Illumina Fantasia

Когда в замке Симболика ночь становилась особенно ясной, и звёзды укладывались в небесную спираль, точно дюжина бусин на нитке, Пардус — сказочник, чародей и хранитель фантазий — выходил из своей обсерватории и спускался туда, где память жила не в книгах, а в отражениях. Он отправлялся в Зал Зеркал. Это был не самый большой зал в замке — зато один из самых волшебных. Спрятанный в западном крыле, он был скрыт от большинства гостей, как потаённая мысль или заветное воспоминание. Пол в зале был выложен плитами в шахматном порядке — белыми, как первый снег, и терракотовыми, как персиковая кожура. На стенах зала выстраивались зеркала — каждое в своём изогнутом, затейливом, золотом обрамлении. Казалось, будто это не просто зеркала, а порталы в другие миры — они шептали, хранили секреты, ждали. Между зеркалами стояли колонны, закрученные, словно карамель, подпирая потолок с вырезанными на нём созвездиями. Сверху — багряные занавеси, тяжёлые, как сцена, вот-вот готовая разыграть новую пьесу. И над всем этим — люстры, подвешенные на длинных цепях, будто звёзды на тонких нитях. И именно здесь Пардус любил танцевать. Свою волшебную палочку он держал как партнёршу. И крутился. По кругу. Ещё. И ещё. Его мантия развевалась, колдуя складками в воздухе, а колокольчики на манжетах мягко раскачивались, создавая ритм в такт движению. И вдруг — палочка вспыхнула мягким, мерцающим голубым светом. — Наконец-то! — воскликнул Пардус, крутанувшись на пятках. — Следующая история дозрела! Он сделал ещё один круг, но тут же остановился, зажмурившись. — Ох, так долго ждал, что аж голова закружилась, — проворчал он весело, хлопнув себя по лбу. Но всё же поспешил к зеркалу в центре самой широкой стены. Оно было чуть больше остальных, и рама его была украшена резными звёздами и сияла будто кто-то вплёл туда настоящий лунный свет. Пардус направил на него палочку. — Illumina Fantasia! — произнёс он с улыбкой. Зеркало потускнело, как окно в пасмурный день. А затем на его поверхности начали появляться буквы — тонкие, искристые, как иней на стекле. Они складывались в строки, строки — в абзацы. И очень скоро зеркало стало страницей. Пардус усмехнулся — кому-то в никуда. И начал рассказывать…

₊˚ʚ ᗢ₊˚♔ ﾟ.

Давным-давно, в одном маленьком, но сильном королевстве, жил мальчик, мечтающий стать рыцарем. Звали его Чанбин. Он не был из знатной семьи, но в его руках было больше силы, чем у многих взрослых, а в груди — сердце, которое всегда било в сторону добра. С ранних лет Чанбин помогал тем, кто не мог постоять за себя. Он подбирал котят, вытаскивал соседских гусей из канав и никогда не давал в обиду ни младших, ни стариков. Люди его любили — не за силу, а за ту внутреннюю теплоту, что светилась в его глазах. На его десятый день рождения отец подарил ему деревянный меч. Он был прост — рукоять чуть грубая, но в руках Чанбина этот меч стал обещанием оберегать близких. С тех пор он больше не расставался с ним: упражнялся на лужайках, отбивал воображаемые атаки, отражал нападки ветра и дождинок. Он не просто дрался — он учился защищать. Но не просто так Чанбин тренировался. У него была мечта: однажды стать настоящим рыцарем в замке Симболика. Не ради славы. Не ради золотой брони. А ради того, чтобы защищать всех — и знакомых, и незнакомых. Чтобы однажды стоять на страже родины и знать, что ничего злого не пройдёт мимо него. Так и рос Чанбин, день за днём, год за годом, становясь крепче, внимательнее, добрее. И сила его не мерялась только руками — она мерялась поступками. Когда кто-то терялся в лесу — Чанбин находил. Когда старик не мог донести мешок — Чанбин подхватывал. Когда детям казалось, что монстр прячется под мостом — Чанбин шёл проверять. И