баллада о горе и ветре

Уён знал, что не доживет до 19. Да, вот так просто и наверняка. Для их Поселения он был проблемой. Головной болью. Проклятием. Зовите, как хотите. Строптивый мальчишка, глядящий на всех волком, прибывший в Поселение вдвоем с матерью. Никто не знал, откуда они пришли, очевидно, издалека. Женщина слезно умоляла Глав позволить им с сыном остаться и. Те великодушно позволили и поклялись принимать ее как родную кровь Поселения. Очень скоро они подстроилась под жизненный уклад местный общины. А вот мальчик доставлял всем массу проблем. Он не был кроток, когда необходимо, и не склонял головы, когда требовалось. Даже собственная мать не могла на него повлиять, а она следовала всем указаниям Глав Поселения беспрекословно. Очень скоро Уён был заклеймен Врагом – за то, что перечил всем вокруг, включая Глав, и все последующие наказания переносил молча; и еще Бесноватым, за то, что не вставал на колени, когда все местные жители молились в новом храме рядом с Поселением, или в своих домах перед трапезой, или у порога на рассвете. В общем – никогда. Уён не верил и не хотел этого понимать. Он не принимал Поселение, а Поселение не хотело принимать его, но, из-за клятвы его матери, было вынуждено терпеть его до совершеннолетия. Его не любили. Никто. Старшие его презирали. Младшие сторонились и боялись. Даже собственная мать присматривала за ним скорее по необходимости, стараясь не замечать его настолько, насколько это возможно. Был один лишь парень, – сын одного из Глав Поселения– который общался с Уёном без пренебрежения и неприязни. Изначально Ёсана приставили к нему насильно, чтобы тот «ненавязчиво» находился рядом и, тем самым, давал Главам информацию и какой-то мнимый контроль над ситуацией. Уён все это прекрасно понимал, и ему это не нравилось. Не нравилась сама ситуация. Не нравилось пристальное внимание Глав. Не нравился хлипкий, слишком воспитанный паренек с полными ужаса глазами лани. Сначала он грубил Ёсану, кричал на него, чтобы тот отвязался и оставил в покое. Ёсан молчал и упорно мотал головой, все также смотря на него своими испуганными круглыми глазами. Даже несколько раз ронял слезы – но не уходил. Он был странным. И точно знал порученную ему работу. Со временем их взаимоотношения изменились. Вернее сказать – они вообще появились как таковые. Уён выдохся в своей ярости, направленной на постоянно ошивающегося рядом парня. Ёсан перестал замирать всякий раз, когда тот как-либо к нему обращался. Вместо страха в его взгляде теперь читалась усталость и какое-то приторно горькое сожаление. Уёну не нужно было сожаление. Он с удивлением отметил, что чужая жалость к нему вызывала у него злость. Уён сказал об этом Ёсану. Постарался даже сделать это спокойно, без криков. Тот несколько раз кивнул и извинился, уставив глаза в пол. Он делал так всегда, разговаривая с Уёном. С тех пор прошло два года. Они с Ёсаном начали разговаривать. Разговаривать нормально, не обрывками грубостей и вынужденных фраз. Для Уёна Ёсан оказался довольно интересным и добрым-добрым, но с твердым стержнем внутри, о который разбивались все его эмоции, когда возникало некоторое «надо». Ёсану Уён раскрыл свою несчастную опустевшую душу. Единственный человек в этом новом, злом мире, готовый его слышать и принимать, теперь слушал и принимал, не переставая. Уён очень много говорил и иногда хохотал. Его голос был высоким, а смех визгливым. Ёсан слушал и удивлялся, что у Уёна находилось еще хоть что-то, над чем тот мог так искренне смеяться. В душе он все еще жалел его, только снаружи не показывал, как и обещал тогда Уёну. Отцу Ёсана очень скоро перестала нравится идея, что его сын так много времени проводит рядом с Врагом. На это Ёсан послушно склонил голову, принимая его волю. Общаться с Уёном они все равно не перестали, просто теперь происходило это реже. – Забавно, – с грустной усмешкой замечал Уён. – Когда у нас было столько времени и возможностей, мы шарахались друг от друга, а теперь, когда все наладилось, не можем видеться. Ёсан согласно кивал. Уён оказался на удивление тактильным. Он любил обниматься, хватать за руки или хотя бы просто сидеть рядом, прижавшись плечом к плечу. Они часто сбегали к озеру, часами просиживая под нависающим берегом, как в пещере, их личном убежище. Вода озера тихо шуршала о мшистый берег. Холодный ветер порывами стряхивал остатки листьев с деревьев. Ёсан сидел на подстилке из лапника, прикрытого листьями. Уён устроил голову на его коленях, прижав руки к груди и прикрыв глаза. Он часто просто ложился Ёсану на колени и засыпал. Почему он это делал, было известно только Высшим Силам. Однажды, лежа головой у него на коленях, Уён рассказал Ёсану о том, что стащил из подвала Глав вяленое мясо. Достал кусок из-за пазухи и протянул ему. Ёсан мясо не взял, но внимательно выслушал. Уён рассказывал весело, смеясь и размахивая руками. Ёсан тоже улыбался. Когда Уён закончил, тот трепетно погладил его по волосам, смотря на него с какой-то грустью. Уён вздохнул. – Ты расскажешь об этом отцу, да? – Прости, ты сам это знаешь. Уён понимающе кивнул, прижался щекой к его коленке, внимательно глядя на колышущуюся поверхность озера. Чтобы выжить в Поселении нужно было быть послушным. Уён никогда не был. А Ёсан и так многое нарушал, общаясь с ним. Поэтому такие периодические «доносы» были необходимы и даже во благо. «Смотри, отец, я все еще хорошо выполняю порученную тобой работу». «Смотри, отец, я все еще полезен». «Смотри, отец, я все еще заслуживаю быть живым». Отец Ёсана такие поступки одобрял и оставлял в покое своего болезненного старшего сынка еще на некоторое время. Ёсан часто бледнел и падал в обмороки. Главы говорили, что у мальчика слабое сердце. Уён был с ними не согласен. Он считал, что у Ёсана сердце сильное, уж точно сильнее его собственного. Ёсан несколько раз плакал, обнимая Уёна, потому что хотел жить, но понимал, что из-за недуга вряд ли увидит старость и обзаведется собственной семьей. Уёну такие чувства были незнакомы. Ему не хотелось ни семьи, ни старости, ни этой самой жизни. Поэтому он искренне уважал Ёсана, который так мастерски умудрялся быть хорошим для отца, для Глав, и для него. Для всех с оговорками, но все же Ёсан не был злым или глупым, поэтому это у него выходило хорошо. И, конечно же, Уён не мог злится на своего доброго, трепетного Ёсана, за то, что тот донес на него отцу из-за мяса. Это был небольшой проступок, Уёну досталось не так сильно. Всего 10 ударов палкой. Это не дыра в заборе, которую он проделал и прикрыл досками, чтобы бегать в соседний перелесок. Это не его богохульные речи, которые Ёсан выслушивал со страдальческим видом, но молчал. Он знал, когда промолчать, когда говорить, и что делать. Уён не мог злится на Ёсана, когда во время его наказания, он стоял поодаль, покорно опустив голову и крепко сцепив пальцы в замок. Он не мог злится, потому что после этого, ночью, Ёсан тайком притащил ему целебный настой на мяте и лаванде. Он пах чудесно и хорошо заживлял раны. Уён не плакал. Не плакал, когда его хлестали по спине, а Главы не спускали с него высокомерного взгляда. Не плакал, когда Ёсан наносил настой на его исполосованную шрамами спину, а он щипал свежие раны. Когда тот закончил и тепло обнял Уёна, горло того предательски сжалось. Он лишь с усилием сглотнул и снова не заплакал, тихо поблагодарив Ёсана. Осень