Вавилон в руках Парфии

      Вавилон пал более пятисот лет назад, но гордый потомок последнего вавилонского царя Бальтазара — Юнги Бальтазар — мечтал вернуть городу прежнее величие. Любой бы сказал, что Халдейская династия была стёрта с лица земли когда город пал, но в родословной Юнги этот секрет передавали из поколения в поколение — Юнги прямой его потомок, потомок предшествовавшего ему библейского царя людей и зверей Навуходоносора II, даже Библия называет Бальтазара сыном Навуходоносора, жаль, Библия молчит о Юнги.       Но Юнги верил, и пусть все считали его сумасшедшим, вера его в корни свои была непоколебима.       И всё же, он был слишком прекрасен, настолько прекрасен, что ему прочили судьбу Елены, из-за которой разверзлась Троянская война. Юнги на это смеялся и говорил, что, как потомок библейского царя, скорее, войну начнёт он сам. «Блаженный», — шептали ему вослед. «Красивый», — кидали на него завистливые взгляды те же шептуны.       Пусть Юнги и носил титул сумасшедшего, однако красота его была слишком очевидна, чтобы не предложить его подношением новому царю Парфии, которому, как ходила молва, вступать в брак совсем не хотелось, но, наслышанный о красоте Юнги, отказываться он не стал.       Юнги тоже не стремился замуж, но город пребывал в упадке, и ему пришлось согласиться — потому что Вавилон должен был расцвести снова, и знать решила, что Юнги этому посодействует. Мнение его, неспрошенное и неуслышанное, утонуло в ночи вместе со слезами в подушке, а поутру он начал приготовления к свадьбе, решив для себя, что преподнесёт Вавилону эту жертву, ведь великий город её достоин — он достаточно страдал.       Некогда Вавилон стал частью Персидской державы, цари здесь сменялись один за другим, греко-персидским войнам, начатым ещё Дарием I, не было ни конца, ни края, и в конце концов, его присоединили к Ассирии — Вавилонское царство навсегда сошло с исторической сцены, Вавилон перестал существовать как священный город, однако прелести своей не лишился: разграбленный и униженный, он всё ещё оставался самым красивым городом современности. Юнги не видел его в расцвете своей эпохи, но был уверен, что летописи правдивы. Менялся язык, вавилоняне и халдеи смешивались в единый народ, стены его похоронили Александра Македонского, Вавилон менял правителей, как искусная куртизанка, и в итоге отдался в руки парфян.       Парфян, что почти разрушили его, казня людей и сжигая кварталы и агоды. Парфян, что были слишком горды, чтобы назначить там столицу. Парфян, которых Юнги хотел сжечь всех до единого. Но одному из них он был обещан в мужья.       Его звали Тэхён, и он убил своего отца, а затем и брата.       Юнги слышал и видел, что высокосословные парфяне носят доспехи из благородных металлов и украшают их драгоценными камнями, а в армии у них есть слоны и верблюды. Он так и представлял, как его суженный приедет верхом на слоне в окружении вонючих верблюдов, а сам он будет весь в золоте и серебре.       Его звали Тэхён, и назван он был в честь богини удачи Тэхи.       Но ему не повезёт дожить до этого брака. Так решил Юнги.              В город, что пах смолой, инжиром и жареным нутом, однако, его наречённый въехал не на слоне — на обычном коне в кольчужной накидке, по прикрытым кожаными покровами бокам которого были прикреплены деревянный щит и луки, а также холодное оружие — кинжалы и боевые топоры. Он ступал величественно, гулко цокая по вымощенной жёлтым кирпичом дороге, на которую ложились узорами тени от решётчатых балконов. Сам Тэхён был облачён в кольчугу из бронзы, и на боку его серебрился эфес верного меча.       По правую руку от него держался всадник полностью в чешуйчатых доспехах вплоть до того, что лицо его скрыто за металлической маской, прикреплённой к шлему. Он что-то говорил своему царю, а тот, не скрывая эмоций, задорно ему отвечал. Царь то хмурился, то хохотал — эмоции сменялись быстро, и в каждой он казался искренним. Периодически он засматривался на Юнги, и тогда его лицо становилось взрослым и серьёзным, и Юнги отмечал про себя, что человек, умеющий менять искусно выражение лица за долю секунды, не может быть не опасен.       Однако, Юнги смотрел на него и признавал, что царь Парфии, в силу своего возраста, не был лишён мальчишеского очарования, и будь Юнги настроен более лояльно, он мог бы позволить себе очароваться им, но ему ли не знать, что внешность — лишь оболочка. Этот «мальчишка» убил отца, убил родного брата, да и Юнги убьёт, если сам Юнги не сделает этого раньше. Парфии доверять не стоит — это варвары, что взяли на себя слишком много. Им не унести.              Парфянское царство никогда не знало спокойных времён: то очередная борьба между претендентами на престол, то набеги неутомимых кочевников на границах царства — смутное и тяжёлое время. К тому моменту, когда на престол, убив отца, взошёл старший сын царя Теоса династии Арсакидов, Сокджин, царство будто обтесали мечами с разных сторон: за годы смуты парфяне потеряли власть над прикаспийскими степями и кочевыми племенами саков, на западных границах бушевали римляне, не оставляя попыток установить гегемонию.       Но в семье Арсакидов не всё шло ладно: царь Теос умер от рук своих детей, и ровно два года Ким Сокджин сидел на троне, прежде чем парфянская знать низложила его за деспотичные методы управления, после чего царские регалии были переданы его младшему брату Тэхёну. Не было сомнений, что переворот им и был организован, к тому же, после того, как люди Тэхёна отловили сбежавшего Сокджина, младший брат старшего жалеть не стал — убил и был таков.       Тэхён был молод, но закалён в сражениях против саков, что как паразиты норовили откромсать себе кусок Парфии. Его кроватью были спёкшиеся от зноя ржавые пустыни, подушкой — косматая пыль; кровь его была горяча, а разум холоден. У него было множество масок, и никто не мог сказать, где он настоящий: он представал и суровым, и благодушным — но даже когда улыбался, его боялись.       О замужестве он никогда не думал. Никогда до того, пока не увидел Юнги Бальтазара. Это был лишь один случайно брошенный взгляд из темноты, которая скрывала Тэхёна, и дыхание его спёрло. Он сразу понял, кто перед ним, ведь о красоте этого юноши слагали легенды.       У него были тонкие запястья и узкие ладони, на тонких пальцах не было колец, в вырезе накидки был виден кусочек ключиц — острых и хрупких, — изящную шею венчала небольшая голова. Маленькие чёрные глаза напомнили Тэхёну изящной формой глаза диких степных лисиц — хитрых и отчаянных. У него был прельстительный маленький носик и аккуратные алые губы, сложенные в бантик. Кожа его, особенно на контрасте с чёрными волосами, была как парное молоко из-под кобылы — хотелось к ней приникнуть губами и испить. А отказывать себе Тэхён не привык.       