова были едва слышны, но они все равно послали удар шока по телу Тома. Снова, не думая, он отреагировал. Его ноги рванули его вперед, двигаясь по собственной воле: он достиг Гарри за мгновение до того, как зеленый свет добрался до него. Он прошел сквозь него, как будто Тома там не было, и когда он услышал глухой удар за спиной, адреналин и силы испарились. Том споткнулся, хрипя, отказываясь повернуться и увидеть то, что он, как он знал, увидит. Гарри не мог быть мертв. Ни на час, ни на минуту, даже во воспоминании — он просто не мог быть мертв. Если Том не посмотрит… Но картина задрожала и померкла. Когда яркий туман заменил ее, Том вздохнул с облегчением. Его напряжение ушло, и затем он снова увидел Гарри: он был в мантии, с любопытством оглядываясь. Худшее было позади. Это был последний раз, когда Гарри угрожали так — отныне все должно было улучшиться. Ситуация все еще была неописуемой: Гарри все еще был технически мертв, хотя он и исследовал пороги загробной жизни, и ему все еще предстояла битва. Но ему не будет причинен вред, и Том усмехнулся, охваченный внезапным приливом радости и надежды. Его испытание почти закончилось. Скоро у него будет вся информация, которую Гарри хотел ему показать. Он пережил худшее, и как только он освободится, он выразит все, что видел, чувствовал и узнал. Гарри увидит, что у них все еще есть шанс. Том докажет ему это. С его новым отношением, остальные воспоминания быстро промелькнули. Он наблюдал за конфронтацией с Волан-де-Мортом, упрямым настоянием Гарри не убивать и использовать вместо этого обезоруживающее заклинание; он наблюдал за началом мира и трагедиями, которые он принес. Некоторые воспоминания Гарри были обрезаны слишком резко — Том все еще не выяснил конкретной причины этого, но к этому моменту ему было уже почти все равно. Еще немного, и первый мир Гарри распадется. Он отправится обратно в прошлое, и все будет хорошо. Они будут… Мысли Тома внезапно оборвались. Он наблюдал, как умирает Уизли, а Грейнджер ломается, и Гарри пытается ее утешить. Теперь она ушла; Гарри остался один. Он забрался в кресло, его лицо странно исказилось, и он заплакал. Это было не так взрывоопасно и горько, как в его детстве, после предательства друга, которого он, как ему казалось, нашел. Этот плач был сломленным, безнадежным и неловким, как будто Гарри не привык так поступать, но не знал другого способа выразить свои чувства. Наблюдать за его болью от потери мальчика Седрика, затем его крестного отца, было трудно. Тому было совершенно наплевать на этих людей, но выражение абсолютного горя на лице Гарри пронзило его сердце. Это, однако… Это было хуже. Его первой мыслью было бежать. Он не хотел смотреть на срыв Гарри; он даже не знал, почему это воспоминание здесь. Видеть это было почти труднее, чем быть свидетелем сцены в лесу — не было причин оставаться и мучить себя, это не принесло бы никакой важной информации. Его вторым инстинктом было утешить. На секунду эти два импульса боролись друг с другом, и, к удивлению Тома, последний победил. Он понял, что то, что он делал, было бесполезно, но все же подошел к Гарри, присев рядом. — Все будет хорошо. — успокаивающе пробормотал он. Слова были пустыми и неуслышанными — они, конечно, не могли остановить плач, но он все равно пытался. — Я все исправлю для тебя. — пообещал он. — Тебе не о чем беспокоиться. Я позабочусь, чтобы он родился снова, и тогда ты сможешь вернуть своего друга. Часть его восстала против этой идеи, но она была на удивление мала. Том видел достаточно Уизли, чтобы прийти к одному выводу: он не представлял угрозы. Он был простодушным дураком. Как Лестрейндж, он был не лучше собаки, поэтому Том не возражал, чтобы Гарри общался с ним, особенно если это было так важно для него. — Ты снова увидишь его. — ворковал он, его руки настойчиво пытались коснуться волос Гарри. — Я обещаю. Я могу приказать своим людям следить за его бабушкой и дедушкой, и родителями. Они будут оберегать их и позаботятся, чтобы те родили детей вместе. Хотел бы ты этого? Конечно, Гарри не ответил. Его тело продолжало дрожать. Том сидел рядом с ним, все более беспомощный. Его язык продолжал произносить утешительный бред, и когда сцена наконец померкла, глубокое облегчение охватило его. Он встал, полностью готовый закончить просмотр воспоминаний. Их осталось всего два. Он увидел Гарри, задумчивого, явно принимающего свое решение. Затем он увидел, как тот путешествует сквозь десятилетия, его лицо мрачное, торжественное, но с тенью маленькой надежды, от которой сердце Тома забилось чаще. «Ты бросил свою старую жизнь, людей в ней, и вернулся сюда ради меня. Только ради меня. Это означает, что я — причина твоего существования. А если так, то ты, безусловно, мой.» Он сказал это Гарри после первого просмотра его воспоминаний. Тогда он понимал лишь поверхностно — возможно, даже этого не понимал, учитывая, как он упустил очевидный факт, что он был Волан-де-Мортом, а не просто его правой рукой, чья помощь нужна Гарри. Но теперь, когда он знал всю правду целиком… это чувство только усилилось. Он был причиной второй жизни Гарри. Не единственной причиной — Гарри, очевидно, заботился о встрече с такими людьми, как Грейнджер и Уизли, но он был сущностью. Основой изменений, которых Гарри хотел достичь. Если он поможет ему… если он поможет, Гарри оценит это. Гарри почувствует себя обязанным вернуться. Когда воспоминания закончились, Том вышел из них с сияющей улыбкой.