все сильнее захватывала Поселение и его окрестности, окутывая их длинными пальцами голых ветвей с облетевшими листьями и сковывая первыми ночными заморозками. Приближалась зима, а значит приближался и День Великой Жертвы. Абсолютно бессмысленный, по мнению Уёна, жестокий ритуал, проводившийся в Поселении каждый год без исключения. Суть его была крайне, даже пугающе проста: каждое второе воскресенье третьего месяца осени жители Поселения выбирали одного юношу или девушку, которым едва исполнилось 18, и отправляли в путь. Несчастный становился подношением Великому Богу Горы, который, по поверьям Поселения, обитал в старом храме на ее вершине. Дорога до него была непроста и опасна. В обычные дни путь в перелесок за Поселением детям и молодым людям был закрыт, даже взрослые туда не совались без особой нужды: лес темен, а гора высока, к тому же еще всюду рыщут дикие звери. Однако в день Обряда «избранного» с большой готовностью отправляли в этот путь, так что еще не ясно было, добрался ли он до храма и стал в итоге жертвой Бога Горы или же просто сгинул в каком-нибудь овраге, оступившись и запнувшись о корень дерева. Уён лишь посмеивался над абсурдностью всего этого действа. Местные боялись леса и боялись горы, они ненавидели их, но все равно продолжали отправлять бедных молодых людей, движимые лишь собственным, въевшимся в самые кости, животным страхом. Глупцы надеялись задобрить некоторое несуществующее божество, чтобы оно в свою очередь, послало им мягкую зиму, уберегло озимый урожай или что-то еще вроде подобных глупостей. Обряд вызывал у него лишь насмешку с легкой ноткой горечи за чужие загубленные жизни. Однако, с другой стороны, эти люди были ему никем. Он прекрасно жил с этим знанием, пока, в один теплый весенний день, с пронзительной ясностью не осознал, что ему, как и Ёсану, в этом году исполняется 18 лет. И, нет, Уён вовсе не опасался за свою собственную жизнь, он бы и не против был с ней расстаться, но, по иронии судьбы, именно ему не грозило стать «избранным». С тех пор, как Уён узнал об этом ритуале, он был уверен, что все жители Поселения единодушно решат вышвырнуть его вон, как только ему исполнится 18. Он и не возражал, уже давно мысленно смирившись с мыслью, что не доживет до 19. Однако в один прекрасный день его буквально ошарашили неприятной новостью: он никогда не станет Жертвой Богу Горы. Он был пришлым, чужаком, он не был «сыном Горы», не был кровью, способной насытить древнее Божество, простирающее свое грозное могущество над всеми землями в округе. Уёну весьма четко дали это понять, словно говоря, что он был настолько бесполезен, что не подходил даже для жертвоприношения. Испугавшая его до холодного пота пронзительная мысль заключалась в том, что «избранным» в этом году станет Ёсан. Его нежный, трогательный и бесконечно болезненный Ёсан. Он был неглуп, физически слаб и добр, что являлось прямой противоположностью качествам, ценившимся в Поселении. Во взрослом мужчине, которым автоматически становился юноша, достигнув 18 лет, здесь ценилась недюжинная сила и твердость характера. Что, по мнению Уёна, было крайне абсурдно, учитывая, что от молодых людей постоянно требовалась безоговорочная покорность. Уён знал ледяной характер отца Ёсана и мог примерно предположить ход его мыслей. Для него слабый сын был обузой, невыгодной тратой денег и ресурсов семьи, где подрастало еще два брата и сестра, а самый старший ребенок, хоть и вырос удобным, но все же стал «досадной неудачей». Отдать Ёсана в качестве жертвы стало бы отличным решением: избавиться от обузы и обезопасить младших детей от подобной участи в будущем – дважды ребенка из одной семьи здесь не забирали, по крайней мере в ближайшие годы. Пугающая мысль засела в голове и, как гнойник, постоянно ныла и разрасталась. С приходом осени Уён уже не мог смотреть на Ёсана без свербящей тревоги где-то в сердце. Мысли всякий раз метались по замкнутому кругу, из которого, кажется не было выхода. «Что будет? А будет ли? А что если? А что тогда? А если… если…» В противовес постоянной тревоге Уёна, Ёсан, напротив, в последнее время чувствовал себя очень хорошо. Начало осени выдалось теплым. Холодная, промозглая погода еще не настигла Поселение, и благодаря этому осенняя хандра еще не добралась до Ёсана. Он был радостным, много улыбался и радовался все еще яркому, но уже начавшему постепенно остывать осеннему солнцу. Уён с гнетущим беспокойством на сердце задавался вопросом – неужели его друг сам не догадывался, какая участь его может постигнуть уже совсем скоро? Он следил за Ёсаном еще более пристально, но тот был совершенно спокоен и не подавал совершенно никаких признаков тревоги или тоски. – Ты не боишься, что в один день можешь внезапно умереть? – однажды очень ненавязчиво решил поинтересоваться Уён, лежа головой на коленях Ёсана на берегу их озера. Тот только фыркнул. – Все мы рано или поздно умрем, – подумав, заключил он. – Но сейчас я чувствую себя хорошо, да и Старейшины говорят, что даже с моим недугом люди доживают хотя бы до средних лет, так что, нет, в ближайшее время я не боюсь умереть. Уён поднял взгляд к его лицу и внимательно заглянул в глаза. Тот мягко улыбался, глядя на него. Ёсан глупым не был и никогда не прикидывался. «Значит, правда не догадывается», – заключил Уён. Он перевернулся на бок, утыкаясь лицом Ёсану в живот, и неуклюже обвил руки вокруг его талии. – Ну, ты что? – в замешательстве проговорил его друг, неловко зависнув с поднятыми руками, не решаясь опустить их Уёну на плечи. – Я хочу оберегать тебя до тех пор, пока жива моя душа, Ёсан-а, – тихо прогудел ему в живот тот. – И я буду, обещаю. Третий месяц осени подкрался внезапно, закружив Поселение и все леса вокруг него гулкими непокорными ветрами. Они сорвали с деревьев последние листья и пригнали с собой тяжелые тучи с промозглыми ливнями. Уён уже все для себя решил – он возьмет судьбу в свои руки. Если Главы не собираются отправлять его на гору в качестве жертвы, он уйдет туда сам. Он хотя бы попытается это сделать. Где-то в глубине души он надеялся, что Божество Горы примет его жертву, и ему каким-то чудом удастся спасти Ёсана. Что более вероятно – никому он не поможет, но тогда ему придется жить в этом мире одному, с осознанием, что его друга, единственного человека на свете, которым он дорожит, больше нет. Уёну это представлять было невыносимо, да и смысла он в такой жизни не видел, поэтому твердо решил – он сам отправится на гору. В какой-то из дней на неделе до Дня Великой Жертвы. Если ему повезет, Божество заберёт его вместо Ёсана. Если ему повезет, его по пути не растерзают дикие дикие звери. Или же ему повезет, если растерзают? Уён горько ухмыльнулся своим мыслям. В любом случае, он попытается. А там уж будь что будет. Все будет лучше, чем та жизнь, которую он видел перед собой. *** Во вторник Уёна разбудила какая-то суета в доме. Он раскрыл глаза. Было очень рано, за окном только занялась заря. Его мать суетилась и бегала по дому. Уён поднялся с кровати. – Что происходит? – хриплым ото сна голосом пробурчал он. – Как что? Сегодня день назначения Избранного на День Великой Жертвы! Сердце Уёна замерло и рухнуло куда-то вниз. По спине пробежала волна мурашек, захотелось присесть. Он не хотел этого знать. Женщина вдруг остановилась перед ним и заглянула ему в лицо с непривычным вниманием. – Грешно так