Именно поэтому, по возвращении домой, он тут же направил в Вавилон гонцов с объявлением о намерении взять в мужья Юнги Бальтазара. Тэхён знал, чего добиваются этим браком вавилоняне, но ему было неплохо и в Селевкии-на-Тигре — нынешней столице Парфии. Переносить столицу он не собирался, он всего лишь заберёт их последнюю и самую восхитительную драгоценность — они сами предложили.              С такими мыслями он въезжал в Вавилон.       — Боги, это твой жених? — присвистнул его сопровождающий. — Он действительно чудесен.       Юнги встречал их, стоя на помосте рядом с наместником города и его свиты. Юнги не терялся на их фоне, наоборот, он выделялся — цветом кожи и статью, свойственной властителям. Сегодня он выглядел торжественно. Его волосы были уложены на греческий манер с пробором, макушку украшал расшитый тюрбан. На груди блестело на солнце ожерелье, запястья были опутаны браслетами. Было душно, и спасительный лёгкий ветерок обдувал его тунику и доходящие до узких лодыжек шёлковые шаровары, украшенные вышивкой из золотой нити и драгоценными камнями, обрисовывая изящную фигуру чётче, делая его ещё более хрупким, чем он показался ему в первый раз. Развевающаяся за плечами невесомая накидка придавала ему воздушности — казалось, ветру ничего не стоит закружить его в своём вихре и украсть прямо из-под носа Тэхёна.       Тэхён знал, что его родители уже давно отошли в мир иной, братьев и сестёр у него нет, и всё, что есть у него — это его красота. Несмотря на полное безразличия лицо, от красоты его захватывало дух.       — Завидуешь? — Тэхён нехотя отвернулся, чтобы обернуться к тому, чей конь шагал рядом.       Статный и скрывающий своё прекрасное лицо старший брат не умел быть тихим и держать мысли при себе. Поэтому Тэхён держал его подле себя — чтобы правда о нём не раскрылась. Разве зря он его месяц назад из вавилонской тюрьмы выкрал, посадив вместо него подставного Сокджина? Не зря, конечно, не зря — в ту ночь он увидел и обрёл Юнги и потерял покой. Но Юнги — это нечаемая награда, главной его задачей было не позволить Джину умереть, и, не вызволи его Тэхён, это всенепременно должно было случиться, ведь Джин больше о своей жизни не заботился: часть его умерла от меча собственного отца, а остальная — гнила.       Предотвратить те события Тэхён не мог, и когда до него дошли вести о смерти отца, ему потребовалось больше года, чтобы закончить свой военный поход, и к моменту, когда он вернулся в столицу, брат уже наворотил дел. Разделив с ним поровну патрицид, он тоже нарёк себя отцеубийцей. А сейчас нянчился с братом, потому что не мог иначе.       — Ходят слухи, он бесноватый, — не смолчал Сокджин, хихикая. Из-за жары и запрета снимать амуницию, он чувствовал себя испёкшимся, оттого был саркастичен, но странным образом, настроение его не было плохим. Он будто и не помнил, как грубы и злы были с ним вавилоняне в глупых попытках выслужиться перед своим новым правителем — Тэхёном. Скооперировавшись с парфянами, они обманом провели Сокджина, схватили и кинули его в тюрьму.       — Ты тоже бесноватый, — не повёлся на провокацию Тэхён. Слухи о будущем муже и до него дошли, но он предпочитал прежде познакомиться и сделать вывод сам. О нём и его семье тоже всякая молва ходит, а правды в ней чуть. — Вы были бы отличной парой.       — Ах, какая же жалость, — съязвил брат.       — Сам упустил этот шанс. — Тэхён говорил это совершенно несерьёзно. Пусть Юнги и прочили раньше Сокджину, он знал, что брату его Юнги безынтересен, как безынтересен любой другой человек.       — Чонгук меня кинул, мой дорогой Тэхён, иначе, кто знает, может это я бы сейчас въезжал женихом вместо тебя, — хохотнул Сокджин.       — С чего тебе вдруг захотелось замуж? — вскинул бровь Тэхён. Джин помотал головой — замуж он не хотел. Больше не хотел. — К тому же, у Чонгука была уважительная причина.       — Смерть отца, за которую он хотел отомстить, — фыркнул Сокджин, и конь его фыркнул следом, поддерживая наездника. — Именно поэтому он бросил своих помпейцев и сбежал, оставив меня без помощи. Глупо. — Сокджин мрачно заключил: — Отцы умирают, колесницы катятся.       — Говорит тот, кто сместил с трона нашего отца, — тихо усмехнулся Тэхён.       — Не тебе меня судить, — быстро оборвал его горький смех Сокджин. Голос его был холоден, как сталь.       Тэхён и не судил, он понимал. Понимал Джина, понимал отправившегося за местью Чонгука Помпея.       — Чонгук — он мстительный. Такой же, как и ты. Но он молодой и добрый. А ты… — Тэхён взял паузу, прежде чем закончить мысль: — Ты несчастный.       Счастье — понятие относительное. А ещё твой собственный выбор. Оба подумали об этом, но никто не озвучил. Сокджину не нравились подобные разговоры. Ему не нравилось быть на обозрении. Раньше он любил славу и почести, теперь слава о нём ходила лишь дурная, все почести отошли к младшему брату, а сам он значится мёртвым, и о покойниках либо хорошо, либо никак. Сокджин предпочитал последнее.       — Брак без любви. Смотри, чтобы он не сделал несчастным тебя, — сказал Джин.       — А может я уже его люблю? — Тэхён снова вернул взгляд к балкону — Юнги так и не сдвинулся с места, стоя, словно статуя, и выражение его лица не изменилось ни на чёрточку. Юнги точно его не любил. И любил ли его сам Тэхён? Он пока не знал.       — А знаешь ли ты, что такое любовь? — Сокджин спросил это с той обречённостью в голосе, которая известна лишь тем, кто свою любовь потерял — навсегда, безвозвратно.       Тэхён сомкнул губы, ведь ответа на этот вопрос у него не было. Он видел любовь со стороны — сильную, очень сильную любовь. Эта любовь была всеобъемлющей и ненавистной их отцу. И тогда Теос убил её — убил любовь Сокджина. Без неё Джин сломался, а починить его не мог ни сам Тэхён, ни кто-то другой, и сломанный Сокджин отомстил — словно в насмешку, он отправил отца следом за тем, кого любил больше жизни, но наложить руки на себя не смог. Ненавистный сам себе за слабость и трусость, от безысходности он занял пустующий трон. Удержаться на нём не получилось, но он и не стремился: он правил жестоко и безжалостно, он не делал поблажек, не славился состраданием, он ожидал, что найдётся тот, кто не выдержит и убьёт его. Как результат, его изгнали из столицы, и он даже собрал небольшую армию, заручившись помощью Чонгука Помпея, и собирался биться против Тэхёна. Не подставь его вавилоняне, Джин пошёл бы на брата, чтобы погибнуть хоть от его меча — настолько он был не в себе, — но Тэхён решил по-своему. Он предложил разыграть его смерть, и Джин, сломанный, но все ещё страстный авантюрист, спрятался в доспехах воина. Это оказалось забавно. Не причина жить, но и не препятствие для поиска смерти.       