даже если монстра там не было, он всё равно оставался на страже до самого рассвета. Ведь для страха не важны доказательства — важно, чтобы кто-то просто стоял рядом и создавал спокойствие. И однажды — настал день. День, когда Симболика — дворец сияющих башен, кудрявых лестниц и витражей, в которых запуталось утро, — приняла его в свои ряды. Ему исполнилось шестнадцать, и Чанбин поступил на службу. Родители не плакали, хотя пальцы матери подрагивали, когда она застёгивала ему плащ. — Оставайся таким же храбрым, сын, — шептала она. — И сохрани своё доброе сердце. Они стояли у каменной дороги, ведущей к замку. И солнце светило так ярко, будто само хотело благословить его путь. Однако в Симболике ничто не начиналось сразу. Даже рыцарство. Прежде чем юноше позволили взяться за стражу, ему предстояло пройти обучение. И не только в обращении с мечом или в умении различать шаги в темноте. Нет. Обучение касалось куда более тонких вещей — тех, что не тронешь руками, но которые прочно поселяются в мыслях. Будущим рыцарям рассказывали о короле. О его мудрости. О его заботе. О том, как много он сделал и как многое ещё сделает — если, конечно, его не предадут. Рассказывали, как велика честь стоять на страже такого правителя. Как именно от него зависят благополучие полей, чистота улиц, улыбки детей. А если в ком-то вдруг закрадывались сомнения — значит, этот кто-то подвергся пагубному влиянию. А значит… такой «кто-то» опасен. Чанбин сначала слушал с любопытством. Потом — с доверием. А потом слова стали привычным фоном. Они повторялись снова и снова, как песня, которую слышишь каждый день и однажды уже не можешь сказать, нравилась ли она тебе вначале — просто знаешь наизусть. Ему объяснили, что охранять дворец — это не просто ходить по коридорам. Это охранять порядок. Строить крепкие стены вокруг мира, чтобы в него не прокрались сомнения, неуверенность и… неправильные голоса. И если кто-то слишком громко спрашивает «почему?» — он, возможно, уже стал трещиной в броне спокойствия. А трещины, как известно, ломают даже самые прочные башни. Вначале у Чанбина возникали вопросы. Немного. Несмело. Но он быстро понял, что лучше — учиться. Лучше — внимать. И тогда хвалят. Тогда доверяют. Тогда дают больше ответственности. Он учился. Преуспевал. И когда ему исполнилось восемнадцать, он получил доспех — не деревянный, как в детстве, а настоящий. Гладкий, звонкий. В нём отражалось небо, если смотреть снизу вверх. На церемонии посвящения он произнёс клятву. Громко, чётко, как учили: Верность — безоговорочная. Преданность — бесконечная. Защита короля — ценой жизни. Его немного тревожило, что он не видел родителей так долго. Но ему говорили — они в безопасности. Потому что он служит. Потому что он охраняет короля. А король — охраняет всё. И с каждым днём Чанбин всё меньше думал о доме. Он стал стражем. А значит — частью механизма, который не задаёт вопросов. Только действует во благо родины. Каждое утро — построение. Каждый вечер — рапорт. Каждый шаг — под взглядом командира. И сердце билось ритмично — в такт шагам всей армии. Командующий распределял посты: кто-то шёл к западной галерее, кто-то — к складам, кто-то — на кухню. Лишь несколько десятков удостаивались дежурства на площади, среди народа. Но только те, кто давно служит. Кто доказал свою преданность. Кто ни разу не оступился. Кто не забыл, где правда. А самой великой честью в Симболике считалось — служить при самом короле. Не просто находиться рядом. А быть в том самом пространстве, где всё должно было быть безупречно: воздух — чище, слова — вывереннее, движения — точнее. Там, где даже мысль должна была быть прозрачной, как стекло, потому что ничто не должно бросать тень на свет Его