говорить, ведь это великое счастье для Поселения и для каждый семьи, но я все же рада, что ты никогда не станешь Избранным, сынок, – тихо проговорила она и, протянув руку, погладила его по щеке. – Мне было бы очень тяжело остаться одной. Уён отстранился от ее ладони, не сумев скрыть досадливое выражение на лице. Мать расценила его эмоцию по-своему: очевидно, подумав, что Уёну жаль, что он не может стать частью ритуала. Он не стал, да и не хотел убеждать ее в чем-то другом. Эфемерные божества давно стали ее душе ближе собственного сына. Она переживала только разве за то, что из их дома пропадёт единственная бесплатная рабочая сила. Похватав со стола и лавок еще пару кульков, мать второпях выбежала из дома. Уён выдохнул впервые за, кажется, последние 5 минут и опустился на лавку. В голове не было никаких мыслей, только тревожный гул. Он понял – он должен действовать уже сегодня. До того, как «избранного» определят. До того, как он сам лично услышит приговор, вынесенный его лучшему другу. Беспокойство в груди нарастало. Уён снова поднялся на ноги и зашагал по комнате. Нельзя было терять времени. Накинув свою самую ладную одежду и ухватив со стола пару лепешек, Уён вышел из дома. Нужно было встретиться с Ёсаном. Он должен был хотя бы увидеть его напоследок. Все в Поселении находилось в движении. Не удивительно – намечалось одно из самых важных событий в году. К дому Главы Уён подобрался с опаской, не хотелось лишний раз попадаться кому-то на глаза. Шагнул за приоткрытую воротину, обогнул дом, успешно ускользнув от чужих взглядов, и коротко постучал в окошко, тут же спрятавшись за углом. Это был их особый знак. Было очевидно, что никто не стал бы просто так стучать в окно позади дома, поэтому они решили, что Уён может так подать знак, если ему необходимо будет срочно увидеться с Ёсаном. Он делал так всего пару раз – когда его мать сильно заболела, и он умолял друга стащить немного лекарственного отвара из хранилища Главы; и когда, в очередной раз бродя вокруг Поселения ночью, услышал совсем рядом вой стаи волков. Теперь он выждал в укрытии с минуту, услышал скрип приоткрывающейся рамы, и осторожно выглянул. Из окна показалась голова его друга. Уён шагнул из-за угла дома. Повернувшись, Ёсан заметил его, и удивленно приподнял брови. – Что случилось? – шепотом спросил он. Уён подошел поближе и встал под самое окно. Они не виделись чуть больше недели. Лицо Ёсана было обеспокоенный и бледным, под глазами залегли темные круги, которые на его нежной белесой коже были особенно заметны. Сердце Уёна кольнуло. Глупо было все еще надеяться, что Ёсан ничего не подозревает и не боится перед предстоящим Днем Великой Жертвы. Видеть страдание на лице друга было невыносимо. – Ёсан-а, ничего не бойся, я всегда буду с тобой, – торопливо выпалил Уён. На мгновение он порывисто схватил друга за руку, сразу же отпустил, развернулся и торопливо зашагал прочь. – Постой, что это значит? Уён! Эй! – Ёсан хотел повысить голос, но все равно не осмелился говорить громче свистящего шепота. А Уён уже скрылся за углом ближайшей постройки. Больше в Поселении его ничего не держало. *** Через пару десятков минут он уже приближался к перелеску, почти вплотную прилегающему к поселению. Шагнув под сень ветвей, он наконец выдохнул – он часто бывал здесь, тайком сбегая из дома, поэтому был спокоен и уверен, что тут уже его никто не стал бы искать. Осенний лес встретил своего гостя умиротворенной тишиной. На каких-то деревьях еще оставались немногочисленные жухлые листья, изумрудно зеленели приземистые кустарники, но, в основном, при взгляде на небо, его пересекали только голые корявые ветви. Ветер налетал короткими частыми порывами, словно дикий зверь, крадущийся по пятам и, то тут, то там, шуршащий в кустах. Уён не боялся самого леса, лишь немного опасался его обитателей. В целом, если присмотреться к нему непредвзятым взглядом, даже лес третьего месяца осени был весьма дружелюбным: вдоль едва заметной просеки и намечавшейся в траве тропинки раскидывались свои листья поздние папоротники. Чуть поодаль, в низинах, краснели кустики клюквы. Присмотревшись, Уён заметил под высоким деревом несколько сгрудившихся грибов. Сойдя с тропинки он чудом не провалился в болотное окошко, успев вырвать провалившуюся под мох и хлюпнувшую ногу. Добравшись до дерева, он присел, аккуратно собрал грибы и съел их вприкуску с лепешками, справедливо рассудив, что, даже если они ядовитые, он, скорее всего, в любом случае не доживет до завтра, а так хоть не умрет голодным. После получаса пути дорога начала круто забирать вверх, и Уён понял, что, наконец, добрался до самой горы. К середине дня немного распогодилось, и сквозь еловые лапы, громоздившиеся над его головой, забрезжило такое редкое для этого времени года солнце. Дорога была не из легких. Уён пыхтел, карабкаясь вверх по склону, и про себя, а затем уже и вслух, поносил того гения, который зачем-то решил построить храм на такой высоте. Спустя примерно час борьбы с местным рельефом, Уён плюнул на приличия и буквально пополз дальше, перебирая ногами и цепляясь руками за выступающие ветви и корни. Еще через какое-то время, привалившись к ближайшей ели для отдыха, он, тяжело дыша, вдруг понял, что, пока боролся с крутым склоном за свою жизнь, совершенно забыл о тех диких зверях, которыми пугали всех детей, да и взрослых в последнии. За все время его пути, кроме птиц, он не увидел ни одного живого существа, даже кролика, не говоря уже о хищниках. Усмехнувшись себе под нос, он со вздохом поднялся и пошел дальше. Когда солнце преодолело высшую точку в зените, Уён выбрался из плотного ельника на открытое пространство. Из груди вырвался вздох удивления. Перед глазами открывался уходящий вверх небольшой луг с тусклой, но еще зеленой травой. А еще выше, на вершине горы, теперь доступной глазу, виднелись серые стены храма. Очевидно, Уён впервые видел его своими глазами, до этого слыша только множество историй, передаваемых из уст в уста. Торжественность зрелища даже в нем вызвала некоторый трепет. В противовес своим ощущениям, Уён лишь пожал плечами, словно демонстрируя невидимому собеседнику свое безразличие, и зашагал дальше. Чем ближе к храму он подходил, тем больше он становился. Перспектива коварная штука: издалека он казался весьма невысоким, не намного больше дома старейшины глав. Однако, стоя под самой его стеной с задранной вверх головой, Уён понимал, насколько ошибался. Верхушка храма, наверное, по высоте могла сравниться со старой березой, которая росла под забором поселения, а она была такой высокой, что ее макушки не было видно, даже отойдя на 10 шагов от ствола. Уён искренне не понимал, как люди вообще физически могли построить что-то наподобие этого. Размеры поражали сознание, вызывая в нем некоторое торжественное волнение. В голове даже промелькнула мысль о том, что раньше этого Бога Горы действительно уважали настолько, что не поскупились на постройку чего-то столь монументального. Уён подошел к ближайшему отверстию в стене храма, которое, очевидно, когда-то было дверью, и, стараясь дышать потише, осторожно заглянул внутрь. – Ого, – помимо воли вырвалось у него. Изнутри постройка поражала ничуть не меньше, чем снаружи. Стены поднимались вверх сводами, испещренными различными рисунками, от которых рябило в глазах. Аккуратно ступая по полу, состоящему из битого