Неуверенность и надежду — вот что нашёл Сокджин на лице брата после своего вопроса. На самом деле, Джин и сам не знал на него ответа. Он любил отчаянно, и до сих пор любит, но объяснить это чувство он не мог. Он знал лишь, что когда Тэхён полюбит, даже шутить не станет о том, чтобы кто-то занял его место. Одна мысль эта будет делать ему больно, одновременно с этим злить и заставлять плавиться нутро. Любовь — это что-то такое. Сумасшедшее. А Тэхён по натуре добряк и прагматик, если ему и влюбляться, то только в сумасброда и безумца, и Юнги Бальтазар, по слухам, именно такой — с чертовщинкой.       — Не знаю, — всё же озвучил Тэхён после паузы. Его жених казался статуей из молочного камня, что, отражая тёплые лучи, блестела на солнце в сверкающей дымке. Этих статуй полон Рим, но здесь, в Вавилоне, он уникален. Получить его любовь или подарить ему свою хотелось до безумия, но Тэхён не умел бросаться в омут с головой. Он понимал, что очарован его внешностью. И для любви этого мало. Хотя он совсем не сведущ в этом чувстве. Может, он и правда уже любит Юнги? Одно Тэхён знал точно: — Зато знаю, что ты любишь ходить по острию лезвия, — перевёл он взгляд на брата. Джин не должен был ехать с ним, но разве удержишь его? Да и оставлять его без присмотра чревато последствиями — учудит, как пить дать, учудит.       — Замужество младшего брата я не мог пропустить.       Тэхён усмехнулся и пришпорил коня.              Он остановился прямо напротив помоста, расположенного перед некогда великим дворцовым комплексом, где стояла встречающая их делегация. Глаз своих он не сводил с Юнги — своего будущего супруга. Юнги стоял позади всех, чтобы исключить досвадебный контакт. Глупые традиции, которых Тэхён не понимал, однако и спорить против них не станет, не станет настаивать и требовать отдать ему Юнги прямо сейчас — его считают варваром, но у этого варвара по венам течёт царская кровь, и он позволит Юнги Бальтазару сохранить достоинство, или же те крупицы, что у него остались.       Тэхён знал, что у них ещё будет время насмотреться друг на друга, и всё равно, подъехав ближе, сложно было оторвать от него взгляд. Даже издали, особенно на фоне потускневшей мозаики и облупившихся статуй с выдолбленными глазами, Юнги был прекрасен, а на расстоянии нескольких метров — как ожившая фантазия. Его лицо выглядело отрешённым, и казалось, его не трогает духота. На Тэхёна он больше не смотрел: стеснялся или был горд — Тэхёну ещё предстоит узнать.       Наместник стал рассыпаться в пустых помпезных речах, но Тэхён поднял ладонь, призывая его замолчать — он не намерен слушать вавилонян. Единственный из них, кто представлял интерес, молчал. Тэхёну есть что ему сказать, но он подождёт до завтра.       — Завтра свадьба, — произнёс Тэхён громко. Армия за его спиной подняла вверх мечи и разлилась в кличе. Это его люди. Те, с кем он воевал бок о бок и кто был рад и горд тем, что их царь получит самого красивого мужа. Тэхён слушал их внимательно и одобрительно кивал звучащим по-варварски крикам, лязганью мечей о щиты, улюлюканью, а затем поднял ладонь, и все разом замолчали, словно выдрессированные, они и были таковыми — царя Тэхёна боялись и уважали. — А сегодня — пир. Вы же готовились? — спросил он у наместника, и тот начал кивать головой, его жирный подбородок противно затрясся; удовлетворённый ответом Тэхён кивнул. — Отведите нас в наши покои.              Тэхён отказался селиться во дворце, он не доверял никому, поэтому его с его царской армией расположили в висячих садах Амитис — места здесь было предостаточно, и давно никто не жил. Сокджин, что рос подле отца, бывал здесь ребёнком и рассказал, что раньше сады были великолепны: на каждой ступени пирамиды зеленело множество благоухающих цветов и трав, пышных кустарников и диковинных деревьев, с платформы на платформу опускались каскадами виноградные лозы, среди которых текли прекрасные водопады. Сокджин сказал, что эти водопады функционировали благодаря тому, что наверх вода поднималась по спиралевидной трубе, закручиваемой с помощью ветряного колеса, но Тэхён на это рассмеялся, он был уверен, что всю работу делали рабы. Иначе почему сейчас всё пришло в запустение? У вавилонян даже рабов не осталось — настолько они бедные и жалкие.       Но пир был неплох. Привыкший к походной еде, Тэхён не ожидал от бедняков всяческих изысков, но они готовы были вывернуться наизнанку, и столы ломились от яств: томлёная свинина, блюда из домашних кур, кроликов, морских моллюсков, рыбное ассорти, запечённые дрозды, омлет из страусиных яиц. Под потолком, словно слоистые облака, нависал дым от шиши. Музыканты играли на инструментах. Вавилонская знать держала себя манерно, а парфянские воины не сдерживали себя, громко чокаясь, они травили неприличные шутки и тосты и громко хохотали. А недовольный и голодный Сокджин, который чуть не сварился за день в доспехах, остался в своих покоях, и в качестве компенсации еду с напитками ему приносили туда прекраснейшие гетеры.       Тэхён же, напротив которого на другом конце стола был усажен Юнги, не чувствовал голода, он ел неторопливо и налегал на вино, которое при каждом удобном случае ему услужливо подливали. Тэхён был голоден по-иному и кидал жадные взгляды через весь стол, а Юнги, сидящий в одиночестве, словно изгой, смущался, прятал лицо за веером и каждый раз, когда Тэхён делал глоток, он мелко кивал и благодушно улыбался. Тэхёну нравились его улыбки, поэтому кубок к губам он подносил часто. Вино было хорошим, вид напротив — ещё лучше.       Жениха его, казалось, еда тоже несильно волновала — он не притронулся ни к чему и совсем не пил. Не расслабляясь ни на мгновение, расправив плечи и соблюдая ровную осанку, он сидел как главное украшение стола, изредка кидая украдкой взгляды на то или иное блюдо. Тэхёну стало интересно, и через слугу он отправил одно из блюд Юнги, тот принял его с удивлением на лице. Тэхён видел колебания на его лице и смотрел внимательно. Он знал, что Юнги не может отказаться, иначе это будет расценено как невежливость, и наслаждался чуть затянувшейся озадаченностью на его лице. Но Юнги взял себя в руки и благодарно кивнул, а затем начал скромно есть — отщипывая по маленькому кусочку, кротко, — как пустынный воробушек.       