***

Том принял долгий душ. Затем он сел перед своей — их — рождественской елкой, потягивая какао и наблюдая за падающим снегом. Он чувствовал себя почти безмятежно, когда встал, вошел в комнату Гарри и взял перо, чтобы закончить письмо. Однако сначала он перечитал уже написанное. Искушение удалить часть содержимого было сильным, но Том поборол его, решив вместо этого развить несколько моментов. Это было то, что он создал под воздействием своих первых эмоций, и Гарри заслуживал увидеть подлинную версию, а не отредактированную. Расширив несколько отрывков, Том сосредоточился на текущих событиях. Его рука не дрогнула, когда он написал: Я многое изменил бы, если бы мог. Потерять тебя — это то, чего я никогда не хочу испытывать снова. У меня есть план. Тебе было бы интересно наблюдать, как он разворачивается? У меня также есть вопрос, который, возможно, покажется тебе неважным, но для меня он важен. В твоих дуэлях с Волан-де-Мортом и другими я заметил, что ты предпочитал не использовать Убивающее заклятие, даже когда имел на это полное право. Твоя и чужие жизни зависели от этого, но ты все равно выбирал Экспеллиармус. Затем я подумал о Гриндевальде. Наша ситуация изменилась: я использовал «Экспеллиармус», ты использовал Убивающее заклятие. Почему? Что изменилось? Было ли это только из-за меня или ты был подпитан гневом, который копил все эти годы? Ты, безусловно, имел на это право. Я рад, что ты поделился этими воспоминаниями, потому что я чувствую, что никогда не знал тебя так хорошо, как сейчас. Я научился. Я обещаю тебе, что научился. Я не могу объяснить или оправдать все, что я сделал: то, что тогда имело смысл, теперь кажется непостижимым. Я могу лишь сказать, что я никогда не делал ничего из этого, чтобы причинить тебе боль. Это то, что отличает меня от всех тех людей из твоего прошлого: для них ты был расходным материалом. Для меня ты самый важный человек. Я люблю тебя. Имеет ли это для тебя значение? Написание этих слов оставило странный привкус во рту. Это было не то же самое, что произносить их, поэтому эффект был не таким сильным, но Том все же помедлил, внезапно нервничая. Отражали ли эти слова все, что он чувствовал? Были ли они уместны? Имел ли он право озвучивать их — более того, любил ли он Гарри? Он не был уверен, что это слово описывает бурю эмоций, всегда бушующую в его груди и разуме, этот запутанный клубок жадности, поклонения и тоски. Но люди использовали это выражение; Гарри тоже использовал его, и каждый раз, когда он это делал, Том чувствовал головокружение от счастья. Независимо от того, было ли то, что он чувствовал, любовью или нет, Гарри поймет. Это было самое главное. Теперь, полный решимости, Том наклонился ближе и вывел две последние строки. Если я изменюсь, ты вернешься? Том Он запечатал письмо, прежде чем успел перечитать его и передумать. Вызов Апофиса занял несколько часов, но наконец-то непокорная птица присоединилась к нему, недоверчиво взглянув. — Ладно, извини. — сказал Том, закатив глаза. — Я не должен был быть таким резким. Хочешь угощение? Я сделал тот отвратительный бутерброд, который ты любишь. Апофис склонил голову, явно заинтересованный. Прежде чем его любопытство ослабло, Том принес мясной бутерброд из кухни, положив его на подоконник. Апофис проглотил его за считанные секунды, и когда он снова поднял взгляд, он казался довольным. — Хорошо. — сказал ему Том. — Теперь отнеси это Гарри. Постарайся быть быстрым. Нелепая птица имела наглость закатить на него свои глаза, прежде чем улететь. Том смотрел ей вслед, а когда она скрылась из виду, медленно повернулся к своему гардеробу. Пришло время навестить своих последователей. Убедиться, что Лестрейндж ничего не испортил и что все по-прежнему в порядке. Одевание уже не доставляло ему столько удовольствия, как раньше, но Том все равно делал это тщательно. Когда он остался доволен своим внешним видом, он спустился вниз, чтобы погладить рождественскую ёлку, улыбаясь сверкающим игрушкам, украшавшим её. Гарри любил называть её деревом надежды, и не было причин, по которым Том не должен был продолжать эту традицию. Он ненадолго закрыл глаза, крепче сжимая ветви. Он надеялся, что они с Гарри проведут следующее Рождество вместе. Он надеялся, что их разлука продлится недолго. Он надеялся, что Гарри простит его и будет рядом, когда он закончит шестой курс в Хогвартсе. Желания тихо ушли. Том снова открыл глаза, ещё немного посмотрел на ёлку. Затем он трансгрессировал. Диппет был первым, кого он навестил. — Вы должны понять, — тихо говорил Том, — что это было нелегко для меня. Убийство другого человека — это то, что я никогда не думал, что переживу. Я знаю, Гриндевальд это заслужил... Но все равно трудно смириться с тем, что я стал убийцей. — Это совершенно естественно, Том. — заверил его Диппет, его большие глаза сочувственно блестели. — Честно говоря, я был бы больше встревожен, если бы ты ничего не почувствовал. Том скромно опустил голову. Он знал, что за ним наблюдают из угла — Дамблдор стоял там, в полумраке, глядя на него серьезным, всезнающим взглядом. Тома переполняла ненависть при одной мысли о нем, поэтому он старался не смотреть в ту сторону. — Тем не менее, пропускать занятия без предупреждения — не самое мудрое из твоих решений. — добавил Диппет. — Мистер Поттер мог бы хотя бы сказать нам… — У меня есть основания полагать, что мистер Поттер больше не проживает с мистером Слизерином. — прервал Дамблдор. — Не так ли, Том? Голова Тома непроизвольно дернулась к нему. Если бы он мог убивать взглядом, а не магией, он бы уничтожил Дамблдора прямо там, где тот стоял, до последней клетки. Он не оставил бы даже следа: за то, что он был вмешивающимся дураком, за то, что хотел убить Гарри в будущем, которого никогда не будет, за этот конкретный момент и за все остальное. — Это временная договоренность. — холодно сказал Том. Дамблдор хмыкнул. — Разве? У меня сложилось другое впечатление. Мгновенно его шерсть встала дыбом. Губы Тома искривились в начале рычания, и его магия зашипела от возбуждения. Гарри пошел к Дамблдору, ища его помощи? Гарри принял убежище