камня, тут и там поросшего травой, Уён двинулся вглубь храма, запрокинув голову и раскрыв рот, как завороженный оглядываясь по сторонам. Величие древности буквально чувствовалось в воздухе. Ему казалось, что то самое божество, когда-то воспеваемое в этом храме, вот-вот откуда-то появится: вышагнет из-за стены, спустится из-под потолка или же просто материализуется в воздухе. Уён даже слегка заволновался, прикидывая, как именно его принесут в жертву: убьют на месте или, может, еще будут пытать? Второго не хотелось бы. Однако время шло, и никакого божества на горизонте не появлялось. Вернее, не появлялось вообще никого, кроме порхнувшей мимо стайки мелких лесных птах и одного ворона, чуть не доведшего Уёна до сердечного приступа своим внезапным карканьем. Первая завораживающая тревога древнего здания довольно скоро отступила, и Уён заскучал. Он обошел все развалины вокруг, наткнулся на заросшее нежным папоротником кладбище, вернулся обратно внутрь. Он рассмотрел все цветные картинки на стенах – с величественными лицами, несуразными зверями и причудливыми изгибами орнамента. Он успел осмотреть каждый камушек в кладке, которая еще оставалась цела. И это все за первые два часа нахождения на дурацкой горе, открытой всем промозглым ветрам. Уён не знал, чего он ждёт и сколько еще ему придется ждать. Но даже эта тягучая неизвестность с рявкающими порывами сквозняка, проникающего сквозь дыры в стенах, была лучше жизни в поселении. Он не думал, что он вернётся в него. Уён уже ни о чем не думал. Он уже давно сидел в углу разваливающегося алтаря на подстилке из стелющегося по земле плюща. Кажется, он даже успел задремать. Свет солнца начали скрадывать ранние сумерки. От холода пальцы уже начинали неметь. Уён поежился и широко зевнул. Звук гулким эхом разлетелся по храму, звонко отскакивая от стен. Он замер, чутко прислушался. Потрескавшиеся губы тронула легкая улыбка. Он выпрямился, уселся поудобнее и на пробу протянул несколько гласных. Сначала тихо, потом чуть громче, внимательно прислушиваясь к звукам собственного голоса. Он давно не пел. Последний раз был, наверное, еще до того, как к нему приставили Ёсана. Тогда он в одиночку сбегал на озеро и прятался на самых отдаленных его берегах. Затем он стал приходить туда уже с Ёсаном, и перестал петь. Тогда его голос слышали только камыши да деревья. Теперь, Уён пел для стен древнего храма. Его голос, поначалу дрожащий и неуверенный, зазвучал мягкими переливами. Казалось, даже птицы на крыше храма притихли. Уён наслаждался, звуки собственного голоса успокаивали. Песня была пронзительной: что-то о тоске, страхе и одиночестве, окутывающих усталую одинокую душу. Он знал ее очень давно. Солнце склонилось к горизонту, облака вокруг налились золотом. Уён замолчал. Горло с непривычки немного саднило, но он был доволен. Последний звук затих где-то под сводом храма. Ничего не изменилось, но что-то было не так. Уён огляделся. Обшарпанные своды оставались непоколебимы. С противоположной стены на него все так же безразлично смотрел наполовину облупившийся кривой лев. Но что-то было не так. Уён поднялся на ноги. Было ощущение, что воздух вокруг стал плотнее, как будто кровь стала давить на уши. И еще будто стало холоднее, но это можно было объяснить приближающимся вечером. Он встряхнул головой. Наваждение не исчезло. Уён вышел из алтаря в основную залу, не спеша смерил шагами каменный пол, оглядываясь по сторонам. Чувство не отпускало. Воздух вокруг все сгущался. Настойчивый гул в ушах стал громче и вдруг сорвался на тонкий пронзительный писк. По спине Уёна пробежал холодок. Вот-вот что-то должно было произойти. И подлое ощущение не подвело. – Кто ты, и что ты здесь делаешь? Сердце Уёна оборвалось в груди от неожиданности и он резко обернулся вокруг своей оси, чуть не свалившись с ног. Голос прозвучал из пустоты. Вокруг никого. – Тебя не должно быть здесь, – продолжал греметь голос. – Ты не такой, как все они, в тебе чужая кровь. Кто ты такой? Зачем ты здесь? – Это ты кто? Откуда ты говоришь? Перестань меня пугать! – затравленно озираясь, выкрикнул Уён. Голос предательски сорвался. Приглушенный смех прокатился по всему храму рокотистым громом, неуклюже пружиня и отскакивая от стен, осыпаясь на Уёна со всех стен. – Ты имеешь дух указывать мне, что делать? – с предупреждающей насмешливостью поинтересовался голос. Уён только сейчас заметил бело-золотое сияние в районе алтаря. С трудом сдержав вскрик, он попятится назад, но спустя всего три шага запнулся и полетел на землю. Затылок больно повстречался с камнем. На мгновение в глазах потемнело. Когда Уён проморгался, он узрел перед собой чью-то склоненную фигуру. Он неожиданности он шарахнулся в сторону с испуганным вскриком. Незнакомец чуть вскинул бровь. – Да уж, я догадывался, что вселяю в смертных страх одним своим видом, настолько я ужасен, – вкрадчиво пробормотал он себе под нос. – И так каждый раз. Мужчина, вернее сказать, молодой человек был с виду не намного старше самого Уёна, со статной фигурой и очень, почти нечеловечески, красивым лицом. Все тело незнакомца окутывало еле заметное глазу золотистое свечение. Все так же валяясь на земле, Уён потер глаза. Наваждение не исчезло. – Да кто ты, чёрт побери, такой? – слегка раздраженно спросил он, раздосадованный, что так опозорился, чуть не упав в обморок от страха перед каким-то парнем. – Черт побери, меня? – вкрадчиво поинтересовался незнакомец, вскинув брови. Фраза, вероятно, настолько позабавила его, что он прыснул, обнажив белоснежные зубы в чуть хищной ухмылке: – Боюсь, у обычного чёрта сил не хватит побрать меня. Золотистое свечение вокруг парня колыхнулось и стало чуть ярче, словно делая акцент на себе. У Уёна в голове наконец кликнули частицы паззла. – О… – спустя несколько мгновений сдавленно охнул он, по-новому оглядывая незнакомца снизу вверх, все еще сидя на земле. – Так ты – Божество Горы? Конечно, он мог об этом догадаться парой минут ранее хотя бы по одеянию парня. Оно походило на тунику, но неуловимо ускользало от взгляда, словно облака, проплывающие над вершиной горы или пена бурного ручья, струящегося со склона по камням. Тот лишь развел руками, словно заявляя: «да, вот он я, собственной персоной». Уён замер. На обочине сознания пронеслась мысль, что сейчас его и принесут в жертву. Каким-то чудовищным образом лишат жизни, высосут душу или что-то еще похуже. Справедливости ради, взявшийся из сверкающего небытия незнакомец не выглядел так, будто мог сделать это, но все должно произойти именно так, верно? Повисло молчание. Уён косился на парня настороженно, тот в ответ рассматривал его с интересом. – Как тебя зовут? Уён недоверчиво приподнял бровь. Зачем божеству знать его имя? Или это обязательное условие, чтобы забрать его в жертву? Он все еще ожидал, что сегодня отправится в мир иной. – Чон Уён, – осторожно отозвался он. – А тебя… то есть, вас или как нужно обращаться к божествам? Парень поджал губы, а затем, не удержавшись, снова рассмеялся. Уён сразу обратил внимание, что глаза незнакомца при этом сложились в две весьма милые щелочки, но он все равно слегка надулся. Он не сказал ничего настолько смешного, чтобы так хохотать. – Давно я не слышал таких обращений в свою сторону, смертный, ты отличаешься от тех, кто когда-либо сюда захаживал, – отсмеявшись заметило божество и снова перевело на Уёна