Единственное, что Тэхёна слегка расстраивало — что он не может выгнать всех из залы, чтобы остаться со своим женихом наедине. Вернее, мог: скажи он только слово, и все разбегутся. Он мог бы взять и накормить Юнги, а затем взять его прямо на покрытом расшитой золотом скатертью столе, мог бы облить его молочную кожу багровым вином и испробовать его на вкус — мог бы сделать что угодно, ему бы никто не запретил, но прежде Тэхёну хотелось увидеть в его глазах ответное желание. Во взгляде Юнги он видел много чего, но там не было и намёка на взаимность.              «Пей, пей», — мысленно подбадривал Тэхёна Юнги, строя ему глазки издали. Он давно привык, что к нему относятся как к предмету искусства: он всегда должен выглядеть безупречно, он не должен есть во время торжеств, он должен молчать и сиять, в то время как остальным позволено что угодно, и они не сдерживают себя.       Впервые ему предложили поесть перед людьми, и Юнги растерялся. Но предложивший — дикарь и невежда, что с него взять? Однако Юнги почувствовал в груди маленькую искорку благодарности, ведь его морили голодом с раннего утра, и есть хотелось неумолимо. Это могло быть заботой, но Юнги читал во взгляде напротив неприкрытое желание и понимал, что гадать над причинами поступков Тэхёна не стоит — всё равно не угадает, — и расслабляться нельзя, нельзя вестись на его доброту, нельзя поддаваться лживому очарованию. Ведь внешность — лишь оболочка. Этот варвар убил отца, убил родного брата, да и Юнги убьёт, если сам Юнги не сделает этого раньше. Расслабляться нельзя.       У него есть план, и самым тяжёлым казалось дождаться окончания ужина. Празднующие не желали расходиться, и уставший Юнги чувствовал, что начинает клевать носом. К счастью, Тэхёна наконец-то разморило вино, и он махнул рукой, заявляя коротким жестом, что пир для него окончен. К своему царю тут же подскочили его воины, и он, еле держась на неверных ногах, облокачиваясь на эту опору, отправил Юнги последний жаркий взгляд — будто клеймя его заранее, заговаривая, — прежде чем был отведён в выделенные ему покои на северо-востоке дворца.       Пробравшись меж узких улиц и глиняных стен, перед Юнги возникли четыре этажа, установленные друг над другом на колоннах, они были соединены между собой лестницами из бело-розовых плит. Плиты местами потрескались, но конструкция стояла крепко. От висячих садов остался только каркас. Пригодный к жизни, но лишённый красоты.       По лестницам, учитывая, что здесь была рассредоточена армия нетрезвых парфян, пробираться было опасно, а крутизна склонов снаружи и двадцатипятиметровая разница в высоте между уровнями для того, чтобы пробраться из одного конца садов в другой, могла утомить кого угодно, особенно, если не знать, что и где находится, но Юнги знал сады Амитиса как свои пять пальцев. Поэтому найти покои своего будущего мужа не составило для него проблемы.       Он заранее снял все украшения, чтобы не звенеть и не привлекать ненужное внимание, оставаясь лишь в тунике и шароварах. Ничего не должно было сковывать движений, и даже сандалии Юнги оставил в комнате. Из тяжёлого у него был только кинжал, который он спрятал в рукаве, чтобы тот не сверкнул случайно, отражая свет зарождающегося полумесяца, чтобы он не сдал его крамольного плана.       Поднявшись на самый верх садов, где в литом ночном воздухе мерцали звёзды, Юнги юркнул в арку и остановился перед широкой кроватью, посреди которой, освещаемый жёлтым светом касторовых ламп, лежал царь Тэхён — последний потомок династии Арсакидов. Из одежды на нём остались только хлопковые шаровары, затянутые шнурком на тазовых косточках, и Юнги мог разглядеть каждый мускул его поистине достойного мужчины тела, но Юнги не хотел концентрировать на этом внимания и старался не задерживать взгляда на его волнительной наготе.       Тэхён раскинул руки и ноги в стороны, недлинные волосы разметались по подушке, открывая большие уши и гладкий лоб; глаза его были прикрыты, а рот чуть приоткрыт. Он не храпел и дышал легко. Его обнажённая грудь, исполосованная давно зажившими шрамами, тяжело поднималась и опускалась в такт дыхания, смоляные ресницы трепетали и отбрасывали длинные изогнутые тени, ложащиеся узорами на щёки, плечи и кончики пальцев были расслаблены. Тэхён крепко спал, и Юнги принял это за добрый знак, но мысли его было далеки от доброты.       Он проверил лезвие, а затем ловко запрыгнул на Тэхёна, седлая его бёдра и, перехватив кинжал обеими руками, поднял их вверх: усыпанный рубинами эфес в хрупких белоснежных пальцах казался громадным, но напряжённые предплечья, упрямо вздёрнутый подбородок, зло прищуренные глаза говорили об одном — в решении заколоть своего будущего мужа Юнги не отступится.       Тэхён был в стельку пьян, он не должен был заметить, что Юнги запрыгнул на него, и смерть ему предназначалась безболезненная — такой рисовал её себе Юнги, сосредоточенно наблюдая за доверчиво раскинувшимся под ним мужчиной. Он сделал глубокий вдох, крепко зажмурился, повторяя про себя, что так надо, он был почти готов нанести удар по его грудной клетке, ударить туда, где пока ещё ровно билось ни о чём не догадывающееся сердце, но ему не хватило мгновения, чтобы успеть решиться, и это мгновение было украдено другим — тем, кому не нужно было лишний раз думать и взвешивать: он просто сделал несколько бесшумных шагов из своего укрытия и приставил кончик клинка к тонкой, как папирус, коже, обтягивающей лебединую шею будущего мужа его царя, или всё же его несостоявшегося убийцы?       Холод чужого клинка прошёлся мурашками вдоль всего позвоночника, и Юнги резко распахнул глаза, тут же скашивая их на возникшего словно из ниоткуда воина, и медленно выдохнул. Опасаясь, что насадится на приставленный к подбородку меч, Юнги не стал поворачивать голову к нему и опускать руки — так и замер с поднятым вверх клинком, будто обращаясь в камень.       Высокий мужчина смотрел на него насмешливо, он вздёрнул бровь и громко фыркнул:       — О, постельные игрища? Тэ, не знал, что тебя такое возбуждает, — был саркастичен Сокджин.       Юнги почувствовал, как неподвижное и расслабленное под ним тело вмиг напряглось, будто его хозяин вовсе и не был в бессознательном состоянии, а просто… притворялся? Юнги опустил глаза к лицу Тэхёна и встретился с его ясным взглядом. В тёмных радужках переливалось проклятое золото, отражаемое благодаря неровному пламени ламп.       — Какого чёрта, Джин? — нахмурил он брови. — Подглядывал?       — Делать мне больше нечего, я не извращенец, — снова фыркнул тот. — Просто увидел, как к тебе прошмыгнул котёнок и решил, что нужно его выловить, пока не натворил дел.       