от него — человека, который всегда использовал его в своих целях? Или это была игра, и Дамблдор притворялся, что знает то, в чем он не участвовал? Если бы Диппета не было в кабинете… Но он был, поэтому Том глубоко вздохнул и улыбнулся. — Ситуация с Гриндевальдом сильно затронула Гарри. — мягко сказал он. — Ему нужно время, чтобы прийти в себя. Диппет начал хмуриться. — Если у мистера Поттера проблемы с тем, что вы сделали… — Нет! — мгновенно огрызнулся Том. Он мог лгать, но никогда не позволил бы никому думать о Гарри ничего, кроме хорошего. — Это не его вина. Были другие проблемы. Он вернется. В конце концов. По коже поползли мурашки от обострившегося взгляда Дамблдора, но Том упорно игнорировал его. Ну и что, если Гарри обратился к Дамблдору, и тот помог ему сбежать? Он уже думал об этом раньше, это не так уж удивительно. Всё это лишь означало, что самооценка Гарри была ужасающей, и Тому придется приложить много усилий, чтобы это изменить. — Я чувствую себя гораздо лучше. — заявил он более спокойно. — Если это возможно, я хотел бы возобновить свое обучение после зимних каникул. Это будет приемлемо? — Конечно. — охотно кивнул Диппет. — Я сообщу профессорам, и они пришлют вам домашнее задание. Мы что-нибудь придумаем. Снова благодарно наклонив голову, Том встал, по-прежнему решительно не глядя на Дамблдора. Одна миссия выполнена. Теперь ему нужно было встретиться со своими самыми верными сторонниками. Его появление в гостиной произвело эффект разорвавшейся бомбы. Некоторые слизеринцы ликовали; другие взорвались радостными приветствиями. Блэк и Малсибер подошли ближе, а Лестрейндж смотрел на него с нерешительной легкой улыбкой. Его глаза сияли от радости, так что, видимо, он по-прежнему ничему не научился. — Я приношу извинения за свое длительное отсутствие. — тихо сказал Том, когда все успокоилось. Он знал, что не все приветствовали его: было несколько сторонников Гриндевальда, которых исход не мог порадовать. Тем не менее, они были в меньшинстве. Для всех остальных он был героем. Еще одна вещь, которая у него и Гарри была общей. Ни один из них не заслуживал своих титулов. Гарри заслуживал его сейчас, поскольку именно он убил Гриндевальда, но никто об этом не знал — и никогда не узнает. Тому придется наверстать упущенное. — Я не задержусь надолго. — добавил он. — Мне нужно было поговорить с директором, и я хотел ответить на вопросы, которые у вас могли возникнуть. Я вернусь на неопределенный срок после каникул. — А как насчет интервью? — спросил Блэк. Он говорил тихо, но в тишине комнаты все равно все его слышали. — А как насчет Эйвери? Эйвери? Что насчет… Ох. Он умер, защищая Гарри. Это совершенно вылетело у него из головы. Скрывая свое раздражение, Том придал своему лицу нужное выражение. Он позаботился о том, чтобы его голос выражал эмоции, когда он сказал: — Я думаю, я уже говорил вам это, но для тех, кто не слышал… Эйвери пал в битве против Гриндевальда. Я не был свидетелем этого лично — к сожалению, я пришел ему на помощь слишком поздно. К тому времени он уже был мертв. — А мистер Поттер? — спросил кто-то. — Что с ним случилось? Нам сказали, что он не вернется. Имя пронзило Тома с силой. Ему едва удалось сохранить контроль над своим лицом. — Он вернется. — коротко ответил он. — Но не сразу. То, что я собираюсь сказать дальше, строго конфиденциально, поэтому я был бы признателен, если бы вы все удалились в свои комнаты. Мне нужно поговорить с Блэком, Малсибером и Лестрейнджем. Уверяю вас, что они ответят на вопросы, которые у вас могут возникнуть позже. Послышалось недовольное ворчание, которое прекратилось, когда Лестрейндж повернулся и свирепо взглянул на кого-то. Неохотно студенты ушли, и Том позволил себе быструю забавную усмешку. Одно предполагаемое убийство, и они следовали его приказам, как безмозглые овцы. Как будто он не мог взять Блэка, Малсибера и Лестрейнджа, чтобы поговорить в другом месте, вместо того чтобы заставить половину факультета уйти. Когда комната опустела, Том немного расслабился, глядя на трех своих ближайших союзников. Теперь, когда Эйвери ушел, ему придется найти четвертого. Или, может быть, он мог бы просто распределить некоторые из задач, за которые он отвечал, между Блэком, Малсибером и Лестрейнджем. Но сначала… — Одно правило вступает в силу незамедлительно. — заявил Том безразличным тоном. — Никто не должен произносить имя Гарри. Мне все равно, как вы это сделаете, но я ожидаю, что вы прекратите эти обсуждения среди других. Я не хочу отвечать на вопросы о нем. — Будет сделано. — гладко пообещал Лестрейндж. — Хорошо. Теперь, есть ли у кого-нибудь из вас что-то, что вы хотели бы спросить? — Интервью. — предложил Блэк. Он все еще звучал уныло, вероятно, из-за разговоров об Эйвери, но жизнь начала возвращаться в его лицо. — Репортеры не уйдут. Они жаждут поговорить с тобой. — Я организую это в ближайшем будущем. — согласился Том. Без Гарри даже самые захватывающие задачи теряли свою искру, но он сохранял небольшие зачатки энтузиазма. Рассказывать историю так, как он хотел, могло быть интересно. — Ты действительно убил Гриндевальда режущим заклятием? — удивился Малсибер. В отличие от Блэка, он вибрировал от волнения. — Нет. — сказал Том, и очередная улыбка коснулась его губ. — Очевидно, нет. — Я так и знал! Это было Убивающее заклятие, не так ли? У тебя наконец-то появился шанс использовать его на человеке! Том продолжал улыбаться, не подтверждая и не отрицая ничего. — Ты действительно вернешься? — спросил Лестрейндж. — После каникул? — Да. Мне нужно возобновить учебу. Вы сказали мне, что некоторые люди хотят поговорить со мной: я даю вам разрешение организовать эти встречи. Но убедитесь, что они будут стоить моего времени. Лестрейндж сиял, жалко радуясь личному поручению. Видимо, сравнение его Томом с комнатной собачкой не было для него оскорблением — он, похоже, удваивал сходство. — Можешь рассказать нам больше об этой битве? — настаивал Малсибер. — На этот раз настоящую версию? Том пожал плечами. Вытащив палочку, он наложил звукоизолирующую защиту и занял свое любимое кресло. Затем он начал лгать.