внимательный цепкий взгляд. – Мое имя Чхве Сан. Повисла пауза. Новый, теперь уже, знакомый смотрел на него выжидающе. Уёну потребовалось несколько секунд, после чего в его глазах блеснуло осознание. – А, то есть, Чхве Сан – буквально как высокая гора? – Выходит, что так, – улыбнулся парень. – Это и есть я. Теперь уже Уён улыбнулся. Это было настолько очевидно, что даже немного забавно. Конечно, вначале Уён был испуган внезапным появлением божества во всем его величии. Однако, при ближайшем рассмотрении, Чхве Сан не был таким уж пугающим и, тем более, ужасным. Начать с того, что он выглядел необычно. Совершенно не так, как жители поселения с их бледной кожей и большими глазами. Черты его лица были резкими и выразительными, но удивительно смягчались, когда его губы трогала улыбка. Кожа была цвета закатного солнца, чем-то даже похожая на его, Уёна, собственную. Чхве Сан определено был красив. Красив настолько, что Уён старался не рассматривать его слишком пристально в открытую, но все равно почти физически не мог отвести от него взгляда. От божества это не скрылось. Их глаза встретились, и Уён увидел, что его радужки отливают теплым золотом. – У тебя дерзкий взгляд для смертного, представшего перед многовековым божеством,– заметил Сан, чуть прищурившись. – По правде говоря, не очень-то ты и похож на многовековое божество, – не долго думая, дерзко заметил Уён. В ту же секунду опомнившись, он напрягся, но Сан лишь ухмыльнулся. – Я вечен, глупый ты смертный. Внешняя оболочка лишь условность, я могу принимать тысячи обличий, – беззлобно упрекнул его он. Пристальный взгляд скользил по фигуре парня, внимательно изучая. – Неплохая оболочка. Голос Уёна прозвучал хрипловато даже для его собственных ушей. Слова снова сорвались с губ быстрее, чем он успел подумать. Он тут же торопливо прикусил язык. Глаза Сана сверкнули, и он ухмыльнулся. – Впервые вижу такого бесстрашного человека. – Отнюдь, – ответил Уён. – Я боюсь, причем боюсь многого. Я и сейчас напуган. – Я не об этом, Уён, – Сан медленным шагом двинулся вокруг него, мечтательно вскинув глаза к потолку. – Любой бы испытывал трепет перед воплощением божества, которому он долгое время молился, и… У Уёна вырвался нервный смешок. Сан остановился и чуть прищурился в его сторону, ожидая пояснений. – Я не молился тебе, Чхве Сан, – с улыбкой сообщил он. – Никто в поселении не молится. Брови Сана дрогнули и он развернулся к Уёну всем корпусом. – Вот как? – вкрадчиво поинтересовался он, сцепив руки в замок за спиной. Уён благоразумно промолчал. Сан демонстративно скрестил на груди руки. Воздух вокруг будто бы сгустился, и Уёну тут же стало не по себе. – И у тебя хватает смелости сказать такое мне, божеству, прямо в лицо? Не боишься моего гнева? – Может ли божество покарать того, кто в него не верует? – тихо проговорил Уён. Вопрос прозвучал как риторический. Сан сделал шаг в его сторону. Вернее, он просто оказался чуть ближе, словно подплыл. Их взгляды встретились на расстоянии нескольких сантиметров. В радужках божества буквально плясали языки пламени, но Уён упрямо не опускал глаз. – Ты уверен в этом? – вкрадчиво поинтересовался Сан. – Нет. – А твое поселение? Раз смертные продолжают приходить сюда, жертвуя свои души, значит верят. Губы Уёна непроизвольно скривились и по его лицу едва заметной тенью скользнула гримаса пренебрежительной боли. От цепкого взгляда божества не ускользнуло ничего. – Говори, Чон Уён, – в чужом голосе лязгнул металл. По спине Уёна пробежали мурашки. – Они боятся тебя. Боятся и ненавидят, – дрожащим от напряжения голосом проговорил он. Впервые он произносил это вслух. – И меня они ненавидят, – добавил он почти неслышно. – Считают настолько никчемным, что я даже в качестве жертвы не гожусь. Украдкой взглянув на Сана, Уён увидел, как помрачнело его лицо: брови сдвинулись к переносице, а губы сжались в тонкую полоску. – Скажи мне, человек, зачем же тогда они послали тебя сюда? – угрюмо спросил он. – Раз уж по их меркам ты «не годишься в качестве жертвы». Вот и наступил тот самый решающий момент, ради которого он сюда и пришел. В груди от волнения неприятно сжалось, а сердце застучало напряженно и глухо. – Я, вообще-то… – Уён запнулся и коротко прокашлялся, набираясь храбрости. – Я пришел сам. Сан приподнял бровь. – Пришел сам, – задумчиво повторил он. – В качестве, как ты говоришь, жертвы? Он будто бы теперь слушал Уёна отстраненно, мысленно остановившись на словах, сказанных им ранее. – Я хотел бы кое о чем тебя попросить. Даже… – Уён набрал в грудь побольше воздуха, – молить, если тебе будет угодно. Взгляд Сана, теперь пронзительный и острый, метнулся в его сторону, а его лицо на мгновение исказила злая гримаса. Уёну стало действительно жутко, но в следующую секунду божество снова взяло себя в руки. – Я слушаю тебя, – со звенящим спокойствием в голосе сказал Сан. – В поселении приближается день великой жертвы, и я думаю… нет, я уверен, что в этот раз жертвой станет мой лучший… – от волнения Уён запнулся, переводя дыхание. – Мой единственный друг. И я хотел бы попросить тебя забрать меня вместо него. – Забрать тебя? Вместо него? – четко разделяя каждое слово повторило божество. В его голосе слышалась неподдельная насмешка. – И что бы это могло значить? – Ну, – Уён кашлянул, – Каждый год из поселения сюда отправляют одного юношу или девушку в качестве дара тебе, чтобы ты, вроде как, был милостив и оставил их в покое. Уён смотрел на свои руки, когда говорил, и поэтому не мог видеть, как дернулись желваки на плотно стиснутой челюсти Сана. При этом лицо божества, которое было темнее грозовой тучи, выражало даже не злость, а какое-то горькое разочарование. – Совсем скоро настанет этот день, и теперь жертвой станет мой друг, – осторожно продолжил Уён, – Поэтому, если это возможно, я хотел бы попросить тебя забрать меня, мою душу или что тебе еще нужно, вместо него. Ты же так это делаешь? Он замолк, не осмеливаясь поднять голову. После таких-то слов он уж точно попрощается с жизнью. Повисло напряженное молчание. Осторожно взглянув на Сана, Уён увидел, как сияние вокруг него сгустилось, образуя пульсирующий мерцающий кокон. Он подумал, что именно так могло бы во плоти выглядеть кипящее в груди раздражение. Сан качнул головой и затем резко выдохнул сквозь зубы: – Какая чушь! Сияние полыхнуло резким светом, обдав Уёна жаром. Глубоко в земле под ногами прокатилась волна рокочущего гула. Где-то за лесом с гнетущим карканьем взлетела потревоженная стая ворон. Божество Горы было уязвлено и расстроено до глубины своей сущности. От страха Уён попятился и, неловко взмахнув руками, оступился на выщербленном камне в полу. Прежде чем он рухнул назад, его за плечи подхватили сильные руки. Сан снова в одно мгновение оказался рядом с ним. Уён торопливо вскочил на ноги, и Сан тут же убрал руки. Даже через одежду чужие ладони показались горячими. – Прости. Я не должен был срываться, – тихо проговорил Сан, оборачиваясь и отходя в сторону. Он вздохнул и потер переносицу, теперь выглядя почти уставшим. – Конечно, нет. Я так не делаю, – помолчав и пнув в сторону небольшой камушек, снова подал голос Сан. – Я не забрал ни одной души ради собственного блага. Уён сдвинул брови и в замешательстве уставился на него. Божество подняло на него тяжелый взгляд и усмехнулось. – Видишь ли, Уён, – медленно продолжил Сан. – Я не какой-то