Величества. — Сегодня ты патрулируешь восточный коридор на втором этаже, — сухо бросил командующий, не глядя в глаза. Распределение обязанностей всегда напоминало сортировку шахматных фигур. — Так точно, — отозвался Чанбин, в голосе ни дрожи, ни сомнения. Он шёл к посту уверенно, привычно. В восточном крыле всегда было тихо: стены там глушили даже шаги, а окна выходили не на шумную площадь, а на внутренний сад, куда почти никто не заглядывал. В коридоре не было ничего необычного. Пара высоких окон, строгие гобелены с изображением побед прошлых веков, цветы в горшках, будто поставленные не по велению вкуса, а просто чтобы были. И одна картина. Почти в конце зала. С обеих сторон от неё — пустые доспехи. Никто не объяснял, зачем они там. Но никто и не спрашивал. В замке Симболика знали: если король решил — значит, правильно. Не нам судить. Картина… да. Вот что сбивало с толку. На ней был изображён юноша. Прекрасный. Слишком прекрасный, как для портрета. Он не казался живым — скорее, нереальным. Корона, словно вытканная из золота и звёздной пыли, покоилась на его голове, а по лицу стекали хрустальные цепочки, тонкие, как росинки на паутине. Всё в этом образе было слишком… завораживающе. Юноша с картины смотрел в зал прямо, но взгляд его был пуст, не выражая никаких эмоций. Чанбин заметил, что засмотрелся. Быстро отвёл глаза. Ему положено стоять тут. Смотреть. Охранять. Не думать. Он вернулся к привычному наблюдению: пыль на полу, статичные тени, ритм дыхания. Так прошёл почти весь день. Но когда вечерний свет скользнул по мрамору пола, расплескавшись о стены, и коснулся краешка рамы картины, снова что-то потянуло взгляд Чанбина. Он посмотрел. И тогда… — Пялиться не очень прилично, — раздался голос. Холодок пробежал по позвоночнику. Строгий, но не злой. А в самом тоне — весёлое посверкивание, как у зеркал, когда они шепчутся. — Кто здесь? — мгновенно отозвался Чанбин, выхватывая меч. Голос был чёткий, решительный. — Никто не посмеет причинить вред Его Величеству! — Ох… какие мы нынче грозные, — усмехнулся голос. — Ты полдня глазел на меня, а даже не знаешь, кто я? Обидно. Чанбин вскинул меч и шагнул ближе. Глаза — на картину. Пальцы — крепко на рукояти. И только тогда заметил: губы на портрете… шевелятся. — Это невозможно… — пробормотал он, но меч пока не опустил. — Возможно, возможно, — миролюбиво откликнулся юноша с картины. — Просто не всегда удобно. Я говорить могу только на закате и в ночь полнолуния. Так что весь день вынужден был терпеть твои взгляды, без возможности даже прикрикнуть. Чанбин нахмурился. Он чувствовал подвох — слишком уж неправдоподобно всё звучало. — Кто ты? — спросил он, не убирая клинка. — Ох, точно грубиян. Меня зовут Хёнджин. Может, слышал? — Нет, не слышал. А должен был? — Видимо, не должен, — с притворным разочарованием вздохнул Хёнджин. — Хотя конечно… если бы у вас на уроках рассказывали о чём-то кроме величия короля, может, и знал бы. Но, ладно. Не твоя вина. Чанбин сжал зубы. Он не знал, что с этим юношей — даже не с человеком, с рисунком — делать. За такие слова в сторону Его Величества стоило бы лишить головы, но как это сделать с картиной? — Не стоит так свирепо на меня смотреть, — продолжал Хёнджин, слегка склонив голову вбок. Казалось, он развлекался. Будто это не восточный коридор замка, а вечер в оранжерее, где можно позволить себе немного кокетства. — Я всё равно никуда не денусь. Картина — не лучший способ сбежать из замка. Уж поверь. — Ох, я не надеюсь на твой побег, — сухо отозвался Чанбин. — Как раз наоборот. За такие слова о Его Величестве тебе бы голову с плеч. — Жестоко, — вздохнул Хёнджин, но в голосе его звенело хихиканье, как хрустальная подвеска на сквозняке. — И как ты