***

Вернувшись домой, Том призвал Апофиса, и снова ему пришлось подождать некоторое время, прежде чем тот прибыл. Что удивило Тома, так это маленькая ленточка гриффиндорского цвета, привязанная к одной из его лап. — Что это за безобразие? — спросил он, сбитый с толку. Когда он протянул руку, чтобы прикоснуться к ней, Апофис отскочил с недовольным звуком. Это было… странно. Впрочем… — Ты живешь с Гарри? Апофис просто уставился на него, но Тому не нужен был прямой ответ. То, что он смутно подозревал раньше, внезапно обрело очень четкие очертания, и он расплылся в своей первой искренней улыбке за несколько часов. Апофис ненавидел почти всех. Он не был слишком привязан к Гарри, но если бы он и мог к кому-то привязаться, то это был бы он. Только Гарри был бы достаточно смел, чтобы привязать гриффиндорскую ленточку к его птице, и он был единственным человеком, которого Апофис подпустил бы так близко. Том обычно предпочитал, чтобы Апофис всегда оставался рядом, но если он жил с Гарри… Это делало его счастливым. Он не был уверен почему, но это было похоже на то, как если бы живая часть его самого составляла Гарри компанию. Гарри еще не ответил на его письмо, но если он не выгнал Апофиса, если он привязал ему эту ленточку… это было хорошо. Более чем хорошо. Его улыбка еще больше расширилась, и Том с благодарностью погладил темные перья. Импульсивно он прижал свою палочку к ленточке и наблюдал, как она становится зеленой. — Никаких гриффиндорцев в этом доме на данный момент. — объявил он. Апофис выглядел так, будто вот-вот возмущенно пожалуется, поэтому, фыркнув, Том дал ему письмо, которое сам же составил. — Отнеси его Лимусу Филхаусу из «Ежедневного пророка». — сказал он. — Жди ответа. Не клюй его, даже если он будет раздражать. Апофис притворился, что игнорирует его, пока Том не дал ему лакомство. Затем, с видом того, что делает ему огромное одолжение, он подпрыгнул и вылетел прямо через окно. Среди всех репортеров Филхаус был тем, кого Том ценил выше всего. Он был серьезен и обстоятелен, и работал только со значимыми темами. Он уже написал несколько статей о Гриндевальде, так что, скорее всего, он прибежит, как только Том поманит пальцем. В ожидании ответа он перебрался в гостиную, довольный наблюдением за рождественской ёлкой. Если бы он достаточно прищурился, он почти мог бы обмануть себя, заставив поверить, что огромная подушка на диване — это Гарри, и что они сидят бок о бок в комфортной тишине. Время быстро пролетело, когда он позволил себе в это поверить.

***

Как и предсказывал Том, Филхаус отреагировал на его предложение об интервью с сдержанным, но ощутимым волнением. Они договорились на 2 января, и Том посвятил себя созданию рождественского подарка для Гарри. Было только одно, что он мог придумать. Он озаглавил пергамент «План на будущее», а затем провел целый день, заполняя его деталями, тщательно продумывая каждую и представляя мысленные разговоры с Гарри о них. «Дорогой Гарри, Я собираюсь дать интервью «Ежедневному пророку» через девять дней. Репортер будет задавать вопросы о Гриндевальде, но я также намерен начать знакомить его и остальное волшебное население со своими целями. Ты знаешь, чего я хочу: однажды я стану Министром магии. Я поделюсь ограниченным количеством деталей с другими, но я хочу, чтобы ты знал все, что я планирую. По крайней мере половина моих планов изменилась за последний месяц. Ты сказал, что хочешь, чтобы я изменился, и что ты не вернешься, пока я не докажу это тебе своими действиями. Если мне удастся достичь всех изложенных целей, будет ли это считаться «преодолением моей незрелости»? Это всего лишь черновик, но я подумал, что ты захочешь его увидеть. Меня ни в коем случае не интересуют 70% этих пунктов. Видишь? Я не лгу. Но я также не испытываю к ним особой неприязни, и твое одобрение значит для меня больше, чем возможное неодобрение моих друзей. Не друзей. Последователей. Раз уж тебе нравится моя честность… вот как я их на самом деле вижу. Я не считаю их друзьями. Я называл их так в основном ради тебя. На самом деле, я просто вижу их полезными, и мне все равно, что они чувствуют или что с ними происходит. Если им не понравится направление моего плана, я изменю их мнение или перережу их. Но я хочу услышать твое мнение. 1. Искоренение идеи превосходства чистокровных. Я работаю над этим уже несколько лет, и могу сказать, что большинство людей были убеждены. Они знают, что я наследник Слизерина, и я кормил их утверждениями о том, что слова Слизерина были широко неверно истолкованы. Что он видел, как угрозу, маглов, а не маглорожденных, и что «чистые волшебники» означали тех, кто решил разорвать все контакты с ними, никогда не позволяя их грязи коснуться их. Я сказал всем, что у меня есть книги Слизерина по этому вопросу, написанные на парселтанге. Они мне поверили. Возможно, мне придется показать им эти книги в какой-то момент, так что, возможно, мне придется создать их самому, но я уверен, что все улажу. Я сделаю акцент на том, чтобы привлечь по крайней мере одного полукровку и одного маглорожденного в свой ближайший круг. Я думаю, что маглорожденные раздражают, но я признаю, что многие из них достаточно сильны, чтобы быть достойными. Мне придется объяснить, почему они продолжают взаимодействовать со своими магловскими семьями (я предполагаю, ты не захочешь, чтобы я стер им память), и у меня уже есть смутное представление. Возможно, я мог бы представить их как шпионов? Шпионаж за тем, что делают и думают маглы, можно было бы превратить в важную миссию, за которую отвечали бы маглорожденные. Что ты думаешь? Это осуществимо? 2. Объединение старых враждующих чистокровных семей. Я думаю, это то, что может заинтересовать тебя, учитывая, насколько ты был вовлечен в споры между Уизли и Малфоем. У меня нет личного интереса в этом, но было бы забавно посмотреть, что я мог бы сделать, чтобы обеспечить мирные отношения между ними и подобными людьми. Возможно, назначать их на одни и те же задания, заставляя работать в паре, и вознаграждать их успех? Я мог бы также рассмотреть браки, которые мог бы помочь организовать. Не волнуйся, я позабочусь, чтобы твой друг все еще родился, но у Уизли достаточно членов, чтобы выдать некоторых из них замуж. Разве союз Уизли и Малфоя не звучит забавно? 