второсортный божок лесного пенька, который существует лишь за счет подношений, которые люди оставляют на нем; и не распутный инкуб, который высасывает из людей силы и души до последней капли, только чтобы самому благоденствовать. Он поднялся и снова медленным шагом двинулся по храму, внимательным взглядом обводя стены. Уён помалкивал. Мягко говоря, он был в замешательстве. Пальцы божества осторожно дотронулись до одного выступающего камня, но даже не от такого легкого прикосновения тот сорвался с места, на котором находился столетиями, и с оглушающим в вечерней тишине грохотом повалился на заросший травой пол, увлекая за собой несколько струек песка. От неожиданности Уён вздрогнул. Сан скривил уголок губ. – Я – Божество этой Горы, я и есть эта Гора. Сам посуди, зачем мне это нужно? Ты проделал весь путь сюда от самого подножья, ты видел мое величие, так скажи мне, человек, зачем мне ваши жизни? – в голосе Сана теперь сквозила грусть. – Я принимаю благодарные подношения, а не жертвы, и нужна мне вера, а не страх, Уён. Он со вздохом обернулся, присел на край алтаря и чуть сгорбился, опустив плечи. Даже свечение вокруг него стало почти незаметным, и Уён подумал, что в этот момент он выглядел почти как обычный человек, который просто сильно устал. – Конечно, я давно мог сам догадаться, – с досадой вздохнул он. – Однако, я почему-то продолжал убеждать себя в обратном. Ты видишь, в каком состоянии этот храм? – Сан коротким взмахом руки обвел руины вокруг. – Разве чтящие свое божество смертные позволили ли бы святыне прийти в такое запущение? Позволил бы я сам храму быть в таком состоянии, если бы это место хоть что-то значило для меня, да и для самих людей? Он вскинул на Уёна пронзительно светящиеся в полумраке глаза, несколько мгновений помолчал и, тихо усмехнувшись, ответил сам себе: – Конечно же, нет. Я догадывался, что в них уже давно не осталось веры. Но они продолжали приходить ко мне. Редко, но все же приходили. И каждый, как на подбор, говорил, что пришел сюда за смертью. Пришел, чтобы отдать мне свою душу. И я действительно это чувствовал – их готовность распрощался с жизнью, но помимо этого из раза в раз я чувствовал в их душах лишь страх и горечь. Я не просил этого ни у одного из них, Уён, понимаешь? Я бы никогда так не поступил. Но разве я мог отказать их просьбам? Я сам продолжал верить в их искренность, в то время как они в меня верить давно уже перестали. Чхве Сан закончил свою исповедь и удрученно замолчал. Уён почувствовал, что у него закружилась голова и сделал несколько шагов в сторону, в полумраке, нащупывая и опираясь на шершавую стену храма. Открывшаяся правда буквально физически сбивала с ног. – Это очень печально, – все же смог проговорить он, испытывая необходимость сказать в ответ хоть что-то. – Я не думал, что дела обстоят именно так. Мне жаль, Сан. Уён несмело приподнял голову, и тут же снова отвел глаза – Сан смотрел на него внимательно, словно заглядывал в самую душу. – Наверное, впервые в истории мироздания смертный сочувствует божеству, – с горькой усмешкой ответил он. – Неужели я настолько жалок? – Вовсе нет, – торопливо возразил Уён. – Просто это то, что делают люди. Сан снова тяжело вздохнул и с силой провел ладонями по лицу. Благодаря золотистому свечению, Уён мог видеть его лицо в полумраке, и, взглянув на него еще раз, он понял, что божество еще не закончило. – Что же касается твоего друга, – Сан задумчиво поджал губы и стоял так несколько секунд, а затем тихо проговорил, – Боюсь, я не смогу помочь ему. Прости. В груди у Уёна что-то рухнуло. В ушах засвистело. – Как? – одними губами прошептал он. Весь воздух пропал из легких. Если бы он сейчас не опирался на стену, он бы точно рухнул на пол. – Но почему? Я же уже здесь! Отчаяние накатило бурной волной. Сан же, напротив, будто бы взял себя в руки. Он поднялся с алтаря и, элегантно одернув полу одежды, продолжил: – Проблема совершенно не в том, что мне нужна его или твоя душа, как ты уже мог понять. Она именно в том, что ты уже здесь, а он нет. – Я ничего не понимаю, – жалобно простонал Уён. – Я говорю о том, что твой друг просто может не суметь дойти сюда, – спокойно пояснил Сан. – Как и множество других несчастных, которые распрощались с жизнью, так и не добравшись до храма. Они отправлялись сюда каждый год, но за последние полвека до вершины доходили лишь единицы. – И ты никак не мог их спасти? Ты же знал, что так много людей погибает, – перебил его Уён. Божество лишь тихо хмыкнуло. – Это не в моих силах. – А в чьих же? Как ты мог позволять людям умирать здесь? Ты же и есть эта Гора! – все распалялся Уён. Глаза Сана блеснули в полумраке. Человеческие страстные порывы вызывали улыбку. – Невозможно дойти до храма телом, если твоя душа темна и жестока, – нараспев протянул он. – Утратив веру, даже не в меня, а хоть во что-то, их души совершенно очерствели. Не в моей власти оживить то, что мертво, Уён. Поэтому, если твой друг сможет дойти сюда, я, конечно же, откликнусь и не трону его, но до тех пор я мало что смогу сделать. Уён удрученно опустил голову. Конечно же, он верил в Ёсана. Но также он знал, что, насколько прекрасной была душа его друга, настолько же хрупким было и его тело. – Знаешь, Уён, я хотел у тебя кое-что спросить, – вдруг выдернул его из своих печальных мыслей Сан. Тот встрепенулся и поднял глаза от пола. Сан не спеша подошел к нему и продолжил: – Чего бы ты хотел сам? Ты столько говорил о других: о поселении, о друге, но я не услышал того, что желает твоя душа. Не для кого-либо еще, а для самого себя? На мгновение Уёну показалось, что он легко сможет ответить на этот вопрос – он всегда мечтал вырваться из цепких лап поселения, навсегда покинуть его, но вот он сделал это. И… что дальше? Вопрос поставил в тупик, и какое-то время он задумчиво молчал. – Свободы, – смущаясь, тихо ответил он, наконец. – Я бы хотел просто быть свободным. Сан посмотрел на него очень внимательно, немного поразмыслил, а затем протянул к нему раскрытую ладонь. – Позволь мне проверить кое-что, – попросил он. – Дай мне свою руку. Уён на несколько мгновений замешкался, не понимая, к чему это идет, но все же послушно подчинился, вытягивая вперед ладонь. Кожа коснулась кожи. Рука божества оказалась мягкой и горячей. Рука как рука, очень даже человеческая. Однако спустя пару секунд, в том месте, где их пальцы соприкасались, следом за теплом кожи Уён почувствовал какое-то новое ощущение. Будто через их ладони бежали разряды тока, но не причиняли ему совершенно никакой боли. От удивления, он всё-таки инстинктивно отдернул руку, но Сан уже разжал пальцы и без сопротивления выпустил ее. – Невероятно, – выдохнул он. – О чем ты? – настороженно поинтересовался Уён, недоверчиво рассматривая свои пальцы. – Твоя энергия – она… – Сан даже не сразу подобрал слова. – Живая. Я никогда не встречал такой у людей, даже в те времена, когда они искренне мне поклонялись. – Это чýдно слышать, но что это значит? – поинтересовался Уён, сбитый с толку. Сан только усмехнулся себе под нос. – Позволь показать кое-что, – переводя тему попросил он, приподнимая подбородок. – Обещаю, тебе это должно понравится. Уён на мгновение засомневался, но все-таки кивнул. Сан прикрыл глаза и чуть качнул головой из стороны в сторону. Внезапный вздох ветра взъерошил волосы Уёна. Он удивлённо вскинул голову, наблюдая, как