Тэхён был зол на брата, будто он не может сам о себе позаботиться. Интерес Юнги к количеству выпитого им он считал сразу, и весь вечер делал вид, что напивается. Потому что это выглядело многообещающим. Тэхён и не мечтал, что Юнги придёт к нему лично, он ожидал, что тот отправит кого-то вместо себя, но, видимо, положиться этот «котёнок» мог только на себя. И стало ещё интереснее.       Надо же было Джину всё испортить.       Опасавшийся шелохнуться, Юнги, тэхёновскую злость на брата принимал на себя. От сильного напряжения у него начали затекать руки, и он держался из последних сил.       — Может, уберёшь меч? — предложил Тэхён брату, ёрзая под Юнги и опираясь на лопатки. Так смотреть на сидящего на нём молодого мужчину было удобнее. Оружие в его руках не пугало ни тогда, ни сейчас. Подсознательно Тэхён знал, что он не пустит его в ход. Юнги был настроен решительно, он верил в себя, но Тэхён, закалённый в боях, мог легко вычислить убийцу, и Юнги им точно не был. Максимум, поцарапал бы Тэхёна, но ему не привыкать — у него на теле шрамов великое множество. — И вообще уберёшься?       — Может сначала он уберёт свой ножик?       Тэхён перевёл на Сокджина тяжёлый взгляд, будто он сомневался в его адекватности:       — Ты действительно думаешь, что меня можно этим ранить?       — Этим — нет, а вот этим — очень даже можно, — меч Сокджина, не касаясь, но проходясь на ровном, чётко выверенном расстоянии от алебастровой кожи, стал медленно ползти вниз по всей длине шее Юнги, и он забыл как дышать. Сокджин был невероятно аккуратен, но Юнги парализовало. Ему казалось, что меч проходится прямо по его коже, и стоит ему двинуться, как она разойдётся, обнажая плоть, и из разреза хлынет кровь. Оставалась лишь жалкая надежда, что Тэхён захлебнётся в этом горячем вязком потоке, но для такой глупой смерти он выглядел слишком уверенным в себе.       Сокджин остановился на середине груди, где заканчивался вырез, а затем одним чётким движением прошёлся вниз, разрезая тунику. Полы её разошлись, обнажая грудную клетку и живот. Юнги вздрогнул, пальцы разжались, и он, ахнув, выронил своё нехитрое оружие. В мгновение ока отброшенное клинком Сокджина, оно не успело коснуться Тэхёна. И только сам Тэхён отнёсся к этому с пренебрежением.       Его взволновало только то, что он увидел в разрезе туники: у Юнги была крошечная талия и тёмные соски, у него были острые ключицы, в середине впалого живота располагалась ямочка пупка, а кипенная кожа его была похожа на отполированное серебро — вот и всё, что Тэхён успел разглядеть, пока Юнги не прикрылся руками. Тэхён чувствовал, что всё его естество откликается на увиденное. Юнги сидел чуть ниже паха Тэхёна, и придвинься он чуть ближе, тонкая ткань штанов, не скрыла бы от него этот интерес.       Джин прав — безупречная красота Юнги может погубить Тэхёна. Если он ей поддастся.       — Сумасшедший! — вскричал его жених. Вместе с подвижностью к нему вернулся голос — низкий, чуть хриплый, по-своему чарующий. Тэхёну он очень понравился, и его желание становилось ещё сильнее. Эта экспрессия будто дёргала Тэхёна за ниточки, всё больше заводила; Юнги и сам не понимал этого, проговаривая с желчью в голосе: — Вы, парфяне…       Одновременно с этим он попытался перекинуть стройную ногу, чтобы слезть, но Тэхён положил свои большие ладони ему на бёдра и придержал.       — Не так быстро, котёнок.       — Я не позволю, — предупредил Юнги. — Как смеете вы? Я потомок великого Навуходоносора…       Но его перебил Сокджин:       — А ты действительно сумасшедший, — поигрывая мечом, сказал он. — Прокрался в царские покои, покушался на жизнь будущего мужа, а сейчас пытаешься что-то ему не позволить, потомок. Тэхён, ты уверен, что тебе нужен такой юродивый муж?       — У меня уже есть сумасшедший брат, — усмехнулся Тэхён, — думаешь, не потяну второго сумасшедшего в семье?       — Какой брат? — проговорил Юнги, обнимая себя. — Ты убил своего брата!       — Его «убил» Вавилон, — сказал Тэхён.       Он перевёл взгляд с невысказанным «тебе пора» на Сокджина, лицо которого окаменело, потому что его «убил» не брат и не Вавилон. Но обсуждать это он не был намерен.       — С вами весело, конечно, но раз проблема элиминирована и свадьба не отменяется, то я пойду к себе, — деланно весело помахал им рукой Сокджин, отходя к арке, чтобы покинуть комнату по пути, которым пришёл Юнги. Ему было интересно исследовать его. Он кинул короткий взгляд туда, где соприкасались их тела, и поиграл бровями: — Развлекайтесь.       — Любой, кто увидит твоё лицо, должен будет умереть. Так что не показывай его. Иначе придётся искупать весь Вавилон в крови, — напутствовал Тэхён, и Сокджин знал, что это не предупреждение, это обещание.       До Юнги только сейчас начало доходить, что этот воин не обычный воин. Со своим царём он разговаривал панибратски. Тэхён сказал ему скрывать лицо — ведь неспроста, и обратился он к нему по имени Джин, что могло быть сокращением от Сокджин. Так звали прежнего царя Парфии — так звали брата Тэхёна. Которому вавилоняне изначально хотели отдать мужем Юнги. Которого сами же затем и подставили, и Юнги по глупости решил, что спасён. И которого впоследствии убил Тэхён.       Убил ли?       — Это… — Юнги сглотнул, делая вывод. — Он твой брат? Он царь Сокджин?.. — Когда Сокджин бежал в Вавилон, то прятался, общаясь лишь с приближёнными, и Юнги никогда его не встречал.       — Теперь царь я, — поправил его Тэхён, так и не снимая с него ладоней. Большие пальцы укладывались в складочки на бёдрах, и это давало ощущение правильности. Возбуждение, то ли не замечаемое Юнги, то ли умело им игнорируемое, так и не схлынуло, но Тэхён не хотел напирать. — Всё остальное тебя волновать не должно.       — Но меня это волнует! — с жаром воскликнул Юнги, и лилейную кожу щёк тронул румянец. — Я хочу, я должен знать.       Он не понимал, почему это стало так важно. Он ненавидел парфян, и это ничего не изменит. Убивал Тэхён свою семью или нет, он всё ещё гнусный завоеватель и потребитель. Ему не нужен Вавилон, он и пальцем ради него не пошевелит. Юнги для него — очередной трофей, ни больше ни меньше. Но говоря, что его волнует ответ, он не врал. И всё же не понимал, волнует его сам ответ или что-то другое, пока не обрётшее абрис, не понимал, почему волнует.       — Может стоило это спросить до того, как замахиваться на меня сталью? — повис в воздухе вопрос Тэхёна. С неохотой он всё же ссадил с себя жениха.       Юнги тут же подтянул к себе простынь и укутался в неё. Он уже сотню раз успел пожалеть, что вообще на Тэхёна взобрался. Он не думал, что сидение на этом крепком полуголом горячем теле взбудоражит его.       