3. Увеличение финансирования школ. Реддл был дураком, но он не заслуживал ходить в Хогвартс в обносках, с подержанными книгами и инструментами. Даже твой идиот Уизли не заслуживал использовать палочку, которая не была его собственной. Я думаю, что цель обеспечения каждому молодому волшебнику возможности покупать совершенно новые вещи + дополнительные книги очень достижима. 4. Инвестирование в безопасность Квиддича. Мне уже так надоела эта идея, особенно теперь, когда мне наконец-то не нужно беспокоиться о твоем падении насмерть. Но если это то, что тебя заинтересует, я могу это сделать. Присоединится больше игроков, и я уверен, что большинство идиотов в этой стране приветствуют все, что принесет больше Квиддича в их жизнь. 5. Возрождение практики Турнира Трёх Волшебников и придание ему безопасности, увлекательности для всех и большей актуальности. Я не уверен, насколько тебе это понравится, но я подумал, что это может быть хорошей идеей. Турнир, в котором ты участвовал, был ужасен и оставил у тебя только плохие воспоминания. Возможно, создание новых и лучших поможет? Ты мог бы предложить идеи для испытаний, или мы могли бы вместе поразмыслить. Это было бы полезно для Британии и для моей репутации, и это могло бы помочь тебе построить позитивные ассоциации с этим видом соревнований. 6. Прикрепление легкого проклятия и сигнализирующего заклинания к словам вроде «грязнорожденные». Волан-де-Морт сделал любопытную вещь со своим именем. Он мог обнаруживать людей, которые произносили его. А что, если мы сделаем что-то подобное, только с оскорблениями? Полагаю, это должно понравиться твоим благородным чувствам. Конечно, сначала нам придется сделать эти слова преступлением, но через несколько лет, я думаю, это будет возможно. 7. Сделать зелье аконита бесплатным для каждого зарегистрированного оборотня. Частично это могло бы принести пользу таким существам, как твой профессор; частично это могло бы стимулировать исследования. Если будет найдено лекарство, оно защитит волшебников от проклятия ликантропии (и еще больше повысит мою репутацию). 8. Помощь домовым эльфам получить лучшее обращение? (??) Это кажется мне абсурдным, но Грейнджер была увлечена этим, и из твоих воспоминаний я не понял, что ты думал. Это то, что ты хотел бы, чтобы я сделал? Я бы не рискнул внедрять такой сумасшедший проект в начале своей карьеры, но, возможно, позже? Ты пришёл сюда, потому что хотел, чтобы мир изменился. Я изменю его для тебя. Обещаю. Том В голове у него роились новые идеи, но письмо уже становилось длинным, поэтому Том отложил их на время. Он завернул свой план в конверт из яркой праздничной бумаги, вручную добавив несколько украшений. Палочка Гриндевальда подчинялась ему очень неохотно, вероятно, потому что признавала Гарри своим хозяином. Но так было безопаснее: если кто-то попытается обвинить его в колдовстве вне школы, Том всегда мог заявить, что это был один из зашедших соседей, а его собственная палочка останется чистой. Он не мог дождаться, когда Гарри получит его план. Это был лучший подарок, о котором он мог подумать. Отправит ли Гарри ему что-нибудь в ответ? Если не на Рождество, то хотя бы на день рождения? Том старался не слишком надеяться, но небольшое, но постоянное тепло поддерживало этот огонь. Весь Рождественский день он провел, лежа на диване и слушая музыку, рассеянно глядя на ёлку. В полдень он пересмотрел несколько более приятных воспоминаний Гарри, довольный тем, что просто стоял рядом и наблюдал за ним. Когда это закончилось, он достал все письма, которыми они с Гарри когда-либо обменивались, и начал их читать. Дыра, которая отказывалась заживать, пока Гарри не было рядом, наполнилась старым ощущением его присутствия, и Том с радостью принял эту временную передышку. Он задремал около семи, а когда проснулся, Апофис сидел на спинке дивана, уставившись на него. — Что… — начал бормотать Том сонно, но затем его глаза расширились. Апофис держал письмо. Письмо, которое могло прийти только от Гарри. Волнение и восторг нахлынули на него так быстро, что Том мог утонуть в них. Он схватил письмо с такой жадностью, что чуть не порвал его, а затем его руки так сильно задрожали, что он не мог держать его ровно. Тихо рыча на себя, он закрыл глаза, поднимая щиты Окклюменции. Самые сильные эмоции все еще пытались прорваться, но первоначальный головокружительный порыв утих, поэтому Том снова открыл глаза, с тоской глядя на письмо. Гарри ведь не написал бы ему что-то ужасное на Рождество, не так ли? Даже если он все еще был зол и обижен, он не отправил бы письмо с обвинениями в этот день. И не так близко к его дню рождения. Том попытался сделать хотя бы короткие вдохи, но обнаружил, что задерживает их. Тревога начала искажать надежду и радость, поэтому он погрузился в письмо, его глаза пробегали по кускам текста, чтобы понять тон и смысл слов Гарри. «Дорогой Том, Несколько дней я не знал, как мне реагировать на твое письмо. Я постоянно перечитывал его, чтобы убедиться, что мне это не приснилось и ты действительно сказал все эти вещи. Сначала я подозревал, что ты, возможно, попросил кого-то еще помочь тебе с ним, но я знаю тебя слишком хорошо, чтобы всерьез рассматривать идею о том, что ты так открываешься кому-либо. Верить, что ты это написал, ошеломляюще. Я не могу подобрать другого слова. Когда я делился этими воспоминаниями, я ожидал хотя бы какой-то реакции, какого-то ответа, который показал бы мне, что ты понимаешь, что ты никогда не захочешь быть Волан-де-Мортом. Тот факт, что ты проигнорировал это, одурманил меня и провел свой ритуал, был не просто отвратительным, он был сокрушительным. Потому что если ты даже тогда ничего не понял… Но теперь ты понял. Ты понял, не так ли? Я так сильно хочу в это верить. И я верю. Я верю тебе, я должен. План, который ты прислал мне на Рождество, убедил меня. Это было так… мило, наверное. Полно фыркающего негодования и позерства, на которое способен только ты, но так искренне, что я улыбался, как дурак. Улыбка в эти дни — роскошь. Я не думаю, что улыбался хоть раз, прежде чем увидел твой подарок. Я рад, что ты пересмотрел воспоминания и понял, что я пытался сказать, но не могу не жалеть, что ты сделал это только сейчас. Ты все равно предал мое доверие, и когда ты узнал правду, меня не было рядом, чтобы утешить тебя или