затрепетали листья на величественных деревьях вокруг. А ветер все усиливался. От очередного порыва с потолка храма посыпался песок. Ветер словно зазывал в причудливый танец, налетая одновременно со всех сторон, кружась и гудя в узких окнах. Уён неуютно поежился. – Не бойся, это я его позвал, – едва слышно за все нарастающим гулом проговорил Сан. Ветер завладел всем храмом. Свободно гулял через окна, резвился под куполом, выбивая из обваливающейся кладки маленькие камешки, безжалостно пригибал к земле кладбищенские заросли и выл все пронзительнее и пронзительнее. Густые тучи на небе прорвались и сквозь них забрезжил тусклый свет лунного серпа. Звук вовсе перестал походить на голос ветра. Уён сделал несколько шагов назад, упираясь лопатками в шершавую стену, и затаил дыхание, завороженно вслушиваясь. Причудливые завывания становились все протяжнее, пока не стали походить на что-то знакомое. Что-то пронзительное и тоскливое. Уён удивлённо вздохнул. Ветер, носившийся в развалинах старого здания, теперь звучал как духовой хор, словно несколько флейт и гобоев пытаются перекричать друг друга, невероятным образом складываясь в пронизывающую мелодию. Уён застыл на месте, вслушиваясь. Взгляд помимо воли упал на Сана. Тот стоял посреди храма, все так же прикрыв глаза и покачивая головой в такт только ему известной мелодии. Словно дирижер огромного причудливого оркестра, который сотворил ветер. Ветер пел. Неземной голос выводил какую-то тоскливую и пронзительную мелодию, заставляющую сердце трепетать и замирать следом. Уён слушал ее, как завороженный, и его собственная душа будто вторила этой песне ветра. Ему казалось, что он понимает ее: каждый звук и каждый вздох. Вскоре ветер стих, закончив свою песню. Уён медленно обернулся к Сану. – Ты можешь управлять ветром? – благоговейно прошептал он. Сан мягко улыбнулся. – Никто не может управлять ветром, Уён, – с теплотой в голосе пояснил он. – Ветер свободен. Всегда. Я лишь попросил его спеть для тебя. – Для меня? – Уён удивлённо вскинул брови. – Да, – улыбка стала шире и почему-то загадочнее. – Как и ты пел для него ранее. От внезапного осознания живот Уёна резко скрутило. – О, черт, ты это слышал? Мне жаль, я не думал, не хотел, – от смущения Уён прикусил губу, досадливо пряча глаза. – Не нужно, – Сан оказался на шаг ближе. От него веяло необычным спокойным теплом, словно этот промозглый вечер согревали лучи солнца, мерцающие из-за редких крон деревьев в перелеске. – Я слышал песни разных ветров и людей, но никогда не знал такой, как твоя, Уён. Она прекрасна. То, что я слышал, было прекрасно. Я бы многое отдал, чтобы слышать ее снова и снова. Он чуть помолчал и добавил: – И ты сам как этот ветер, Уён. Именно это я почувствовал, когда прикоснулся к твоей энергии, – Сан закончил фразу едва слышно. Это было странно. А еще приятно настолько, что не верилось. Хотелось с горечью усмехнуться на неудачную шутку. Уён почувствовал, как от смущения заливается краской, но все равно нашел в себе силы встретиться глазами с прямым взглядом Сана. Тот смотрел открыто и с такой искренностью, что не возникало и мысли, что он лукавит. – Спасибо, – шепнул Уён, снова пряча глаза. По его щеке словно скользнул теплый луч. Сердце трепетало. Было так странно, что хотелось закрыть руками лицо и убежать. Хотелось остаться и смотреть в глаза напротив. В эту промозглую осеннюю ночь хотелось подойти ближе и согреться под теплыми летними лучами. Сумерки окончательно опустились на разрушенный храм. Последние отсветы на небе уже давно потухли. Скоро ночь окончательно вступит в свои владения и на небе зазвенят яркие звезды. – Ты согласишься остаться со мной, Уён? – тихий шёпот почти у его уха, как нежный шелест листьев. Уён обернулся на голос, но Сан тут же снова ускользнул от его взгляда, оказавшись за другим плечом. – Что ты имеешь в виду? – Я знаю, как воплотить желание твоей души. Твое место здесь, Уён. Останься со мной. – А у меня есть выбор? Чужое присутствие рядом ощущалось почти физически на коже и под кожей. – Конечно, ты свободен выбирать свое будущее. Ты уже свободен. Уён снова повернул голову, но божество словно избегало его взгляда. – Ты предлагаешь это каждому человеку, который приходит к тебе? – едва не задыхаясь словами, прошептал он и развернулся обратно. И тут же лицом к лицу столкнулся с Саном, оказавшимся ближе, чем он мог ожидать. Уголок губ божества чуть дрогнул, то ли в насмешке, то ли от досады. – Нет, Уён, – внезапно Сан прозвучал очень серьезно. – Потому что «ко мне», пришел только ты. Остальные приходили лишь к своей смерти. Ты же уже являешься частью этого места, тебе нужно лишь дать согласие остаться, если, конечно, сочтешь нужным. Сознание Уёна металось в замешательстве. С одной стороны, предложение было странным, даже пугающим, но вот с другой… С другой – внутри только укреплялась необъяснимая уверенность, что то, о чем говорит Сан – правильно, хоть Уён этого даже не понимал. – Что со мной будет? – Ничего, я просто помогу твоей душе освободиться от человеческой боли и страданий, чтобы ты наконец стал собой. Настоящим собой, навсегда. – Если… – он нервно сглотнул, – Если я останусь с тобой. Если ты освободишь мою душу, – помедлив, Уён с надеждой поднял взгляд на Сана, – я смогу помочь Ёсану? Тот тепло улыбнулся. Их тела словно стали еще ближе. Уён ощущал на своей коже то ли чужое дыхание, то ли прикосновения золотистой ауры божества. – Я не могу этого знать, Уён. Однако, я точно могу сказать тебе, что ты сможешь сделать для этого все, что пожелаешь сам. Уён снова почувствовал прикосновение, но на этот раз более осязаемое и трепетно осторожное – широкая ладонь опустилась на его предплечье. Только тогда он заметил, что дрожит. Он зажмурился на мгновение. Вздох и шепот. – Хорошо. Я согласен. Он медленно открыл глаза, прямо глядя на Сана. Тот смотрел выжидающе и спокойно. – Только, пожалуйста, сделай так, чтобы мне не было больно. – Никогда, – тут же эхом отозвался тот. Он сделал шаг в сторону и галантным движением руки указал на алтарь. – Тогда попрошу тебя подойти туда. Не бойся, это не займет много времени, и я всегда буду рядом. Уён неосознанно льнул к поддерживающей его руке, поэтому те несколько шагов они сделали вместе. Когда пальцы коснулись гладкого каменного ложа, сердце Уёна застучало где-то в горле, сдавливая его подступающей паникой перед неизвестностью. – Просто приляг на него, ничего страшного, – подсказал ему на ухо Сан, будто читая его мысли. Больше не медля, Уён послушно присел на край алтаря и откинулся назад, но вместо ледяного холода камня под лопатками вдруг ощутил мягкое и бархатистое, словно пушистый мох, нагретый лучами щедрого летнего солнца. Он чуть поерзал, и медленно выдохнув, прикрыл глаза. – Ты точно уверен в своем решении? – раздался рядом голос божества. – Да, – не задумываясь, хрипло от волнения повторил Уён, сильнее смыкая веки. – Хорошо, – спокойно пробормотал Сан. А затем что-то начало происходить. Уён почувствовал, будто всего его тела одновременно коснулось нечто. Подобно прикосновению пальцев Сана ранее, эта сила безболезненными электрическими разрядами пробиралась под кожу, сводя с ума интенсивностью ощущений. Уёна била крупная дрожь. То ли наконец добрался вечерний холод, то ли сковывал страх. Он сжал кулаки и зажмурился так, что в уголках собрались соленые капли. В лицо вдруг дыхнуло