отрубишь голову картине, а? А главное — поспеши. Солнце вот-вот сядет — и я исчезну. Быть может, увидимся ещё, грубиян. И точно — последние лучи закатного солнца скользнули по мрамору, дрогнули на раме и юноша в картине вновь застыл. Лицо обрело прежнюю неподвижность: губы замкнулись, взгляд застыл. Всё вернулось к тому, каким было до заката. Как будто ничего не происходило. Чанбин ещё раз внимательно оглядел коридор, проверяя каждый угол, каждый отблеск на щите доспехов. Затем наконец опустил меч и вложил его обратно в ножны. Лицо его было строгое, но в движениях сквозила едва уловимая тревога — не страх, нет. А ощущение, будто в пазл проник неправильный фрагмент и теперь всё собирается чуть криво. Он знал, что должен доложить о произошедшем. Когда его сменил рыцарь ночной дежурной смены, Чанбин не медлил. Направился прямиком к командиру. Тот сидел за высоким дубовым столом, заваленным бумагами, пергаментами и восковыми печатями. Писал что-то, не отрываясь ни на минуту. — Сэр, я бы хотел доложить о чём-то необычном, — начал Чанбин, встав по стойке смирно. — Говори, — коротко бросил командир, не поднимая глаз. — В коридоре второго этажа, в восточном крыле, висит картина. Сегодня, на закате, человек, изображённый на ней, говорил. Тишина. Только скрип пера, впитывающего чёрнила. — Я понял, — спокойно отозвался командир, всё ещё не взглянув на Чанбина. — Простите, но… — Чанбин на мгновение замялся. — Если это опасно? Если это может угрожать Его Величеству? — Я сказал, я понял, — на этот раз командир поднял взгляд. Взгляд был тяжёлый, как плита на крышке сундука. — Я решу этот вопрос. Завтра у тебя служба. Иди. Чанбин молча кивнул. Поклонился. И вышел. Он был уверен, что поступил правильно. Что сообщил о непорядке. Что помог королю. А значит — помог всему королевству. В ту ночь он спал спокойно. А утром — новый приказ. Новое задание. Спустя несколько недель службы Чанбина отправили патрулировать в город. О, это было честью. Не для всех — для лучших. Для тех, кто заслужил доверие. Ему не сказали, за что именно. Но Чанбин догадывался сам. Наверное, это потому что он вовремя сообщил о странной картине, которая, возможно, действительно была опасна. И он гордился своим поступком. Чанбин не выходил за пределы дворца уже много лет, не видел улиц и лиц простых горожан. Ему было интересно посмотреть на них и увидеть в их глазах радость и благодарность рыцарям за защиту и королю за мудрое правление. Правда, реальность оказалась слегка иной. В первый же день службы в городе он заметил странность — но не такую, которую бы сразу назвал тревожной. Просто мелочь. Люди, завидев рыцарей, будто немного меняли маршрут. Не грубо, не резко — нет. Просто словно бы невзначай отходили на шаг в сторону — два. Иногда — и на целых пять. Словно перед ними не люди в доспехах, а старые памятники с табличкой «не подходить близко». А ещё — взгляды. Быстрые, короткие, брошенные через плечо. Как будто в людях жило ожидание… словно хотели сказать что-то, но боялись. Но Чанбин не придал этому значения. Он подумал, что люди просто не хотят мешать. Не желают отвлекать рыцарей от службы. В конце концов, тишина — признак порядка. Так ведь говорили во времена обучения. Прошли дни. Служба шла своим чередом. Чанбин то патрулировал дворец, то возвращался в город. Иногда охранял ворота. Иногда вёл дежурство в саду. Всё как и должно быть. Спокойно. Ровно. А потом — снова отправили в восточное крыло на второй этаж. Ни одна черта на его лице не дрогнула. Он был уверен: если командир сказал, что вопрос с говорящей картиной будет решён — значит, уже решён. Командиры ведь не лгут. Их мантии гладко выглажены, и усы подстрижены чётко — а значит, слова их ровные и чистые, как