провести тебя через это. Некоторые части твоего письма разбили мне сердце. Я бы хотел быть там. Я все еще хочу. Даже сейчас, я хочу вернуться домой к тебе больше всего на свете. Но хотя бы на этот раз я должен придерживаться того, что пообещал себе. Мой уход от тебя был эгоистичным: твои манипуляции и использование моего бессмертия были настолько болезненны на личном уровне, что я не мог справиться с этим тогда. На протяжении многих лет, даже через худшее, что мы пережили, я думал, что могу рассчитывать на твою преданность мне. То, что ты сделал, заставило меня в этом усомниться. Ты бы не хотел знать мысли, которые у меня были в те первые ужасные дни. Так что да, мой уход был эгоистичным. Но то, что я выбираю оставаться в стороне, по крайней мере на время, не для меня. Это для тебя. То, что у нас с тобой происходит, не здорово. Все ошибки, которые ты совершил, и мои неудачи тоже. Я знал, во что ввязываюсь, и все равно позволил ослепить себя. Я слишком много раз выбирал неверный подход, и теперь я не могу это изменить. Люди погибли. Это твоя вина, но это также кажется и моей. Так что на данный момент все, что я могу сделать, это отпустить тебя и посмотреть, кем ты можешь стать без моего прямого влияния. Твой план дал мне надежду. Но я боюсь верить в его постоянство, как бы счастлив я ни был, просто глядя на него и зная, что прямо сейчас ты хочешь это сделать. Время пройдет, и ты можешь передумать. Ты можешь выбрать другой путь, и это должен быть твой выбор. Ты должен понять, каким человеком ты хочешь быть для себя, а не для меня. И когда это произойдет… когда это произойдет, мы с тобой снова встретимся. Я прекрасно знаю, как хорошо ты умеешь лгать. В первые месяцы ты будешь стараться соответствовать образу, который, как ты думаешь, я хочу видеть. Но рано или поздно твои настоящие желания и потребности возьмут верх, и это может быть несовместимо с тем, что я готов принять. После месяцев, лет разлуки ты сможешь расставить свои приоритеты, основываясь на том, чего ты хочешь как личность, а не как потенциальный идеальный партнер для меня. Твои мысли станут яснее, а эмоции остынут. Тогда мы и посмотрим. Я не хочу, чтобы ты притворялся ради меня. Ты никогда не был бы счастлив таким образом, а это значит, что и я не был бы счастлив. Ты бы делал что-то за моей спиной, и я никогда не смог бы тебе полностью доверять. Так что с этого момента нет никаких правил. Делай то, что считаешь нужным, стань тем, кем хочешь стать. Если тебе действительно нужен мой вклад по любой из целей, которые ты изложил, я с удовольствием его предоставлю, но давай перейдем к этому, когда придет время. Но я все еще собираюсь затронуть некоторые моменты в следующем письме (это уже становится слишком длинным). Чтобы ответить на первую часть твоих вопросов: я выбрал помогать маглам, потому что они наиболее уязвимы во время войны. У волшебников есть способы защитить себя, у маглов — нет. Им нужна была помощь больше. Хотя я не уверен, что ты это поймешь. Не воспринимай это как критику — я благодарен, что ты сопровождал меня во многих из этих поездок, но я знаю, что ты никогда не выбрал бы делать это сам, так что это может звучать для тебя запутанно. Что касается того, что маглы причинили мне боль — то, что ты можешь предсказать мой ответ, не делает его менее правдивым. Волшебники тоже причиняли мне боль. Технически, для меня все началось с Волан-де-Морта, и я уверен, ты не думаешь, что я должен ненавидеть все, что с ним связано, или свой собственный род. Если бы я цеплялся за ненависть к Волан-де-Морту, в частности, я бы никогда не полюбил тебя, и это, я думаю, ты должен понимать очень хорошо. Я ценю, что ты уточнил, что не хотел бы убивать родственников моего дяди. Это очень вдумчиво с твоей стороны. (Ты слышишь мой сарказм? Потому что так это должно звучать.) И нет, я не хочу, чтобы ты вмешивался в жизнь, которую я знал. Люди, которые должны родиться, должны родиться. Мой дядя особенно не любил меня, и поскольку я не буду рожден, это не будет проблемой. Я не могу сказать, что меня не волнуют другие дети-волшебники, подвергающиеся насилию в своих домах. Конечно, волнуют. Но ты должен понять, что насилие происходит как в магловских, так и в волшебных семьях. Возможно, одна из твоих будущих политик должна быть направлена на эту проблему? У меня сейчас отвалится рука, так что я остановлюсь здесь. Я отправлю еще одно письмо в ближайшее время. Счастливого Рождества, Том. Гарри» Добравшись до последней строки в своей безумной спешке с целью получить как можно больше информации, Том вернулся к началу письма и начал читать его заново, на этот раз медленнее. Закончив снова, он откинулся назад, пытаясь собраться с мыслями. Они были в беспорядке. Он не знал, что чувствовать. Гарри одной рукой давал ему надежду, но другой забирал её часть. С одной стороны, у него было обещание, что они снова увидятся. У него была готовность Гарри верить ему. Гарри признался, что Том заставил его улыбнуться, и выразил желание вернуться домой, быть рядом и утешить его. Но, с другой стороны, не было слов о том, что он любит его сейчас. Гарри намекнул, что может остаться вдали на годы. Гарри звучал… устало и цинично, как будто хотел поговорить с Томом, но не был уверен, что стоит беспокоиться. Гарри давал ему свободу действий — свободу, которой Том не хотел, если это означало разлуку. Система наказаний и наград внезапно показалась желанной. Том свернулся на боку, лелея чувство горькой ностальгии, которое распространялось по нему, как огонь. — Все в порядке. — пробормотал он себе. Гарри сказал, что пришлет ему еще одно письмо — он ответит там на оставшиеся вопросы. Он прокомментирует план Тома. Он даст ему что-то еще, что можно будет препарировать, анализировать и обдумывать; больше обещаний, которые можно получить… но также и больше возможностей для разочарования. Противоречивые впечатления не ослабевали даже со временем. Том обнаружил, что не может перечитать письмо снова, не зная, что скажет следующее. Годы. Гарри упомянул годы. Он просто не сможет продержаться так долго. Месяцы, он понимал. Но годы? Когда ему удалось провалиться в неровный сон, это было благословением. Однако сны его были о мрачном, бесконечном будущем, наполненном бессмысленными занятиями и одиночеством. Даже реальность была лучше.