Невинный Юнги знал об интимной близости ровно столько, сколько ему рассказали. Оберегаемый для будущего мужа, он и не целовался никогда. Он знал, что такое похоть в теории — чужие глаза глодали его неоднократно, на него облизывались мужчины и женщины, и Юнги было от них тошно. Но Тэхён, который держал его в руках, такого доступного и открытого, не сделал ничего предосудительного: он смотрел обжигающе, клал на него повелительно ладони, но границ не переступал — хотя как будущий муж он мог считать себя вправе сделать что его душе угодно.       А сейчас он принёс ему чашу с водой, и Юнги понял, что снова испытывает благодарность, как на ужине. Тэхён налил и себе, а затем присел на кровать и опустошил её одним глотком. Часть капель потекла по острому подбородку, стекла к стальной груди, он вытер влагу тыльной стороной ладони и посмотрел на Юнги вопросительно, кивая на его чашу:       — Пить не хочется?       Хочется, конечно. В горле пересохло, но он засмотрелся на Тэхёна, задумался, и после тэхёновского замечания почувствовал себя глупым. Он чувствовал, что его щёки горят, сердце колотится, а ещё у него зудело в паху, будто хотелось справить малую нужду, и он сжал сведённые бёдра. Холодная вода немного притупила эмоции, но они всё ещё оставались сильными и клокотали внутри, не находя успокоения.       Незнакомые и знакомые чувства — волнение, трепет, зарождающееся желание, отголоски ненависти — переплетались и путались, сбивали его. А Тэхён не сводил с него своих больших глаз: в них так же плескалось червонное золото, но его взгляд уже давно не казался злым — он был заинтересованным, цепким, голодным, далеко не мальчишеским, но и не злым.       — Ты не рассказал про брата, — упрямо напомнил ему Юнги.       — Как ты видел, мой брат живее всех живых, — пожал плечами Тэхён, забирая из его рук пустую чашу. — И раз уж разговор между нами столь откровенен, то и к убийству отца я не причастен. Моя вина в том, что я вернулся во дворец после всех этих событий, и предотвратить их было уже поздно.       В его голосе Юнги не слышал раскаяния — царям оно чуждо, — а себя поймал на мысли, что хочет верить ему.       Поднятый с пола клинок Тэхён положил на стол рядом с кувшином, а затем забрался на кровать полностью и лёг спиной на высокие подушки. Одну руку он закинул за голову, а другую положил на живот, а Юнги продолжал сидеть, где сидит, завёрнутый в простыню, как куколка бабочки. Тэхён был расслаблен и будто не пытался его соблазнить, но Юнги ловил себя на том, что глаза его соблазнялись: он то и дело возвращался взглядом к чужому торсу, разглядывал его мускулы, его шрамы, бессовестно пялился на бёдра, сидеть на которых было удобно, засматривался на его мускулистые плечи и снова утыкался глазами в широкие ладони — их тепло и идеальность отпечатались в памяти как постулат.       Но ведь внешность — лишь оболочка. Этот мужчина говорит, что не убивал ни отца, ни родного брата, но уж Юнги он точно убьёт, если сам Юнги не сделает этого раньше. Потому что Юнги сам пришёл к нему с клинком в руках.       — Мне пришлось «убить» брата на словах, чтобы спасти, — признался Тэхён. — Пришлось взять на себя патрицид и братоубийство, потому что здесь не любят слабых моралистов, но зверей в человеческом обличии почитают и готовы качать на руках. Потому что боятся. Теперь ты тоже посвящён в эту тайну, и я надеюсь, она таковой и останется.       — Он сам себя сдаст раньше, — самоуверенно усмехнулся Юнги, при этом нервно. — И я тебя не боюсь, потому что я потомок велико…       — Великого Навуходоносора, — перебил его Тэхён. — И ты ничего не боишься. Это я уже заметил, — расплылся он в улыбке.       Так он Юнги ещё не улыбался. Он кидал кривые усмешки через весь стол, подмигивал и проводил кончиком языка по губам, он ухмылялся и скалил зубы, он хмыкал, глумился и иронизировал, но так он Юнги ещё не улыбался — широко и искренне, невинно. От этой улыбки сердце Юнги ёкнуло, и он икнул. А улыбка Тэхёна стала ещё шире, глаза его, приподнятые воздушными облачками щёк, превратились в два полумесяца, из кончиков которых отходили лучиками морщинки. А Юнги вспомнил, что эту улыбку он видел сегодня днём: так мальчишка улыбался своему брату, что въезжал с ним бок о бок в Вавилон. Брату, которого он не убивал и, судя по всему, любил. Но чем Юнги заслужил его благодушие?       — Почему ты не убиваешь меня? — спросил он, хмуря лоб. — Ведь я хотел убить тебя. Но ты знал это. И ты… Ты притворился пьяным!       — Ты притворился заинтересованным, — с ходу парировал Тэхён, закидывая ногу на согнутое колено. — И я импровизировал.       — Я ведь могу повторить.       — А я могу продолжить импровизировать.       — Ты… — Юнги стукнул кулачком по постели, не находя слов. Его будущий муж балагурил, и он не понимал, где начинается и где заканчивается настоящий Тэхён, и его это бесило, а Тэхёна веселило. — Ты просто невозможен.       — Но вот он я — из крови и плоти, — Тэхён сел и подтянул себя к Юнги, чтобы оказаться прямо напротив. Он взял его руку — без нажима и сопротивления — и приложил к своей груди.       Маленькая ладонь, такая белая, будто испачканная в меле, смотрелась на загорелой коже полярно. Под ней, под гладкой горячей кожей, равномерно билось сердце, отдаваясь к кончикам его пальцев будоражащей нутро пульсацией. Тэхён, так и не выпуская из руки чужое запястье, чувствовал, как ускорился его пульс, как потемнели лисьи глаза и красными пятнами проступило волнение. Это не страх. Сегодня Юнги показал ему множество эмоций, и страха, который Тэхён видел множество раз на других лицах, Юнги не показал ни разу. Страха не было. Была ненависть, но кроме неё было и что-то другое. Что-то такое сильное, чему Юнги сопротивляться не мог. Не мог, потому что и сам не понимал, что это.       Смущённый и запутавшийся в чувствах, Юнги вырвал свою ладошку.       — Не надо со мной играть. Лучше убей, или я, клянусь, отправлю тебя на тот свет, — пригрозил он, уже и сам не веря себе.       — Хочешь, чтобы я убил великого потомка? — лукаво уточнил Тэхён.       — Потомка великого Навуходоносора, — поправил Юнги.       — Один чёрт. На тот свет мы теперь только вместе, — усмехнулся Тэхён. — Завтра, — он посмотрел в проём арки, где в индиговой дымке занимался рассвет, и исправился: — То есть уже сегодня наша свадьба. Мы станем супругами, Юнги. Умрёт один — умрёт и другой.       — Значит, чтобы убить тебя, мне нужно всего лишь убить себя? — сделал очевидный вывод Юнги и замолчал. Всего лишь? Громко сказано. Он не смог опустить кинжал на грудь Тэхёна, которого в тот момент ненавидел, как же он сможет вонзить его в себя? В себя, которого сейчас ненавидел даже больше, чем этого мужчину. Мужчину, который обещает умереть, если Юнги умрёт.       Тэхён не ответил. Юнги не тот, кто наложит на себя руки, но тот, кто может сделать это наперекор. И Тэхён не станет этому способствовать.       Он положил свою ладонь на щёку Юнги и погладил её шершавой подушечкой большого пальца. Это совсем не было неприятно. Тэхён же, уже знавший как шелковиста кожа на руках юноши, от бархата щеки приходил в экстаз. Ему хотелось переместить руки на осиную талию и коснуться его лица губами, а затем изучить ими каждый кусочек его кожи, и он сдерживал себя. Боги! Как же это невероятно сложно — не накинуться на Юнги, когда он так близко. Но Тэхён умел сдерживаться.       Нехотя, он убрал от него руку и показал на подушки на другой стороне своей кровати:       — Ложись, давай поспим.       — Вместе? — взлетели вверх красивые брови.       — Каждый на своей стороне, — успокоил его Тэхён.       — Мне есть где спать, — вздёрнул нос Юнги.       — Теперь твоё место рядом со мной. — Потому что он глаз с него больше не спустит. — К тому же ты сам нарушил ваши вавилонские традиции и пришёл ко мне.       Юнги — потомок великого Навуходоносора, а Тэхён — царь какой-то варварской Парфии. Как смеет он попрекать его традициями?       — Что станет с Вавилоном?       — С ним уже всё стало, — жёстко сказал Тэхён, взбивая подушки для Юнги.       — Сегодня пал, а завтра воспрянет!       — Как жаль, что ты уедешь и не увидишь, как он воспрянет.       — Но меня отдают тебе взамен на то, чтобы дать Вавилону крылья.       — А я предпочту дать крылья непосредственно тебе.       — А если я улечу от тебя?       — Я всегда тебя найду.       — Самоуверенный.       Тэхён оторвался от подушек и обернулся, снова расплываясь в своей лучшей улыбке:       — И тебе это нравится.       — Ты… — Юнги снова пошёл пятнами, не зная, что сказать. Тэхён был очарователен. По-настоящему очарователен.       Но ведь внешность — лишь оболочка. Тэхён сказал, что не убивал ни отца, ни родного брата, и он не хочет убивать Юнги. Хочет ли Юнги убить себя, чтобы убить его? Как же быть, ведь теперь в нём спелись два противоречивых желания: старое — убить и новое, совершенно непонятное, непринятое пока, но уже проклюнувшееся — любить…       Он не хотел думать об этом сейчас, не хотел думать о судьбе родного государства, не хотел поддаваться Тэхёну, не хотел ничего, и сон мог помочь ему забыться на время. Тэхён сказал, что отныне их судьбы связаны. Тэхён показал, что не причинит ему вреда. Тэхён проявил о нём заботу. И Юнги подумал, что мог бы принять её. На этот раз. А убить его или себя он ещё успеет.       Юнги лёг на предложенное место и стал напряжённо наблюдать за несуетливым Тэхёном, но сразу почувствовал, что веки стали тяжёлыми; он закрыл глаза, а через мгновение, под тихое копошение на соседней стороне кровати, провалился в сон. Тэхён ещё долго наблюдал за его успокоившимся лицом. Безмятежное, оно не выдавало хозяйского чудачества. Юнги выглядел невинным — таким он и был.       За стенами Вавилона занималась заря. Вскоре земли, словно охваченные невидимым пожаром, задымятся привычным зноем, воздух накалится и потеряет прозрачность, станет таким же твёрдым, как стекло, и Тэхён, прорываясь сквозь его плотную пелену, поведёт Юнги к алтарю. Этот путь будет непростым — с Юнги будет непросто, но Тэхён привык к сложностям. С этими мыслями, он и сам сомкнул веки и погрузился в сон.

***

      Первой брачной ночи Юнги ждал, но опасался. Нежностью и заботой Тэхён доказал, что бояться не стоило, и страх пропал, оставив место ожиданию новых ночей. И даже через несколько лун Тэхён всё ещё был осторожен, а Юнги чувствовал, что ожидания в нём куда больше опаски, он становился ненасытен, но признаться в этом не хотел даже себе, а сопротивляться — не мог.       С каждым разом он становился смелее, но смелость свою прятал за грубостью, боясь расслабиться и потеряться в этом человеке, который поклялся идти с ним до конца. Юнги боялся позволить себе любить, но не мог не поддаваться очарованию своего мужа — безжалостного царя Парфии. В их спальне он отрекался от царских регалий и представал перед Юнги обычным человеком, который любил и хотел быть любимым.              — Тебе нравится?       Разомлевший Юнги лежал на ровно вздымающейся груди Тэхёна и слушал его дыхание. Он не сразу понял, о чём его спрашивает муж.       — Что?       — Наша близость.       — Акт соития, ты хотел сказать? — еле дыша, спросил Юнги, привставая. Он упёр локти по обе стороны от головы Тэхёна и посмотрел ему в глаза — будто так его слова могли стать правдивее. — Потому что мы не близки. Это просто… физически.       — Какой ты, а? — смеясь, выдохнул Тэхён, при этом — несколько восхищённо. Дерзость Юнги всё ещё впечатляла, заводила. Рассыпанные по его плечам волосы касались груди и лица Тэхёна. Он прижал свой лоб к его лбу и бархатисто рассмеялся.       — Невыносимый? — подсказал Юнги.       — О нет, выносимый, — придерживая его за бёдра, Тэхён чуть двинул тазом вверх, подтверждая этим, что Юнги лёгкий. И Юнги, ойкнув, подпрыгнул. — Очень даже выносимый.       — А ты — нет.       Тэхён не спорил, он потянулся к его слабо сомкнутым губам, влажно проводя по ним горячим языком, не принуждая, но терпеливо ожидая приглашения, и Юнги не стал — не хотел — томить, он распахнул свои губы, чтобы впустить. Большие ладони заскользили по его нагой узкой спине, ласково оглаживая нежный бархат кожи; свои руки он положил на бронзовые плечи, которые, даже расслабленные, были твёрдыми и гладкими, как отшлифованный нахрапистыми пустынными ветрами камень. Камень, внутри которого кипела драгоценная жизнь.       Мурашки гуляли по оголённым частям серебрённой луной кожи, Тэхён их сбрасывал своими беспорядочными касаниями, будто совершая одному ему известный священный ритуал, и они собирались в животе Юнги, щекоча его изнутри и стягиваясь в самом центре. Он чувствовал, что жар тела под ним распаляет и его, и не мог остановить себя от того, чтобы не начать придвигаться ближе, прижиматься теснее.       Губы перестали принадлежать себе, поцелуй сделал их единым целым, и обоим хотелось слиться каждой клеточкой тела. Но Тэхён не торопился — никогда не торопился. Даже когда страсть выжигала его изнутри, он сперва убеждался, что Юнги готов к единению, и только потом отпускал себя.       