витражи в тронном зале. Коридор встретил его в точности таким же, как прежде. Те же стены. Те же цветы в горшках. И та же картина с доспехами по бокам. Словно время, по какому-то капризу, решило сделать круг. Всё было спокойно. Без происшествий. Тишина стояла чистая, как забытая мелодия. Но только до тех пор, пока солнце не начало клониться к горизонту. И тогда — снова. Голос. Тот же. Всё с той же насмешкой, в которой угадывались и скука, и веселье, и может быть… некое предвкушение. — Не думал, что снова увижу тебя, грубиян. Чанбин вздрогнул. В долю секунды меч снова оказался в руке, направлен прямо в раму. — Во-первых, у меня есть имя, — произнёс он строго. — Я Чанбин. Во-вторых, почему ты всё ещё здесь? Я сообщил о тебе командиру. На этот раз он ждал угроз, насмешек… может, даже волшебной атаки. Но не ждал… смеха. Хрустального, звонкого, обидно лёгкого. — Как мило. Ты обо мне рассказал, — отозвался Хёнджин, откидываясь будто бы на спинку невидимого кресла. — Тогда позволь и мне кое-что поведать. Меня никто не тронет. И знаешь почему? Чанбин не ответил, лишь вскинул бровь, ожидая продолжения. — Потому что я — старший брат вашего нынешнего короля. И наследник престола по праву рождения. — Хёнджин приподнял бровь, будто бросая вызов. — Но он удерживает меня здесь. Внутри этой картины. С помощью магии, тёмной и липкой, как пролитое чернило. Он боится, что я вернусь и заберу трон. — Бред, — процедил Чанбин. — Называй, как хочешь. — Хёнджин лишь пожал плечами, будто в этой игре давно и знал, что не убедит соперника с первого хода. — Посмотри на мою корону. Видишь жемчужину в центре? Он указал на сияющий камень — мягкий свет исходил из него, будто свет фонаря, что никогда не гаснет. — Это не просто украшение. Это — жемчужина королей. Она сама выбирает, кому принадлежать. Её невозможно отнять или подделать. Она только передаётся по наследству к достойному правителю. И только по воле самой жемчужины. Чанбин хмурился, не желая верить в эту историю. — Но Его Величество уже король. Зачем ему… отнимать? — А ты присмотрись как-нибудь. — голос Хёнджина стал мягче. — Без неё король — не более чем фигура на пьедестале. А народ, оставшийся без истинного покровителя… со временем начнёт чахнуть. Последние лучи солнца упали на раму. И в тот же миг Хёнджин вновь застыл. Замолчал. И снова стал просто картиной. Чанбин медленно опустил меч. Спрятал его в ножны. И выдохнул — слишком долго держал воздух в груди. Слова Хёнджина звучали как насмешка — слишком дерзкие, слишком неправдоподобные, чтобы к ним прислушаться. И всё же… в этот раз он ничего не сказал командиру. Не потому, что испугался — Чанбин не знал такого слова. Просто… не захотел. Он бы и сам не объяснил, зачем. Но что-то после этого разговора изменилось. “Чахнущий народ…” Слово заело. Заело и больше не уходило. Сначала он только отмахнулся: глупости, клевета, провокация. Разве может народ страдать, если его верно охраняют? Разве плохо там, где порядок и закон? Он же служит. Он — и сотни таких же, как он. Каждый день, не жалея сил. Ради всех. Разве этого недостаточно? Во время следующей смены на площади Чанбин присмотрелся. Люди не приближались. Обходили стороной. Опускали глаза, когда он проходил мимо. Никто не улыбался. Никто не здоровался. Даже дети — те самые, что обычно тянутся к героическим доспехам, — стояли за спинами родителей, как будто прятались. Чанбин снова решил, что это — из уважения. Или страха перед оружием. Впрочем, так, наверное, и должно быть. Он шагал дальше. Пока одно воспоминание не всплыло, будто пузырь на поверхности застоявшейся воды. Он. Совсем маленький. Лето. Площадь. Перед ним — высокий рыцарь с синим плащом. Чанбин тянет руку, спрашивает про меч. Рыцарь