***

Том снова обнаружил, что его разум блуждает в полузабытьи. Он не мог ни на чем сосредоточиться, пока Гарри не сказал ему что-то еще. Даже одной строчки было бы достаточно. Но дни шли, а ничего не происходило. В свой день рождения он проснулся так рано, что на улице еще царила темнота. Он приготовил себе безвкусный завтрак и растянулся перед рождественской ёлкой, согревая свое место магией. В другой комнате царил бесконечный беспорядок — разные совы продолжали прибывать с письмами и подарками, сбрасывая их в кучу и хватая свои лакомства. Том приготовил их заранее, чтобы избежать беспокойства или подпрыгивания каждый раз, когда другая птица входила в дом с письмом. Было только одно письмо, которое он хотел получить, и ему не нужны были никакие дополнительные отвлечения. К семи вечера шумы стихли. Том проверил комнату, схватил книгу из кучи подарков и вернулся к ёлке. Название было многообещающим, но как бы он ни старался читать, он все время поднимал голову, глядя в окно, которое предпочитал Апофис. Неужели Гарри действительно проигнорирует его день рождения? Он не мог. Он обещал прислать еще одно письмо — и какой день подходил для этой цели лучше, чем сочетание дня рождения Тома и Нового года? Темное, тревожное чувство начало шипеть в его крови. Том перевернулся на спину, но оно не утихло: медленно оно приняло форму такого горького опустошения, что ему стало плохо. Когда наступило девять, его предательские глаза начали гореть, и именно в этот момент Апофис решил ввалиться внутрь. Он нес письмо и большую посылку, и сердце Тома чуть не выпрыгнуло из груди. — Отдай. — потребовал он, его голос был грубым и хриплым от долгого бездействия. Апофис что-то проворчал, подпрыгнул к нему и уронил и письмо, и посылку ему на колени. Том схватил письмо еще до того, как оно упало, разрывая его, не заботясь о том, что он повреждает конверт с рождественской тематикой. В тот момент, когда его глаза уставились в слова, мир потерял свою физическую форму. «Дорогой Том, Вторая часть того письма, как я и обещал. Я хотел хорошенько подумать, прежде чем писать его, но потом решил: какого черта? Так что, если я слишком много болтаю, то вот почему. Некоторые вещи, которые ты сказал, расстроили меня больше других, и я хочу поговорить о них в первую очередь. Я люблю тебя. Я думал, что говорил это достаточно раз, чтобы ты поверил, но раз это не дошло до тебя или ты забыл, позволь мне попробовать снова. Я люблю тебя. Больше, чем кого-либо в этой жизни, и, думаю, больше, чем кого-либо в моей предыдущей. Ты спросил меня почему, но это не то, что я могу объяснить логикой. Это просто то, что я чувствую. Я думаю, я начал любить тебя, когда увидел, как сильно ты во мне нуждаешься. Тогда, когда ты разбил ту вазу и пытался склеить ее обратно… то, как ты смотрел на меня, то, как ты пытался выглядеть вызывающе, но казался напуганным — это тронуло меня. Это помогло мне впервые отделить тебя от Тома Риддла и Волан-де-Морта, и я больше никогда не ассоциировал тебя ни с одним из них. Иногда проскальзывали проблески. Иногда меня охватывал ужас, потому что некоторые твои поступки были слишком похожи на то, что сделали бы они. Но ты все равно был другим, и я никогда не любил тебя меньше, даже в эти моменты сомнений. То, что я ушел, не означает, что я перестал любить тебя. Я никогда этого не сделаю — я не перестану. Ты никогда раньше не говорил мне, что любишь меня. Увидев это в твоем письме… это удивило меня почти так же сильно, как твой план. А потом это сделало меня счастливым — настолько счастливым, что я не уверен, что заслуживаю такого чувства. Я не могу сказать, что удивлен тем, что ты действительно любишь меня, но я никогда не ожидал, что ты на самом деле скажешь это (или, ну, напишешь). Это тоже одна из моих причин. Ты любил меня, и это заставило меня любить тебя еще больше. В ретроспективе я понимаю, что именно здесь все пошло не так. Быть любимым с такой пылкостью и преданностью было головокружительно, это ослепило меня и нежелание делать что-либо, что могло бы угрожать этому. Я был готов простить тебе то, что не должно быть прощено, потому что не хотел терять такого рода чувства. Эгоистично, не так ли? Но для сожалений уже слишком поздно. И еще о сожалениях: я не жалею о своем решении прийти в этот мир и вырастить тебя. Многое произошло, и, если бы я мог вернуться назад, я бы изменил это, но любить тебя не было ошибкой, и я не хочу, чтобы ты когда-либо в этом сомневался. Два месяца назад я не был уверен, волнует ли тебя, что ты причинил мне боль. Сегодня я верю, что волнует. И да, это меняет ситуацию — возможно, не так сильно, как тебе хотелось бы, но меняет. Я никогда не рассказывал тебе, откуда я пришел, потому что не хотел, чтобы это повлияло на твой выбор. Я никогда не хотел обременять тебя этим, пока мне это не было абсолютно необходимо. Может быть, я ошибался. И, возможно, это было связано со страхом, что ты можешь увидеть Волан-де-Морта как кого-то, кем можно восхищаться, а не как бездушного монстра, которым он был. Я не знаю. Но опять же, слишком поздно для сожалений и «что если». Честно говоря, я понятия не имею, почему я использовал Убивающее заклятие на Гриндевальде. Это был инстинкт. Я не мог видеть тебя под угрозой, и я знал, что даже одна ошибка может быть смертельной. Почему ты использовал «Экспеллиармус»? Я задумался об этом. Это было более удивительно, чем мой выбор другого заклинания. Конечно, я хочу видеть, чего ты можешь достичь. Я буду читать твое интервью, это и каждое последующее. Ты знаешь, это важно для меня. Что касается твоих целей, давай посмотрим. 1. Нет превосходству чистокровных: как я могу сказать «нет» этому? То, что ты не являешься скрытым лицемером, уже хорошо для начала. Но вот маглорожденные, якобы шпионящие за маглами? Как это должно работать? 2. Объединение враждующих чистокровных семей: я не могу представить, как ты это сделаешь, но мне будет интересно послушать о твоих попытках. Звучит забавно. 