В своих руках он держал того, чьей красоте завидовали Боги, но Тэхён уже давно понял, что ценность Юнги совсем не на поверхности, она куда глубже, и с каждым новым днём находить очередную причину влюбляться в него, делало его счастливее. Ему необычайно повезло получить Юнги. Не зря он был назван в честь богини удачи Тэхи.       Перехватив Юнги за талию, Тэхён поменял их местами. Юнги вздрогнул от неожиданности, но как только спина его коснулась простыни, он размяк и распластался — он знал, что сейчас Тэхён начнёт покрывать его тело поцелуями.       Требовательные губы приникли к шее, и привычная дрожь прошлась вдоль позвоночника. Постанывая, Юнги впился пальцами в простыню, собирая и комкая её, когда губы продолжили свой путь: по груди, талии, предплечьям, ногам… Каждое касание заставляло закатываться глаза, и пальчики на ногах стали поджиматься. Отдайся он этим чувствам, и звёзды вскружат ему голову, но Юнги не хотел кружиться среди звёзд в одиночестве, это было как-то… нечестно? Возможно, это неверное слово, ведь честь свою Юнги отдал Тэхёну, но, бесчестными, они теперь были вместе, и разделить подступающую истому хотелось на двоих.       Обычно Юнги не перехватывал контроль. Он поддавался и позволял Тэхёну делать всё самому — Тэхён знал, что делать. Но у Юнги теперь тоже был небольшой опыт, а ещё желание разделить небо пополам, и, совершив над собой недюжее усилие, он приподнялся и взял голову Тэхёна в свои руки.       — Что-то не так? — тут же спросил его раскрасневшийся Тэхён обеспокоенно, в тёплых радужках мерцала тревога. — Я сделал больно?       — Нет, ты делаешь… — Юнги прикусил припухшую губу, а потом тряхнул головой и завершил фразу: — Хорошо. Но я хочу вместе.       — Вместе?       — Да.       Юнги сам приблизил своё лицо ко всё ещё чуть удивлённому, чуть неверящему, чуть обеспокоенному лицу Тэхёна и коснулся своими губами его. Солоноватая кожа казалась ему вкусной, ему не хотелось отрываться. Так и не отстраняясь, Юнги толкнул Тэхёна ладонями, призывая поменяться местами, и он не был против. Наоборот, Тэхён сам взял его за талию, лёг на спину и посадил Юнги на себя.       Технически, Юнги знал, что делать. Но ему хотелось сделать хорошо Тэхёну, и он не торопился. Он рассматривал мужчину под собой, оглаживал его тело, проходясь пальчиками по белёсым шрамам, приникал губами к особенно «красивым» и смаковал, осваивая их юрким язычком. Каждое его действие вызывало ответное от Тэхёна — он сильнее сжимал свои ладони, перемещая их с талии на бёдра и обратно, и это не казалось Юнги охальным, чувство стыда исчезло, будто и не было его никогда. Он чувствовал и тэхёновское возбуждение, и знал, как сильно колотится его сердце, видел, как отчаянно бьётся жилка на шее и как вздулись вены на предплечьях. Глаза Тэхёна смотрели на него с восхищением, а губы шептали то, от чего обычно у Юнги уши сворачивались в трубочку, но не сейчас — сейчас его слова звучали как заклинание: как мелодия факира, пленяющая змею.       В Юнги не было ничего змеиного, но он не мог и не хотел останавливать себя от медленного покачивания, задавая ритм Тэхёну. С каждым мгновением ему хотелось стать ещё ближе, теснее, плотнее — стать с ним неделимым целым. Узел в животе давно затянулся, лоб его покрылся испариной, а тело стало липким, но чувствуя в себе чужой жар, что распирал изнутри, ловя на себе упоение, с которым Тэхён смотрел на него — своего мужа, — Юнги плавился и, не сопротивляясь, отдавал себя в надёжные руки — единственные руки, которым позволено держать потомка великого Навуходоносора. Он подчинялся этим рукам, подчинялся тому, кому они принадлежат, и не чувствовал, что это неправильно. Они двигались в одном ритме, они будто срослись и стали целостным элементом. Небо, звёзды и солнце — всё принадлежало им. В этом моменте и навсегда.       Будто опаздывая, Тэхён задвигался быстрее, и Юнги подхватил. В плотном воздухе раздавалось их сбитое дыхание — одно на двоих, — скрип простыни и хлёсткие шлепки влажных тел — музыка любви. Тэхён сцеловывал хриплые стоны, что срывались с обкусанных губ Юнги, и мычал в них что-то — сам не знал что.       Сердце стучало в ушах — Юнги не знал, своё это или сердце Тэхёна, ему казалось, они бьются в унисон, как одно. А в следующее мгновение небо порвалось, и звездопад накрыл Юнги, кружа голову, и он, потеряв опору, рухнул на Тэхёна. Мигом перехваченный сильными руками, он почувствовал, что между ними нет и частички воздуха, а через несколько толчков тело под ним обмякло — Тэхёна тоже накрыл звездопад. Вместе.       Юнги лежал ухом на его груди, снова слушая дыхание. У Тэхёна оно быстро восстанавливалось, а у Юнги всегда дольше.       У измотанного и расслабленного, у него сами собой закрывались глаза. Было лень встать и обтереться, и он лежал в неге. Тэхён его не торопил и не скидывал с себя, ему тоже нравились эти минуты, когда они всё ещё один скреплённый элемент. А ещё Тэхён был очень рад, ведь впервые Юнги проявил инициативу. Неважно, что он говорил, быть с Тэхёном ему, определённо, нравилось.       — Нравится, — вяло сказал Юнги, будто услышав мысли Тэхёна.       — Что нравится?       — Наша близость.       — Любишь меня?       У Юнги не было ответа. Пока не было. Но он чувствовал, что он где-то рядом: во всё ещё не восстановившемся дыхании, в смазанных по телу капельках пота, в нарушенном сердечном ритме, в подогнувшихся коленках и непослушных пальцах, он дрожит на кончиках трепещущих ресниц, в расплавленном золоте внимательно наблюдающих за ним глаз — совсем рядом, ответ уже дышит, как живой, только схвати его и присвой. Но Юнги не торопился. А Тэхён взглядом обещал подождать.       С чего начинается, да и что такое любовь? Иные языки говорят, что это болезнь — сумасшествие. А Юнги как раз сумасшедший. Да и Тэхён не сказать, чтобы нормальный. Разве будет нормальный царь планировать отстроить в павшем Вавилоне новый зиккурат? Разве будет он справлять туда рабов, чтобы восстановить висячие сады? Будет ли он выискивать умнейших людей из столицы, Ашшура, Хатры и других городов, чтобы собрать их всех в Вавилоне и вернуть ему статус центра науки? На такое способен только сумасшедший, или тот, что хочет увидеть в любимых глазах счастье. Счастье, с которого начинается любовь.       Но любовь эта не будет спокойной. Она будет бушующей, как пустынная буря. Будет жаркой, как полуденный зной, и освежающей, как оазис. Она обретёт форму и плотность, как обретают её песчаные розы под ласками неистовых ветров. Настоящая и всеобъемлющая, она станет началом нескольких войн и похоронит в своих песках тысячи воинов, она расцветёт с новой силой на их костях, обретая бессмертие.

      

the end