тепло. Оно окружало медленно, осторожно, пока не сомкнулось сзади мягким толчком в затылок. – Уён? – вкрадчивый голос звучал участливо. – Открой глаза. Уён открывать глаз не хотел. Теперь, в плотном окружении колючего тепла, он был уверен, что его трясло именно от страха. Из уголка глаза сбежала одинокая капля. – Посмотри на меня, Чон Уён. Уже не просьба, а приказ, хоть и мягкий. Глаза будто распахнулись сами собой. Уён с удивлением огляделся. Посреди ночи словно снова выглянуло солнце. Его со всех сторон словно тонким шифоном окутывало сверкающее свечение, в которое окрашиваются белые облака на закате. Он в замешательстве перевел взгляд на Сана и замер. Глаза божества сияли таким же медовым золотом. – Не бойся, Уён, это скоро закончится. Губы Сана все еще шевелились, но голос словно звучал одновременно со всех сторон, отовсюду. Только сейчас Уён заметил, что из пальцев божества к его телу тянулись тонкие мерцающие нити. – Сан… – сдавленно выдохнул он, впиваясь ногтями в собственную кожу, чтобы не дернуться. – Сан, пожалуйста, я так не могу, мне страшно. Мир тут же снова послушно обрел привычные черты. Полуночное солнце снова закатилось. Золотое свечение медленно потухло, словно остывающий уголь, и окутывающие его сияющие лучи превратились в теплые ладони, осторожно плавающие по его предплечьям и спине. – Прости, – смущенно пробормотал Сан, опуская голову. – Я не хочу напугать тебя, Уён, просто мне необходимо касаться твоей энергии, чтобы забрать ее из этого тела и это… Он не договорил, склонив голову еще ниже, почти касаясь лбом его плеча. Лицо Сана было так близко. Нечеловечески красивое лицо и словно из мрамора высеченная скула. Уён наконец выдохнул, расслабляясь в его объятиях. К его измученному телу никогда не прикасались так. Он опустил голову Сану на плечо и, прикрыв глаза, чуть повернулся, слегка скользя носом по его шее. – Ты совсем замерз, – пробормотал тот, одной рукой обхватывая его за плечи, а другой находя и сжимая его действительно заледеневшие пальцы. Уён не удержался. Холодные пальцы другой руки скользнули по чужому подбородку, приподнимая его голову и разворачивая на себя. Сан чуть вздрогнул. Темные глаза сверкнули в сгустившихся сумерках. – Так касайся, – отчаянно прошептал Уён, и от пристального взгляда напротив у него перехватило дыхание. – Касайся меня, касайся моей энергии, души, всего, что тебе нужно. Так это может сработать? Сан внимательным взглядом проследил, как ладонь смертного уверенно скользнула на его обнаженную грудь. – Я бы хотел почувствовать тебя человеком. Хотя бы сейчас, в первый и последний раз, – Уён будто рассказывал ему сокровенный секрет. – Пожалуйста, можно? Сан замешкался. – Я бы с радостью, но, боюсь, я не знаю, как… Перебивая его бормотание, Уён резко подался вперед и порывисто обнял, прижимаясь к его груди. – А ты попробуй. Горячий шепот коснулся самого его уха, и древнее божество впервые ощутило, как затрепетало сердце в его человеческом теле. Он интуитивно потянулся в сторону ускользающего голоса. – Попробуй… Следующий выдох сорвался в самые его губы, а за ним догнал трепетный поцелуй. Нежная дрожь между переплетенными руками и объединившимися губами. По телу Уёна снова побежали электрические разряды, но на этот раз там, где чужие губы разбрасывали поцелуи на его шее, где широкие ладони гуляли по его плечам и спине, где плавными движениями встречались друг с другом бедра. Ночной воздух царапал обнаженную кожу холодом, резко контрастируя с горячим телом напротив. Дыхание предательски сбивалось, заставляя жадно ловить каждый вздох, путаясь и теряясь в собственных ощущениях, когда в теле все сильнее поднималась необузданная энергия. Кипучая волна наслаждения высвободилась и прокатилась вдоль позвоночника, заставляя покрытое испариной тело выгнуться, как натянутую тетиву лука. Твердые пальцы стали еще более ощутимыми на коже, словно проникая под нее, но Уён уже не чувствовал боли. Резкий вздох прямо напротив его губ, и он жадно ловил его, пытался украсть. – Сан… – с последним выдохом отчаянно прошептал Уён, пытаясь зацепиться за чужие плечи. Но пальцы уже не слушались. Тело стало неописуемо легким, а сознание чистым. Он почувствовал, как уплывает. Уплывает… – Я здесь, Уён-а. Я всегда буду здесь. У нас все получилось. Последняя вспышка угасающего сознания выхватила золотистые глаза напротив, а затем все погрузилось в блаженную темноту. Ночь окончательно вступила в свою власть. *** Темнота расступалась медленно, возвращая Уёну размытое ощущение реальности. Однако, оно было неописуемо странным. Внезапно раскрывшаяся полнота мира сбивала с толку. Будто он одновременно не чувствовал ничего, и чувствовал все вокруг – колышущуюся траву и изумрудные еловые лапы, сквозь которые брезжили первые лучи рассветного солнца, разваленную крышу храма, и за ней бесконечное нежно-голубое небо. Уён потянулся к нему и оно, словно по мановению, стало ближе и шире, заполняя собой все сущее вокруг. Уён обратил взгляд вниз и с удивлением увидел внизу далеко под собой и храм, и поляну и ели, с высоты казавшиеся одним величественно-бескрайним темным океаном. Теплое чувство колыхалось где-то рядом, будто внутри него самого, и Уён безошибочно понял его происхождение. – Как тебе твое новое воплощение? Слова Сана не прозвучали, но Уён их услышал прямо внутри своего сознания, и звонко рассмеялся. Теперь Уён все понял. Он был ветром. Порывистым и свободным. Бесконечно свободным. Он был одновременно всем и ничем, везде и нигде. А Сан был рядом с ним. И теперь так будет всегда, как свободные ветра вечно овевающие вершину великой горы. Уён смеялся. Молодой резвый ветер короткими порывами взъерошил макушки деревьев и скользнул вниз, сорвав с деревьев охапку листьев и потревожив ютящихся на ветках пичуг. Конечно, пройдет еще какое-то время, прежде чем Уён окончательно свыкнется со своим новым воплощением. Он будет носиться по высокому небу и скользить вдоль самой земли, нарушая величественный покой своей Горы. Зимой будет кружиться, играясь с метелями и вьюгами, восхищаясь хрустальному блеску белого снега. Как-то в один особенно морозный день, он все-таки сумеет подговорить Сана на одну «совершенно безобидную шалость». Когда в поселении ничего не будет предвещать беды, вдруг откуда ни возьмись рявкнет резкий ветер, а затем на него обрушится ужасная снежная буря, сметая все на своем пути. Сама земля под поселением загудит и задрожит так, будто пытается сбросить с себя людские дома, как собака пытается скинуть приставшие репьи. Конечно же, никто из жителей поселения не успеет даже выйти из своего дома, прежде чем все рухнет и будет погребено под беспросветным слоем снега, оставляя на месте целого поселения лишь сугробы. А ветер, хохоча, без всяких сожалений улетит обратно, обниматься с вершиной горы. Пройдет какое-то время и обязательно наступит лето. С жарким солнцем, отблескивающим в потоках горных ручьев, с шелестом свежих изумрудных листьев. И Уён будет частью всего этого – переплетется с душистым запахом цветов, разнося его по всей округе, бросится под крылья птицам, взмывая вместе с ними за облака, скользнет по кромке полей, всколыхнув моря трепетной ковыли. И тогда весь мир запоет вместе с ним, наполняя его теперь навечно свободную душу радостью и счастьем. А Гора так и продолжит стоять дальше, тихо радуясь шалостям своего Ветра. ///