3. Увеличение школьного финансирования: согласен. Расскажи мне больше. 4. Инвестирование в безопасность Квиддича: это… очень необычно. Как именно ты это сделаешь? Ты ничего не знаешь о Квиддиче. 5. Турнир Трёх Волшебников: это уже звучит как презентация, ты это специально? Я никогда не рассматривал это раньше, и, честно говоря, я думаю, что твои идеи справедливых испытаний будут сильно отличаться от моих… но это может быть что-то хорошее, если все будет сделано правильно. Давай поговорим об этом, когда это станет более возможным — тебе еще нужно закончить Хогвартс. И Том… то, как ты продолжаешь включать меня в каждый из этих планов, для меня это очень много значит. Независимо от того, сбудется ли что-то из них или нет, это много значит. 6. Проклятие слов вроде «грязнорожденные»: это удивительно благородно с твоей стороны. Возможно, не все идеи Волан-де-Морта были так уж плохи. Но опять же, давай обсудим это, когда у тебя появится шанс внести эти изменения. 7. Зелье аконита: я не могу поверить, что ты подумал об этом, когда я игнорировал эту проблему все эти годы. Чувствовать, что твои моральные принципы превосходят мои, — это новый опыт. Просто тот факт, что тебе это пришло в голову… Я ценю это, Том. Я думаю, это было бы замечательно. 8. Эльфы: ну… я думаю, мы должны оставить что-то Гермионе, когда она приедет сюда. Но улучшение их обращения? Да, это было бы неплохо. Я все еще перечитываю твое письмо и твой список каждый день. Я не солгу, если скажу, что это один из лучших подарков, которые ты когда-либо мне дарил. Надеюсь, тебе мой тоже понравится — я знаю, ты сразу же потянулся к письму, как только Апофис вошел, так что ты понятия не имеешь, что в посылке. Это то, что должно помочь тебе в моменты сомнений и неуверенности. Это обещание, которое я могу тебе дать, и которое я не нарушу. Твоя любовь ко мне важна, Том, конечно же. Это все. Но спрашивать меня, вернусь ли я, если ты изменишься… Ты имеешь в виду «изменишься» или «притворишься, что изменишься»? Потому что на этот раз я не сдамся. Если я почувствую, что мы можем искренне уладить наши разногласия и следовать хотя бы некоторым общим целям, тогда да, я вернусь. Прямо сейчас я настроен оптимистично. Но я не знаю, как долго продержится твоя решимость. Ты можешь сколько угодно закатывать глаза и ругать меня за это, но я также не уверен, что тебя не привлечет кто-то другой. Если мы какое-то время не будем видеться, мое присутствие начнет исчезать из твоей жизни, и я не уверен, что ты захочешь его снова с той же интенсивностью. Посмотрим, я думаю (и, если тебя привлечет кто-то другой, мне будет очень интересно посмотреть, что они думают о твоем идиотском ритуале. Я бы сказал «поделом тебе», но ведь не тебе придется страдать от последствий, так что…). С днём рождения, Том. Надеюсь, ты найдешь путь, который сделает тебя счастливым, куда бы он ни привел. Надеюсь, я смогу разделить это счастье с тобой. Твой Гарри» Когда его глаза скользнули по последним словам, Том откинулся назад, сидя в полной тишине. Его сердце быстро билось, и каждый удар посылал прилив волнения и радости по всему его телу. Первое сообщение было прелюдией. Теперь он это понимал. А это? Это было любовное письмо, от первого слова до последнего. Оно не было идеальным, и Гарри заслуживал большего, чем упреков за сомнения в его преданности, но оно все равно было потрясающим — Том чувствовал себя так окрыленным, что был уверен, что сейчас может летать без метлы. Гарри давал ему шанс. У него могли быть сомнения или он мог быть откровенно недоверчив — это не имело значения, потому что он давал ему шанс. Том не упустит его. Посылка лежала рядом, и он схватил ее, чувствуя новую волну волнения. Что мог Гарри подарить ему, чтобы помочь ему «в моменты сомнений и неуверенности»? Он не имел ни малейшего представления. Внутри желтой бумаги (почему желтой? Гарри предпочитал зеленый) лежала маленькая коробочка из черного дерева. Она выглядела немного грубовато, как будто была сделана вручную. Заинтригованный, Том осторожно открыл крышку, заглянул внутрь, и его глаза расширились. Там была движущаяся фотография его и Гарри. Это была одна из последних, которые они сделали перед началом учебного года — Гарри сонно моргал в камеру, улыбаясь своей открытой сияющей улыбкой, а Том прижимался к нему, его губы растянулись в довольной усмешке. Их руки и ноги были переплетены, так что было трудно определить, какие конечности кому принадлежат. Счастье было настолько ощутимым, что Том мог почти вдыхать его — он помнил все об этом моменте, вплоть до вкуса солнечного света, льющегося из окон, и запаха Гарри, теплого от сна и мучительно знакомого. Но самое главное, вокруг фотографии было облако магии Гарри. Что это значило? Гарри как-то зачаровал ее? Том нежно погладил улыбающееся лицо Гарри, и внезапно по коробке распространилось низкое магическое гудение. Затем она заговорила голосом Гарри, каждый слог был настолько отчетливым, как будто он стоял на расстоянии вытянутой руки: «Я люблю тебя. Слушай это столько раз, сколько тебе нужно, пока ты не перестанешь сомневаться. Независимо от того, рядом я или нет, сердит я или нет, я люблю тебя. Я говорил тебе, что это не изменится, и это не изменится. Я люблю тебя, Том». Жар мгновенно наполнил его вены. Том задрожал, уставившись на говорящую коробку с открытым ртом, и когда его сердце взмыло куда-то далеко за пределы смертного мира, из его горла вырвался счастливый, глупый звук. Он снова прикоснулся к фотографии, и Гарри услужливо повторил свои слова. Он продолжал делать это минуты, часы, годы — сколько бы Том ни сидел на полу, снова и снова активируя коробку. Невероятно долгое время спустя он выключил свет, оставив светиться только рождественскую ёлку. Прижимая подарок Гарри к груди, Том свернулся на диване, глубже зарываясь в одеяло и постоянно лаская фотографию. Я люблю тебя, Том. Я люблю тебя, Том. Я люблю тебя. Он уснул с улыбкой на лице, и впервые за долгое время кошмары не разбудили его.