отвечает. Улыбается. Даже даёт потрогать рукоять. И никто тогда не боялся. И вдруг, как по команде, распахнулась ещё одна дверь в голове. И за ней — лица. Сотни лиц. Знакомых. Родных. Почему же они исчезли из памяти? Почему так долго он о них не думал? И тогда… он увидел её. Мама. Она шла по улице медленно, будто ноги были каменными. Одежда её была выцветшей, взгляд — потухшим. Она взглянула на него. Узнала. Но не улыбнулась. Не поздоровалась. Только… посмотрела. И в этом взгляде было всё: боль, страх и усталость, ставшая второй кожей. “Почему же я… забыл?” — пронеслось в его голове. А потом — ещё лица. Ещё глаза. Он узнавал всё больше лиц на улице. Десятки лиц отзывались в памяти. Люди, которых он знал. Смеялся с ними. Дружил в детстве. Он стоял, как воск среди огня. Всё расплывалось. Плавилось. Смывалось. И тогда Чанбин сделал то, чего прежде никогда бы не позволил себе даже помыслить. Ночью он прокрался в кабинет командира. Там, на столе, среди расписаний и списков — он вписал своё имя. Назначил себя на смену через неделю. Восточное крыло. Второй этаж. От заката до рассвета. К счастью, командир не заподозрил подвоха. Лишь коротко кивнул, протянул расписание, как и всегда — и отпустил Чанбина на вечернее дежурство. А рыцарь, не теряя времени, почти бегом направился в восточное крыло, отпуская рыцаря дневной смены на отдых. Солнце уже касалось горизонта. Коридор был тихий, затенённый, будто сам готовился к встрече с чем-то… важным. Картина висела на том же месте. Корона в отблеске золота. Улыбка — как будто всё такая же дразнящая. — Ну что ж… давай поговорим, — выдохнул Чанбин, останавливаясь вплотную. Он не знал, что именно хочет услышать. Но знал — это важно. Пару мгновений — и юноша на полотне зашевелился, как будто просыпаясь после долгого сна. — И тебе добрый вечер, — с ленивой, чуть театральной грацией отозвался Хёнджин. Потянулся, хмыкнул. — Рад, что ты пришёл. Не думал, что ты будешь так сильно ко мне рваться. — У нас мало времени, — серьёзно начал Чанбин. — Скажи… как давно ты в этой картине? — Не волнуйся. Сегодня полнолуние. А значит, я останусь дольше, — Хёнджин откинул голову, взгляд его стал мягче. — Пять лет. Почти день в день. Чанбин прищурился, растерянно отвечая: — Так долго… — Ага, — протянул Хёнджин, качнув головой, как будто сидел не внутри рамы, а на краю фонтана. — Когда наш отец заболел, мой брат сильно испугался. Боялся, что Жемчужина выберет не его, а меня. Вот и решил спрятать меня туда, где, как ему казалось, её свет не достанет. В картину. Он сказал это легко, почти без обиды. Как будто всё давно прошло. Но Чанбин всё равно нахмурился. — Но ты же сам говорил, что Жемчужина у тебя… — Так и есть, — с улыбкой кивнул Хёнджин. — Потому что свет Жемчужины не так просто остановить. Он доходит туда, куда никакая тень не дотянется. Даже сюда смогла пробраться, потому что свет истины ничем не потушить. И именно благодаря ей я могу с тобой говорить, когда природа совершает переход: закат, рассвет, полная луна. В такие моменты тёмные чары становятся рыхлыми… как лёд весной. Он на мгновение замолчал, глядя в глаза Чанбину. — Но, кажется, не только мои чары треснули. В тебе ведь… что-то изменилось? Чанбин кивнул не сразу. Медленно, словно сам себе в этом признавался: — Я стал замечать… что люди боятся нас. А потом… я вдруг понял, что едва помню лица родителей. Как будто кто-то стёр их. — Вот оно как, — тихо выдохнул Хёнджин. Он выглядел не удивлённым, а… внимательным. — Значит, чары действительно начали спадать. Я кое-что заметил, пока сидел тут и наблюдал за патрульными. Все вы, рыцари, под проклятием забвения. Всё, что было твоим — имя, воспоминания, мечты — спрятано, словно под железной крышкой. А сверху пишут новую личность. “Верный.” “Послушный.” “Без тени сомнения.” Пустая книга, в которую удобно вписывать приказы. Он опустил взгляд, а затем снова поднял — и уже с мягкой улыбкой: — А ты вдруг начал вспоминать. Значит, в тебе осталось что-то, что нельзя переписать. — Почему? — тихо спросил Чанбин. — Почему именно я?.. — Потому что ты поверил мне в тот день, — щёлкнув пальцами ответил Хёнджин. — Хоть ты и не показал этого, но ты явно поверил моей истории. Я даже польщён. Чанбин ничего не сказал. Только смотрел — в глаза, в улыбку, в шевелящуюся линию губ, что больше не казалась просто краской. — Дай руку, — сказал Хёнджин, и ладонь его легла на поверхность картины. Чанбин потянулся, сам не зная, зачем. И в тот же миг пальцы — холодные, но живые — сомкнулись на его запястье. Рыцарь вздрогнул, но не испугался. А потом — что-то переминилось. В воздухе, в стенах, в самой ткани холста. Хлопок — не громкий, но звонкий, отскакивающий от стен. И из рамы, точно вспархивая, вылетел кто-то лёгкий, но настоящий. Хёнджин упал прямо в объятия Чанбина, и тот машинально подхватил его, не дав упасть. — У тебя правда доброе сердце, — сказал Хёнджин уже вживую, хватаясь руками за плечи Чанбина, удерживая равновесие. — Если бы не оно… я бы не выбрался. Он посмотрел в лицо рыцарю. Тот всё ещё молчал. Только держал крепче. И тогда Хёнджин улыбнулся — и потянулся ближе. Их губы встретились в поцелуе: тихом, нерешительном… но настоящем. А в глубине пустой рамы, где прежде было заклятие, теперь отражалась только пустота. Тёмная магия ослабла, создавая брешь в стене нелегитимного короля, через которую люди вскоре увидят правду и не забудут больше, кто они такие. Тот, кто помнит о доброте в сердце, всегда найдёт выход.

₊˚ʚ ᗢ₊˚♔ ﾟ.

Пардус откинулся назад, аккуратно взмахнув палочкой в воздухе, и буквы на зеркале медленно потускнели, растворяясь в синем свечении. — Вот так, мои маленькие, — сказал он, поправляя шляпу, — и заканчивается вторая история. Хотя, если подумать… настоящие сказки ведь никогда по-настоящему не заканчиваются.

₊˚ʚ ᗢ₊˚♔ ﾟ.

Хёнджин нависал над Чанбином, их губы вновь и вновь сплетались в поцелуях — с привкусом хмельного пива и долгого ожидания. Тяжёлое дыхание, спутанные волосы, тихий полумрак гостиничного номера. Всё казалось немного нереальным, как будто границы сна и реальности стерлись. Ещё утром Хёнджин отправился в музей пива с Сынмином и Чонином. Возможно, чуть перебрал — не настолько, чтобы потерять контроль, но достаточно, чтобы в его походке поселилась лёгкая неустойчивость. Именно в таком состоянии он вернулся, и именно тогда Чанбин встретил его у дверей, подставив плечо. Просто — чтобы помочь дойти и не упасть. Дорога до номера заняла всего пару минут. Внутри пахло свежей постелью, и над самой кроватью висела картина — рыцарский турнир на фоне закатного неба. Хёнджин и Чанбин бросили на неё беглый взгляд. Переглянулись. И в ту же секунду — поцелуй. Необдуманный, импульсивный. Хёнджин не удержался и упал, потянув Чанбина за собой на кровать. Но Чанбин не отстранился. Только сильнее прижал его к себе, обняв за талию. — Я скрывал это, — прошептал Хёнджин, касаясь лбом его лба. — Но я влюблён в тебя, хён. Ещё с тех пор, как мы стали жить вместе. Мне с тобой… спокойно. И радостно. И… Он бы, возможно, продолжил. Но Чанбин накрыл его губы поцелуем. — Я тоже давно влюблён в тебя, Джинни, — выдохнул он, когда воздух всё же понадобился. И больше не было нужды в словах. Поцелуи стали ответом на всё — на признания, на ожидания, на то, что раньше пряталось между строк. Отныне те самые шутки о жизни новобрачных, звучавшие между делом, вдруг перестали быть просто шутками. Теперь оба знали правду о чувствах друг друга.